Мужество жить (джен)

«Поскольку истинное чувство причастности возникает только тогда, когда мы представляем миру подлинное, несовершенное «я», наше чувство причастности никогда не может превышать уровень нашего самопринятия». ~ Доктор. Брене Браун

Если за последние несколько месяцев и была неделя, которую Северус хотел бы прожить не спеша, то это была первая неделя июля. Ему и так было о чем подумать в связи с предстоящим в субботу званым ужином Ордена, да еще и работы хватало по горло — до срока сдачи финансового плана Хогвартса оставалось всего две недели, — и ему нужно было втиснуть все это между абсурдным количеством встреч. Казалось, каждый текущий вопрос требовал от него особого внимания: в понедельник он встретился со своим адвокатом, во вторник у него был предварительный прием у магловского врача, а затем после работы он встретился с Аркадией. Еще одна встреча с ней была назначена на четверг, а на пятницу — прием у Кестл, и зельевар понимал, что придется работать вплоть до самого момента, как в субботу придет пора отправляться на ужин.

Он пытался поддерживать свое настроение, сосредотачиваясь на положительных моментах, которых было довольно много. В хирургическом отделении он встретился с медсестрой, которая проверила его вес, общее состояние здоровья и историю болезни, (к которой он с неохотой применил заклинание «Конфундус», так как вряд ли смог бы объяснить то, что ему сделали прививку от драконьей оспы, но не от гепатита B), и ему назначили прием к врачу на следующую пятницу. Это пересекалось со сроком сдачи школьного бюджета, но он был уверен, что сумеет уложиться. Адвокат, которого нашли для него Малфои, производила впечатление компетентного специалиста и была уверена, что нескольких выдержек из книги Скитер вполне достаточно для судебного дела. Они пообсуждали, стоит ли включить в иск некоторые статьи репортёрши, опубликованные в «Пророке», чтобы добиться более крупной компенсации, но Северус оставил решение этого вопроса на усмотрение Люциуса и Нарциссы, которые имели богатый опыт в области магического права.

Вчерашняя сессия с Аркадией тоже прошла успешно, если учитывать достигнутый ими прогресс. Большую часть времени они обсуждали Поттера, отрабатывая успокаивающие техники, которые помогут ему как во время ужина, так и во время сеанса ДПДГ, и психолог помогла ему разработать несколько стратегий на случай, если он почувствует себя перегруженным или не будет знать, как справиться с ситуацией. В частности, она предложила поделиться своими опасениями с Минервой, чтобы он мог рассчитывать на её помощь, и Северус согласился. Он ещё не пытался объяснить свои трудности коллегам, но понимал, что ему нужно это сделать, к тому же было бы приятно знать, что у него есть к кому обратиться, если с Поттером что-то пойдёт не так.

Но это не означало, что он ждал этого с нетерпением.

В любой обычный год первая неделя июля была бы праздником для сотрудников школы. Учебный год бы уже закончился, Хогвартс был бы закрыт, если не считать тех немногих преподавателей, которые оставались там на летние каникулы, а Северус вернулся бы в свой дом в Коукворте, готовясь провести там шесть недель до того момента, когда его снова ждали бы в школе. Обычно зельевар считал первую неделю летних каникул временем «восстановления»: он высыпался, принимал несколько горячих ванн, а если хотелось, то выходил поужинать в хорошем ресторане. Это было время, которое он отводил только для себя — время, которое он утратил с тех пор, как вернулся Волан-де-Морт, и его лето стало пронизано постоянными вызовами и страхом, что он может проговориться о своих истинных мыслях или привязанностях.

Северус все еще привыкал к тому, каково это — не использовать окклюменцию изо дня в день. У него всегда был дисциплинированный ум, но было странно, когда на поверхность всплывали мысли о темах, о которых в течение последних нескольких лет он вообще не осмеливался думать. Он все еще практиковал это умение, чтобы не утратить навыки, но Аркадия попросила его ограничить свои занятия окклюменцией только тренировками, и зельевар верил, что она знает лучше. Северус был экспертом в магических искусствах разума, но мало что знал о том, как они могут взаимодействовать с его расстройствами, и заметил, что чувствует себя по-другому, когда не закрывается. Он еще не был до конца уверен, как именно, но к тем частям его сознания, которые раньше были глубоко скрыты, теперь было легче получить доступ, и они влияли на его мысли сильнее, чем раньше.

Конечно, в данный момент большую часть его мыслей занимала необходимость завершить составление бюджетной сметы в срок. Северус не мог понять, как ему удалось справиться с этим в прошлом году — он и так чувствовал себя перегруженным всем, что сейчас происходило, но прошлый год был хуже во всех мыслимых отношениях. Ему пришлось изо всех сил стараться, чтобы закончить работу вовремя после падения Министерства, а затем привести школу в рабочее состояние, в то время, как каждый член персонала желал ему смерти. Всё это было настоящим кошмаром, а потом дела шли только хуже.

Однако воспоминания об этом ничуть не сделали эту неделю менее неприятной.

Северус добавил к смете приложение, в котором предлагалось создать фонд помощи студентам, зная, что значительная часть учеников потеряла родителей или опекунов в результате смерти, заключения в тюрьму или разлуки, но он опасался, что этого будет недостаточно. Даже если Министерство одобрит предложение, хватит ли им денег на учебники? На расходные материалы для зелий? А как быть с первокурсниками, которым нужны палочки? Большинство студентов, нуждающихся в помощи, были из Слизерина; он знал, что многие из его старших учеников теперь живут самостоятельно, отрекшиеся от семьи или оторванные от неё в силу обстоятельств. Война разделила его факультет надвое, и волшебное сообщество не так быстро спешило на помощь ребёнку, который потерял своих родителей из-за ареста Министерством, как тому, кто лишился их из-за Пожирателей смерти.

Независимо от ответа министерства, Северус был полон решимости обеспечить своих учеников всем, что им нужно для успеха. Это были его дети — он не позволит им лишиться будущего, даже если для этого придется самостоятельно добывать для них все необходимое.

Будучи главой Слизерина, он нес прямую ответственность за каждого ребенка, находящегося на его попечении, и понимал, насколько важно поддержать их сейчас, когда так многих из них бросили на произвол судьбы. Он не позволит им пойти по тому же пути, что и он сам, отчаянно ищущим наставника, которому они небезразличны. Кто бы обеспечил его, если бы он потерял родителей в детстве? Если бы он появился в Хогвартсе, не имея абсолютно ничего? В волшебном мире считалось, что семьи должны как-то обходиться сами, но зельевар прекрасно знал, каково это — когда у тебя семьи нет. Как быть тем ученикам, которые не унаследовали огромное состояние своих родителей? Не каждому сироте так повезло, как Гарри Поттеру. Он должен был позаботиться о детях, которым повезло меньше, как ради них самих, так и ради будущего.

Стук в дверь прервал его во время третьей переделки текста своего предложения, и Северус, удивленно подняв глаза, увидел просунувшуюся в дверь голову Филиуса.

— Пора ужинать. Если хочешь, спускайся.

— Уже? — Северус взглянул на сложные часы, стоящие на его столе, которые были непонятны большинству людей, не являющихся зельеварами, и со вздохом опустил перо, массируя виски от нарастающей головной боли. Он надеялся, что к этому времени закончит с большей частью сметы, но было трудно сосредоточиться, когда в голове крутилось столько мыслей.

— Наверное, тебе не помешает отдохнуть, — осторожно заметил Филиус, и Северус устало кивнул, признавая его правоту. Он задержался на мгновение, чтобы привести в порядок пергаменты, а затем последовал за профессором заклинаний в зал, и более быстрые шаги Филиуса отдавались эхом рядом с его собственными.

— Ты был очень занят на этой неделе, — заметил коллега зельевара, бросив на него несколько обеспокоенный взгляд, когда они начали спускаться по лестнице. — Ты вообще в порядке после всех этих поручений?

— Насколько это возможно. Кажется, все мои проблемы решили сойтись воедино, — буркнул Северус, стараясь не показывать своего раздражения. Он вряд ли мог повлиять на книгу Скитер или на избрание Кингсли, но подозревал, что для этих событий не существовало более неподходящего момента — разве что если бы они обрушились на него за неделю до начала семестра.

— Я могу чем-нибудь помочь? — профессор заклинаний поднял на него взгляд, и в его карих глазах читалась такая искренность, что Северус с трудом сдержал желание вздохнуть снова.

— Спасибо за заботу, Филиус, но большинство из них связано с моим здоровьем. Мне придется справляться самому. — Северус почти жалел, что не может попросить кого-нибудь из преподавателей пойти на ужин Ордена вместо него, либо вообще отклонить приглашение, но он задолжал Кингсли слишком много, чтобы отказаться. Единственный способ отвергнуть приглашение, не проявив невежливости, — это объяснить всему Ордену, что такое психическое заболевание, но он скорее предпочёл бы столкнуться с Поттером. Черт, он предпочел бы даже столкнуться с отрядом Пожирателей смерти. Одна только мысль о том, что придётся рассказать о своих проблемах всему преподавательскому составу, вызывала у него тошноту.

Ужин прошёл как обычно; он сидел между Филиусом и Минервой, которая уже строила планы по поводу Молли Уизли, чтобы члены Ордена приехали посмотреть на реставрационные работы, проведённые в Хогвартсе. Северус прислушивался к её болтовне, надеясь, что ему удастся устроить так, чтобы в тот день он отсутствовал, но точной даты пока не было назначено. Это была еще одна проблема, надвигающаяся в его ближайшем будущем.

К его удивлению, его подавленное настроение в последние несколько недель не осталось незамеченным для преподавателей. За прошедшие годы ему не раз приходилось слышать замечания о том, что он выглядит напряженным или унылым, и, конечно, его реакция на первый год обучения Поттера была встречена множеством критики, но он не мог вспомнить ни одного случая, когда так много его коллег интересовались его самочувствием. Помона, Поппи — и даже Аврора — в понедельник заглянули в его кабинет, чтобы спросить, не расстроен ли он чем-либо. Север ответил, что это не так, хотя сам не был полностью уверен, правда ли это. Его эмоции были слишком противоречивыми, чтобы их понять, а на этой неделе у него не было времени, чтобы побыть наедине с собой и разобраться в них. Как он полагал, плохое настроение было вызвано сочетанием стресса, дистимии и перегрузки мыслями, но он мало что мог сделать, чтобы смягчить эти факторы.

Пока остальные профессора беседовали, зельевар ковырялся в тарелке, обдумывая следующий раздел бюджетного плана, над которым ему предстояло работать, но, когда его коллеги начали расходиться, он остался сидеть на месте. Он понимал, что должен решить хотя бы одну из тех проблем, которых так боялся, и что откладывание этого вопроса только усугубит его стресс.

— Филиус, — произнес Северус, когда профессор заклинаний собрался спрыгнуть со стула, и тот замер. — Я хотел бы поговорить с тобой. И с вами тоже, — добавил он, обращаясь к Минерве и Помоне, которые тоже уже опустошили свои тарелки.

— Это срочно? — спросила директриса, и Северус слегка пожал плечами.

— Вы не обязаны присутствовать. Но я не собираюсь повторять все снова.

— Ладно, — проворчала она, но все же встала, бросив взгляд на группку, состоящую из Авроры, Септимы, Батшеды и Роланды, которые наблюдали в попытке понять, не следует ли им уйти. — Девочки, можете продолжать есть. Где ты хочешь поговорить, Северус?

— Где угодно.

Быстро договорившись воспользоваться кабинетом директрисы, они поднялись через башню больничного крыла. Минерва создала четыре стула перед своим столом, стерев тем самым границу статуса между ними, и Северус сел между ней и Филиусом, пока зачарованный чайник порхал вокруг, наполняя каждому по чашке чая из гибискуса, а Помона заняла стул напротив. Со времени правления Дамблдора, как и со времени его собственного, комната немного изменилась: различные таблички и награды Минервы теперь были выставлены в большом шкафу, стоящем рядом с огромным кошачьим деревом, а под портретами на стенах она повесила школьные знамена — по одному для каждого факультета.

— Этот разговор не для всех деканов, верно? — спросила Минерва, когда чайник снова опустился на столик, и Северус покачал головой.

— Нет. Я планирую со временем рассказать об этом всему персоналу, но подумал, что сначала проще будет объяснить это вам троим, — увидев их ожидающие взгляды, он почувствовал приступ беспокойства, но глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки, надеясь, что они поймут. — Не знаю, все ли вы в курсе, но с тех пор, как закончилась война, я прохожу курс лечения по одной из магловских медицинских дисциплин.

Помона и Филиус кивнули вместе с директрисой, что его не удивило; Минерва не умела хранить секреты, если ей четко не говорили, что это действительно тайна, а гриффиндорцы по своей природе не склонны скрывать подробности о себе.

— В последнее время большинство моих консультаций было посвящено лечению моего психического здоровья — области, которую маглы изучили досконально, и которой очень не хватает в волшебном мире. Поскольку до того, как я обратился за помощью, я почти ничего не знал об этом, я хотел бы поделиться с вами тем, что узнал, и объяснить основные проблемы, с которыми я борюсь, так как они влияют на меня так, что я и сам этого не осознавал.

— С тех пор как закончилась война, я пользуюсь услугами Аркадии Мэйберри, которая является специалистом в магловской дисциплине — психологии. Проще говоря, она диагностирует и лечит проблемы психики так же, как целитель лечит физические травмы и болезни. Она помогает мне выявлять проблемы с психическим здоровьем — то есть, по сути, понимать, как работает мой разум.

— Благодаря ей я понял, что страдаю от трех психических заболеваний: двух расстройств настроения и тревожного расстройства. Каждое из них у меня с детства, так что это не недавние изменения — изменилось лишь то, что теперь я понимаю, как они на меня влияют.

Он сделал небольшую паузу, ожидая вопросов, но, судя по всему, остальные руководители пока понимали, о чём он говорит.

— Это означает, что мой мозг функционирует не так, как ваши. Ситуации, которые вас не беспокоили бы, могут сильно влиять на меня, и мои эмоции не всегда обусловлены конкретными причинами. В частности, оба моих расстройства настроения относятся к депрессивным расстройствам, а это значит, что у меня часто бывает плохое настроение без какой-либо видимой причины. Оба они развились в детстве, поэтому я не осознавал, что мое настроение было необычным, но большую часть времени я чувствую подавленность, раздражение или сожаление. Кроме того депрессия негативно влияет на мою мотивацию и интерес к хобби и увлечениям, а также на такие вещи, как самооценка, и затрудняет выполнение простых задач, таких как забота о себе.

— В противоположность этому, моё тревожное расстройство — а именно посттравматическое стрессовое расстройство, которое вам, возможно, известно как «боевой шок», — часто носит причинно-следственный характер, но его могут спровоцировать даже самые незначительные вещи. Запах, место или человек, которого мой разум ассоциирует с травмирующим событием, могут вызвать у меня реакцию «дерись или беги», независимо от того, представляет ли ситуация реальную угрозу. Это расстройство формируется как реакция на тяжелую травму, поэтому мой разум предвидит опасность в ситуациях, в которых ваш разум этого не сделал бы. Моя депрессия и тревога часто проявляются в виде гнева, паранойи и сильной неприязни, что вам, наверное, знакомо.

Минерва, пожалуй, слишком выразительно кивнула при этих словах, но он решил не обращать на это внимания, вместо этого сосредоточившись на выражениях лиц Филиуса и Помоны, в которых промелькнуло понимание.

— Это не значит, что мое поведение, когда я злюсь или расстраиваюсь, оправдано. Я знаю, что в прошлом говорил и делал вещи, которые выходили за рамки приличия, и я приношу за это извинения. Я несу ответственность за своё поведение и стараюсь его изменить. Но могу сказать, что теперь, когда я знаю, как мои расстройства влияют на меня, мне стало гораздо легче замечать, когда я реагирую неадекватно ситуации. Раньше я часто не мог точно определить, почему я злюсь или напуган, так как, действительно, не было легко различимой причины, и поэтому я приписывал это ситуациям и людям, в присутствии которых я испытывал эти эмоции.

Северус глубоко вздохнул, собираясь с духом, и крепче сжал чашку в руках, пытаясь представить, что он снова находится в кабинете Аркадии, как вчера, и ведет почти такой же разговор.

— Например, думаю, вы все знаете, что я испытывал сильную неприязнь к Гарри Поттеру с тех пор, как он прибыл в Хогвартс. Я приписал это исключительно его поведению, но это было... неверно.

Брови Минервы взлетели на лоб, и зельевар пристально посмотрел на пол, сдерживая вспыхнувшее раздражение.

— Это прозвучит абсурдно, но еще до того, как его безрассудство стало ассоциироваться у меня с травматическими воспоминаниями, у меня возникало чувство гнева и страха в его присутствии, и я ошибочно истолковал это как ненависть. Видите ли, он… И не смейтесь, — резко произнес он, чувствуя себя униженным, хотя ни один из присутствующих не проявил ни малейшего намека на веселье. — Я знаю, что это глупо. Но, поскольку Поттер так сильно похож на своего отца, я чувствую себя… как будто снова нахожусь рядом с этим человеком, когда вижу его. Мой разум ожидает, что он нападет на меня или оскорбит, поэтому я очень резко реагирую на него, даже когда его поведение этого не заслуживает.

Признать это было очень горько, и Северусу потребовалось некоторое время, чтобы понять, почему. Он столько лет был абсолютно убеждён, что он — единственный из преподавателей, кто хотя бы отчасти осознавал, насколько ужасен Поттер, а теперь ему приходилось признать, что он — во многом — был не прав. Были еще десятки поступков Поттера, которые, как зельевар был уверен, были безрассудными, игнорирующими правила и безопасность всех вовлеченных, но он не мог быть уверен, что сможет отнестись к ним объективно. Это было нелегко принять, тем более перед коллегами, с которыми он спорил на эту тему последние семь лет.

Однако, к его удивлению, никто из них не стал это комментировать, а уж тем более никто не бросал ему обвинения в лицо. Вместо этого в комнате воцарилась мрачная тишина, и казалось, что каждый из профессоров погрузился в раздумья.

— Это поэтому ты спрашивал меня о первом году Гарри? — спросила Минерва, и Северус напрягся, почувствовав дискомфорт от этого напоминания.

— Да. Аркадия заметила мою реакцию на Поттера и помогла мне понять, что он является одним из моих триггеров — одной из, казалось бы, безобидных вещей, которые усугубляют мое тревожное расстройство. Я пытался понять, действительно ли я слишком остро отреагировал на него, прежде чем его поведение вышло из-под контроля.

— Думаю, любой из нас мог бы тебе это сказать, — заметила директриса, и он бросил на неё гневный взгляд. — Ну, конечно, не про причины, стоящие за этим, но ты, казалось, действительно ненавидел его. Я никогда не понимала почему.

— Теперь это приобретает смысл, — вставил Филиус, заметив, как выражение лица Северуса стало раздражённым. — Сначала это не кажется очевидным; я понимаю, почему ты не подумал об этом объяснении. Если бы вид одного человека заставлял мой разум реагировать так, как будто я вижу другого... — он замолчал, проводя рукой по бороде. — Честно говоря, не уверен, что могу себе это представить.

— Надеюсь, тебе никогда не придется испытать это. Это не доставляет никакого удовольствия, — мрачно ответил Северус, но теперь он чувствовал себя подавленным, и раздражение постепенно улетучивалось. — Я знал, что это как-то связано с его отцом, но я интерпретировал это так, будто Поттер был точно таким же, как он. Я не могу с уверенностью сказать, насколько моя неприязнь к нему была оправданной, и не могу понять, насколько я на самом деле плохо к нему отношусь как к личности. Я посвятил значительную часть этой недели работе над этими эмоциями, потому что, хотите верьте, хотите нет… — он бросил на Минерву холодный взгляд. — Я не хочу быть излишне суровым с ним. Но мне нелегко осознать, когда я себя так веду.

Помона сочувственно кивнула, но директриса нахмурилась.

— Не уверена, что я правильно понимаю. Как встреча с Гарри могла заставить тебя реагировать так, будто ты видишь Джеймса? Ты же, наверное, понимаешь, что они не один и тот же человек?

— Ты не можешь это понять, потому что в этом нет логики, — ответил Северус, изо всех сил стараясь проявить терпение, и на её лице отразилось недоверие. — Именно поэтому это является расстройством. Здесь нет причинно-следственной связи: мой разум реагирует нерационально. Я знаю, что это абсурдно — то, что я испытывал страх и дискомфорт в присутствии Поттера, когда он был студентом. Я понимаю, что это звучит нелепо. Но это правда. Нахождение рядом с ним напрягает меня, даже если он на самом деле не делает ничего, что должно бы меня беспокоить. Мое тело реагирует на его присутствие, потому что оно напоминает мне о временах, когда я был в опасности — о временах, когда я не мог защитить себя. Мой разум запускает у меня стрессовую реакцию, потому что ожидает, что что-то пойдет не так.

— Но он же просто мальчик, — возразила Минерва. — Или, вернее, был им. Как можно бояться одиннадцатилетнего мальчика? Он едва ли умел произносить заклинания, когда только поступил в школу!

Северус долго смотрел на ковер, подбирая ответ, а затем тихо спросил:

— Если бы я прямо сейчас создал Черную Метку в этой комнате, разве вы не испугалась бы ее, даже зная, что это сделал я?

Минерва посмотрела на него в ужасе, и её взгляд невольно скользнул к его левому предплечью, а тело напряглось. Северус заметил аналогичную реакцию у Филиуса и Помоны; редкие волшебники, пережившие обе войны, не видели Метки, висевшей в небе, и каждый знал, что она означает.

— Разумом вы бы понимали, что опасности нет. Я просто вызываю ее в качестве демонстрации. Но вы бы испугались, не так ли? Как бы ни старались убедить себя, что находитесь в безопасности?

— Я… пожалуй, да, — произнесла Минерва взволнованно.

— И у меня все именно так. Это не рационально: это выученная реакция, от которой мне нужно отвыкнуть. Так же, как мы все избавились от страха перед именем Волан-де-Морта, я должен избавиться от своей реакции на Поттера, наряду с другими триггерами.

Использование имени Тёмного Лорда оказалось удачным решением; он видел удивление на лицах своих коллег, сменившееся облегчением. Зельевар все еще не мог до конца поверить, что осмелился произнести это вслух после стольких лет, когда он старался не допускать этого слова даже в своих мыслях.

— Не зря посттравматическое стрессовое расстройство называется именно расстройством. Я испытываю тревогу по поводу вещей, по которым логически не должен, и это касается не только Поттера или других триггеров. Это проявляется в виде кошмаров, бессонницы, паранойи и страха. Мой разум... поврежден. Я хотел бы достичь того момента, когда напоминания о травмирующих событиях не будут меня расстраивать, но это нелегко. ПТСР — это постоянное состояние; его нельзя вылечить, можно только облегчить. Хотел бы я рассказать вам, в какой степени это и депрессия повлияли на меня, но, честно говоря, я не знаю. Я даже не уверен, что уже могу точно сказать обо всех последствиях, которые они на меня оказали.

Северус сосредоточился на своем чае, изо всех сил стараясь не обращать внимания на беспокойство во взглядах коллег. Ему хотелось бы объяснить всё это побыстрее, но он ещё даже не успел перейти к своим комплексам, а его чай уже остыл.

— Это как-то связано с тем случаем, когда тебе пришлось взять неделю отпуска из-за нервного срыва? — осторожно спросила Помона, и зельевар поднял голову, чтобы посмотреть на неё, озадаченный этим вопросом.

— Когда это было? — он не мог вспомнить случая, когда ему приходилось брать отгул по какой-либо причине, кроме болезни или травмы.

— В твой первый год преподавания. В середине февраля? — женщина нерешительно смотрела на него и казалась искренней, но, как ни старался, Северус, не мог понять, о чём она говорит.

— Я не очень хорошо помню тот год, поэтому не могу точно сказать. Потеря памяти является одним из симптомов депрессии, — добавил он, неловко ёрзая под встревоженными взглядами. — Можешь мне напомнить?

— Ну, не могу сказать, что помню это в мельчайших подробностях, но это точно был февраль восьмидесятого года, потому что я помню, как мы говорили, что очень жаль, что ты пропустила свою первую вечеринку в честь Дня святого Валентина, — ответила Помона и бросила взгляд на Минерву и Филиуса, которые кивнули в знак подтверждения. — Никто из нас этого не видел, но я помню, как Альбус рассказывал нам за ужином, что тебе пришлось внезапно уйти с урока. Ты был настолько расстроен, что несколько твоих учеников отправились за Поппи в больничное крыло, и она посоветовала Альбусу дать тебе небольшой отпуск. Ни один из них не смог точно объяснить, что именно произошло, но Поппи сказала, что ты перенапрягся и тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

Северус молчал, пока остальные деканы с тревогой наблюдали за ним, и пытался понять, что могло произойти, если он сам ничего не помнит. Может, это была паническая атака? Нервный срыв? Он рассказал что-то о смерти Лили? О своих чувствах к ней? Ему хотелось верить, что нет, иначе кто-нибудь бы об этом упомянул, но что, если это действительно так? Помнят ли об этом его ученики, спустя столько лет?

— Я этого не помню, — тихо сказал он, с отвращением наблюдая, как их взгляды смягчаются от сострадания. Ему не хотелось, чтобы его жалели — и все же он мог представить, как это выглядит. Мальчик, которого они учили, объяснял им, что все то время, пока они его знали, он боролся. Неспособный быть счастливым, неспособный избавиться от тревоги, неспособный даже вспомнить… Ему было неприятно думать, что, услышав такое от кого-то другого, он тоже пожалел бы этого человека.

— Конечно, мы все понимали, — поспешно заверил Филиус, когда пауза мучительно затянулась. — По крайней мере, насколько могли. Прошло всего несколько месяцев с момента твоего суда, так что, думаю, мы в основном полагали, что это и было причиной...

Северус и на это промолчал, не зная, что ответить. Что они думали о нем тогда? Всего через два месяца после начала его преподавательской карьеры, когда он сам едва окончил школу, его судили за те же ужасные преступления, что и всех Пожирателей смерти. Что было бы, если б Дамблдор не поручился за него? Если бы он не подслушал пророчество и не узнал, что жизнь Лили в опасности? Он сомневался, что у него хватило бы смелости пойти против Темного Лорда, если бы не эта ужасная ошибка, из-за которой он боялся ее смерти больше, чем своей собственной.

Даже будучи Пожирателем смерти, который умудрялся избегать рейдов и убийств, он был помечен, а это само по себе стоило сурового приговора в Азкабане. Он оказался бы в тюрьме — или, что более вероятно, мёртв. Немногие волшебники выдерживали семнадцать лет в Азкабане, и он знал, как дементоры терзают разум. Если бы он не умер в первые несколько месяцев, то, вероятно, сам бы довел дело до конца. Его бы… уже не было. Помнили бы его сотрудники школы? Заинтересовались бы они известием о его смерти? Или для них он был бы просто ещё одним Пожирателем смерти, предателем, заслужившим свою участь?

— Северус?

Помона протянула руку, чтобы взять его за ладонь, и он понял, что так сильно разорвал кутикулу, что та закровоточила — капля алой крови скатилась по его большому пальцу.

— Ты в порядке? Ты выглядишь… — казалось, она не могла подобрать подходящее слово; женщина отпустила его руку и снова села на место, но беспокойство в её взгляде не исчезло.

— Я... — очень хотелось сказать, что с ним всё в порядке, но он не смог заставить себя это сделать, особенно когда все смотрели на него со столь явным беспокойством. — Каким я был, когда только пришёл сюда? Что вы обо мне думали?

Трое старших сотрудников обменялись взглядами, словно застигнутые врасплох этим вопросом, и Северус тут же пожалел о том, что его задал. Зачем он это спросил? Ответ вряд ли мог быть хорошим. Ему следовало радоваться тому, как они к нему относятся сейчас, а не напоминать им о прошлом.

— Я просто… я хочу знать: вы действительно доверяли мне? Или вы просто доверяли Дамблдору?

Почему-то это уточнение только усугубило ситуацию. Он поморщился, проклиная себя за глупость, но едва успел приоткрыть рот, чтобы взять свои слова обратно, как Минерва громко вздохнула, прижав ладонь ко лбу.

— Северус, конечно же, мы доверяли тебе. Мы работаем вместе — сколько это уже? Семнадцать лет? Никто не может провести рядом столько времени и не сформировать собственного мнения. Возможно, вначале мы не знали тебя так хорошо, но ты всё равно был нашим учеником. Мы знали тебя достаточно хорошо, чтобы верить в твои способности добиться успеха, и мы знали, что ты пытался самостоятельно разобраться в жизни, как любой молодой волшебник. Тебе же был двадцать один год, ради всего святого! Мы переживали не о том, можно ли доверять тебе как бывшему темному волшебнику — мы переживали о том, справишься ли ты с учебной программой! Мы беспокоились о том, что ты слишком молод, чтобы быть главой факультета, слишком молод, чтобы брать на себя полную учебную нагрузку, а не о том, стоило ли Альбусу нанимать тебя вообще.

— Это не значит, что мы не были потрясены, услышав о твоём судебном процессе, — добавила она, увидев, что зельевар собирается возразить. — Мы были в шоке. Боже милостивый, конечно, были. Лили и Джеймс только что убиты, Сириус Блэк обвинен в убийстве, Петтигрю считался мертвым, Волан-де-Морт исчез, а Министерство прислало двух авроров, чтобы арестовать тебя по обвинению в том, что ты — Пожиратель смерти! Казалось, что весь мир рушится вокруг нас.

— Это была одна из самых ужасных недель, — мягко вмешалась Помона, вытирая глаза платком. — Погибло так много наших друзей, а теперь наши ученики, которых мы учили всего несколько лет назад, либо погибли, либо оказались под следствием. Мы не могли в это поверить; мы отменили занятия на неделю, потому что ни один из преподавателей не мог на чем-либо сосредоточиться. Мы были в полном отчаянии, особенно после того, как узнали, что ты предстал перед судом. Помню, я спрашивала себя, что мы сделали не так, что столько наших учеников сбилось с пути.

Северус почувствовал, как в груди внезапно вспыхнул стыд, и жар подступил к лицу, и Филиус протянул руку, чтобы положить ладонь на его предплечье. Его левое предплечье. Зельевар чуть не отдернулся, но одна мысль остановила его: Филиус был слишком проницателен, чтобы не осознавать, что делает. Он наверняка понимал всю важность этого жеста. Так же, как и Аркадия, профессор заклинаний сознательно решил его успокоить.

— Но помни, Альбус объяснил нам, что произошло до твоего суда, — сказал Филиус, похлопав Северуса по руке. — Он рассказал, что ты шпионил для него и что он тебе доверяет. Нам не нужно было ждать, пока Министерство вынесет по этому делу приговор. Мы верили в тебя и больше всего боялись, что Министерство поступит с тобой несправедливо. То было мрачное время — мы опасались, что тебя осудят, независимо от того, правильно это или нет. Но, к счастью, этого не произошло, и мы были очень рады, что ты вернулся.

Профессор заклинаний ободряюще улыбнулся, и Северус сглотнул, почувствовав тошноту. Ему с трудом удавалось выдержать тяжесть стыда, нагромоздившегося в груди, но он заставил себя заговорить — слова звучали тихо от того, что ему стоило огромного усилия признаться в этом.

— Когда вышла книга Скитер, я... я боялся, что вы разочаруетесь во мне. Я оказался не таким, каким вы меня представляли, когда я был студентом.

— Разочаруемся? — повторила Минерва с недоверием в голосе. — Разочаруемся в чем? Почему нас должно волновать, что эта ужасная женщина думает о тебе?

— Дело не в том, что она обо мне думает, — сказал Северус напряжённым голосом. — А в том, что я сделал. У… у озера.

— Где ты поссорился с Лили? — по какой-то причине недоверие в выражении лица Минервы, казалось, только усилилось. — И почему мы должны быть разочарованы? Мы знаем, что ты больше так не думаешь. И, кроме того, мы уже видели твои воспоминания. Почему книга Скитер должна что-то изменить?

— Вы это видели? — время словно застыло, все чувства Северуса были обострены адреналином; он не мог поверить в происходящее. — Когда?

— После Битвы, — ответила она, и зельева уставился на неё с открытым изумлением. — Мы слышали от Гарри, что ты был на нашей стороне, и мы ему поверили, но принять это было нелегко. Мы хотели знать правду, поэтому посмотрели воспоминания, которые ты ему передал.

Видя, как он ошеломлен, директриса добавила:

— Прости. Я думала, ты знаешь. Я... я полагала, что кто-то из нас тебе рассказал.

— Мы уже видели, как хорошо это работает! — отрезал Северус, и его с внезапной яростью пронзил гнев. — Может, тебе стоит перестать предполагать, что я знаю всё, что творится у тебя в голове!

— Северус, — вмешался Филиус, и он замолчал; профессора заклинаний и гербологии смотрели на него с серьёзным выражением лиц. — Мы все сожалеем. Мы не хотели скрывать это от тебя.

— И мы сожалеем, что не спросили у тебя разрешения, — добавила Помона, а затем сняла залатанную шляпу с растрепанных волос и опустила её на колени, уставившись на изношенные края. — Хотелось бы сказать, что у нас была веская причина, но, честно говоря, думаю, мы просто хотели… узнать.

Северус сделал длинный, медленный вдох, и гнев постепенно улетучился из него. Он не мог винить их за это; он сам тоже хотел бы знать правду. После того, как они так долго думали, что он обманул их, какая у них могла быть причина доверять ему? Слово мальчика? Он знал, что ни за что бы не поверил в это, будь он на их месте.

— Я понимаю. Я не злюсь на то, что вы их посмотрели. На вашем месте я поступил бы так же. Но…

Он не мог понять, как они, увидев его самое страшное воспоминание, даже не сочли нужным об этом упомянуть. Разве они не были потрясены? Расстроены? Может быть, Аркадия и не разочаровалась в нём, но Минерва, Филиус и Помона хорошо его знали. Они бы ожидали от него лучшего — разве не так?

— Зная, что я сказал... — Северусу было трудно выразить словами те эмоции, которые он испытывал, не в последнюю очередь потому, что зельевар боялся: если он признает свой страх, то тот сбудется. — То, как я назвал Лили. Вы не... разочаровались во мне?

— Северус, мы знаем, как ты к нам попал, — ответила Минерва почти раздраженно. — Мы знали, что ты был Пожирателем смерти, прежде чем стал шпионом. Не то чтобы мы не понимали, что это с собой влечет, или почему ты вообще вступил в их ряды. Для нас было неожиданностью узнать, насколько ты был привязан к Лили, но нас беспокоило то, что произошло во время войны. Мы сосредоточились на твоей роли рядом с Альбусом — а не на том, чем ты занимался в подростковом возрасте.

— Но… — ему было так трудно понять, как это могло быть, что он чуть снова не разозлился. — Вам было все равно, что я сделал? Совсем всё равно?

— Ты чуть не умер! — воскликнула Минерва, разведя руки в стороны. — Я сама чуть не убила тебя! Какое мне дело до того, что случилось, когда тебе было шестнадцать? Я переживала за тебя! Мы все были потрясены, узнав, через что тебе пришлось пройти за все эти годы, а ты думал, что мы будем тобой разочарованы?

Она смотрела на него в полном недоумении, и Северус понял, что двое других деканов смотрели на него с таким же непониманием.

— Минерва права, — заметила Помона, и в её голосе слышалось утешение, словно она хотела его успокоить. — Мы беспокоились о тебе, и чувствовали себя ужасно из-за того, что поверили в самое худшее о тебе. Последнее, о чем мы думали — это разочароваться в тебе. Я с трудом могла поверить во все, через что ты прошел — все эти испытания, всё то мужество, которое, должно быть, потребовалось. Мы были восхищены тобой, а не разочарованы.

Северус ошеломлённо уставился на неё, а профессор гербологии приложила мозолистую руку к своим глазам.

— И, даже более того, мы почувствовали такое, такое невероятное облегчение, — сказала Помона, а Минерва и Филиус кивнули, их голубые и карие глаза внезапно наполнились слезами. — Мы думали, что потеряли тебя, но ты вернулся. У нас появился шанс все исправить. Когда я увидела воспоминание о тебе и Лили, мне стало ужасно стыдно за то, что меня там не было. Я жалела, что не знала об этом тогда, чтобы помочь тебе. Мы так привыкли думать о тебе как о нашем коллеге, что забываем, что еще не так давно ты был нашим учеником — я хотела бы сделать больше, если бы знала, через что ты проходишь. Вот и все.

Она улыбнулась ему, и Северус вцепился в ткань своей мантии, скомкав её на коленях. Он знал, что она пытается быть любезной, и был рад слышать, что они не разочаровались в нем, но...

— Если бы вы на меня обиделись, вы бы сказали мне, верно? Чтобы у меня был шанс всё исправить?

Зельевар не смог скрыть тревоги в голосе, боясь, что они не будут откровенны, но, к его удивлению, Минерва громко рассмеялась.

— Разве я говорила тебе недостаточно о том, что ты делал не так в прошлом году? Если уж на то пошло, я думала, ты до сих пор будешь злиться на меня за то, как я тебя называла.

— Ты действительно не стеснялась высказывать своё мнение, — неохотно признал Северус, и она скрыла улыбку за ладонью. — Но это было тогда, когда ты меня ненавидела. Я имею в виду... как друг. Могу ли я рассчитывать на то, что вы скажете мне, если я вас расстрою?

— Я могу говорить громче, если хочешь, — хихикнула Минерва, и Филиус прочистил горло, пока Северус сердито смотрел на неё.

— Конечно, можешь, Северус. Прости, если создалось впечатление, что мы ведем себя… слишком радушно с тобой. Мы хотели, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем, но пришло время убедиться, что мы снова общаемся как следует. Все мы здесь доверяем друг другу — и это включает в себя доверие к честности друг друга.

— Мы никогда не будем ненавидеть тебя, Северус, — добавила Помона, и он сглотнул. Горло у него так напряглось, что стало больно. — Мне жаль, что между нами произошло такое ужасное недоразумение. Но, даже если что-то подобное каким-то образом повторится, мы не будем сразу предполагать о тебе худшее. Мне бы хотелось, чтобы мы задались этим вопросом раньше, но больше мы не повторим эту ошибку.

— Да, мы не повторим, — сказала Минерва, и ее тон внезапно стал серьезным. — Я знаю, что с тех пор, как закончилась война, отношения между сотрудниками... изменились. Но никто из нас не винит тебя за то, что произошло. Это был план Альбуса, и ты следовал ему, как мог. Если бы нам и следовало злиться на кого-то, то только на него.

Она бросила гневный взгляд через плечо, и портрет быстро притворился спящим, закрыв ярко-голубые глаза.

— Я знаю, что у нас были конфликты, — продолжила она, и Северус приподнял бровь. — Я не могу сосчитать, сколько раз я была недовольна тобой или была с тобой не согласна, и знаю, что у нас будут разногласия и в будущем. Но, в конце концов, я всегда уважала тебя, и рада считать тебя другом. Если я действительно буду злиться на тебя, можешь быть уверен, что я дам тебе об этом знать… хотя, если прошедший год не убедил тебя в этом, я не знаю, что еще сможет.

— Ты же пыталась убить меня, — саркастически ответил он, и директриса снова развела руками, словно умоляя его.

— Да! Пыталась! Но пока я не собираюсь тебя убивать...

Филиус и Помона разразились смехом, напряжение в комнате развеялось, и Северус с удивлением обнаружил, что и сам смеется. Возможно, не от радости, но, безусловно, от облегчения. Было приятно высказать свои страхи после того, как он так долго переживал, что, если поделится ими, те обязательно сбудутся, и, в какой-то степени, он был рад, что они поговорили о его студенческих годах. Преподаватели, особенно деканы, всегда старались относиться к нему как к равному, но он знал по опыту, что невозможно не думать о бывшем ученике в таком свете, и, услышав, что они это признают, он почувствовал себя более уверенно. Они знали его с детства, знали, что у него были проблемы, знали, что он сбился с пути, и не пытались выкинуть это из головы. Вместо этого они двинулись дальше, оставив позади то, что он говорил и делал, — что он так долго считал невозможным.

Было странно ощущать, как страхи и чувство стыда, которые так долго управляли им, рассыпались. Конечно, были вещи, за которые он все еще стыдился, вещи, которые, как он знал, не заслуживали прощения, но то давление, которое они оказывали на его разум, ослабевало. Они действительно остались в прошлом. Он не мог изменить тот факт, что они произошли — можно изменить только свои действия в будущем.

И, несмотря на все свои страхи, он не боялся, что не стал лучше, чем был, когда делал тот выбор.

Когда Северус наконец покинул круглый кабинет, ему показалось, будто он оставил там часть своих страхов. Было символично, что место, где его больше всего мучили мысли о том, что ближайшие друзья его ненавидят, оказалось тем самым местом, где он наконец-то смог посмотреть этим страхам в глаза. Теперь было не так трудно представить, что он обратится к своим коллегам, будучи уверенным, что, по крайней мере, они не отвернутся от него, не дав ему сначала шанса исправить ситуацию.

Благодаря работе над школьным бюджетом и его второй встрече с Аркадией, четверг пролетел незаметно. Северус чувствовал себя немного дезориентированным, когда вернулся в школу чуть позже пяти, его разум прощупывал воспоминание, которое они прорабатывали, словно язык — только что вставленный зуб. Он ощущал как изменилась его реакция на него, почувствовал это, еще когда они пересматривали его, и это сбивало его с толку.

Они обсудили два момента, касающихся Поттера: самого мальчика, и, поскольку Аркадия попросила его выбрать воспоминание, которое сильно его расстраивало — ночь, когда вернулся Волан-де-Морт, а мальчик оказался наедине с Краучем-младшим в замке, когда Диггори уже был мертв. Поначалу ему было трудно и сосредоточиться на ней, и успокаиваться после каждого повторения процесса, но ментальная дисциплина была одной из его сильных сторон, и вскоре зельевар справился с этим. Он не был уверен, было ли это благодаря окклюменции, но ему показалось, что он смог почувствовать произошедшее изменение — отклонение от того, как, по его ожиданиям, должен был отреагировать его разум.

Северу оказалось гораздо сложнее удержать образ мальчика в своем сознании, чем обратиться к воспоминанию, и то беспокойство, которое он испытывал при мысли о молодом человеке, по-прежнему не утихало. Аркадия заверила его, что они могут продолжить работу над этим на следующем сеансе, но он был разочарован отсутствием прогресса. Сколько времени пройдет, прежде чем он перестанет ненавидеть присутствие Поттера? Теперь он понимал, почему так резко реагировал на мальчика, но все же боялся, что снова впадет в старые шаблоны поведения, увидев Поттера. Он хотел быть уверенным в своей способности сохранять спокойствие, но, в данный момент сомневался, что ему удастся сделать это без значительных усилий.

С другой стороны, пересмотр воспоминания о возвращении Тёмного Лорда закончился успешно. Психолог посоветовала ему позволять своему разуму свободно блуждать между просмотрами воспоминания, и это происходило гораздо эффективнее, чем обычно. Зельевар до сих пор не понимал некоторых мыслей и образов, которые мелькали в его голове, но Аркадия записала их, не проявив удивления, поэтому он предположил, что для данной терапии это нормально. Он очень хотел, чтобы обращение к Поттеру давалось ему так же легко, как и работа с воспоминанием, но похоже, его разум был гораздо более стойким к изменению своей реакции на мальчика.

По прибытии в свой кабинет он попытался поработать еще несколько часов, но ему было невероятно трудно сосредоточиться из-за всех тех мыслей, которые крутились у него в голове. Аркадия предупредила, что после сеанса ДПДГ он может почувствовать некоторую эмоциональную возбужденность, но зельевар был удивлен тем, насколько сильным на самом деле оказался этот эффект. Он чувствовал себя нормально, когда они завершали сеанс; психолог помогла ему вернуться в настоящее и позаботилась о том, чтобы он успокоился и обрёл контроль над собой, прежде чем они закончили. Но теперь Северус настолько ярко осознавал свои мысли и чувства, что ему было трудно сосредоточиться на чём-либо ещё. Время, казалось, шло медленнее, чем обычно, и он чувствовал себя одновременно и переполненным эмоциями, и лишённым их.

Он вспомнил, когда в последний раз испытывал подобное — в ночь после Битвы, когда все, во что он верил о мире, перевернулось с ног на голову. Возможно, именно поэтому, с наступлением вечера, его потянуло к подоконнику в своей комнате, где он сел в круглой нише с кружкой горячего чая и устремил взгляд на окрестности. Солнце садилось над Запретным лесом, отбрасывая густые тени перед кромкой деревьев, и, натянув одеяло на колени, он наблюдал, как школьные совы стремительно пикируют вниз, чтобы поймать грызунов, спешащих в свои норы.

Если бы он знал о будущем год назад, показалось бы ему это трудным? Он отдал бы все, чтобы выиграть войну, все, чтобы Поттер каким-то образом пережил ее. Если бы он знал, что увидит мальчика живым и здоровым, идея о том, чтобы подружиться с ним, показалась бы легкой расплатой. Почему же сейчас это так трудно представить?

Дело было, как с удивлением осознал Северус, в отсутствии отчаяния. После Битвы он испытал такое облегчение, что Поттер остался жив, и ему удалось преодолеть дискомфорт от того, что он находился рядом с мальчиком, пусть и недолго. Но впоследствии он так привык к обыденности мирной жизни, что забыл, какое это чудо, что они с Поттером оба выжили. Ему следовало бы быть благодарным за саму возможность увидеться с мальчиком в дружеской обстановке, а не испытывать страх. И все же… даже несмотря на работу, которую они с Аркадией проделали сегодня, а может, именно из-за нее, он очень хотел сделать все правильно.

Поттер не был своим отцом. Он это понимал. Ему просто нужно было постоянно напоминать себе об этом, чтобы не почувствовать всплеска гнева и обиды по отношению к мальчику, как это всегда бывало раньше. Он контролировал свой гнев и в гораздо худших ситуациях, так что, безусловно, сможет справиться с ним и сейчас, когда все, на что он осмеливался надеяться, сбылось.

Он крепче сжал кружку в руках и сделал долгий глоток, чтобы имбирь и мед согрели его изнутри. Это был простой способ себя порадовать — один из многих, которые он обрел за последние месяцы. Северус знал, как ему повезло, что он вообще мог беспокоиться о таких вещах — лучше утешаться мыслью, что, как бы плохо ни сложились дела с Поттером, по крайней мере мальчик был жив. Это было гораздо важнее, чем какие то ни было чувства, что могли существовать между ними.

Он много говорил об этом с Клермонтом, но Севера беспокоило решение Поттера стать аврором. Конечно, он знал, что юноша подумывал об этом ещё в школе — но после окончания войны? У Поттера не было никаких причин подвергать себя ненужной опасности, так почему же он снова и снова напирал на это?

Северус уже достаточно натренировался в самоуспокоении, чтобы распознать мгновенный всплеск тревоги при этой мысли, и сделал глубокий вдох, но его вдруг пробрал озноб.

Может, именно поэтому он так боялся наладить отношения с Поттером? Может, дело не только в его врождённой тревоге по поводу этого мальчика, а скорее в страхе, что, если ему не удастся найти с ним общий язык, Поттер будет обречён на жестокую смерть уже через несколько лет? Может это и был собственный выбор мальчика, но почему взрослые в его окружении не пытались отговорить его от этого? Это была полная глупость, безрассудное пренебрежение к своей безопасности и будущему. Почему Поттер хочет стать аврором? Он что, пытается что-то доказать? Разве он не понимает, насколько это опасно? Неужели его не волновало то, что его смерть может означать для его друзей и семьи? Будет чудом, если мальчик доживёт до конца первого года после экзаменов — даже Поттер должен это понимать!

Но Северус прекрасно понимал, насколько невозможно внушить Поттеру осознание собственной смертности. Если этого не сделали годы, проведенные на грани смерти, то что же поможет? Ему хотелось накричать на мальчика и отчитать его за такую безрассудность, но зельевар знал, что нравоучения бессмысленны. Он должен был найти способ, чтобы Поттер хотя бы понял, во что ввязывается. Возможно, он сможет выжить, если научится быть осторожным, не бросаться сломя голову в опасность, как нюхлер в сокровищницу дракона.

За все годы обучения мальчика Северус так и не нашел способа научить Поттера так, чтобы тот усвоил урок, но он должен был его найти. Если он этого не сделает, то может просто установить будильник на три года вперед и начать планировать похороны. И извинения перед Лили тоже — ведь вся его жизнь была посвящена преподаванию, а он не смог донести до Поттера простой урок о том, что его жизнь стоит того, чтобы её беречь? Рассказывать об этом было бы одно удовольствие.

Северус вспомнил, как в юности впервые осознал, насколько он бессилен против более сильных волшебников. Урок дался ему легко; он понял это ещё в детстве, когда противостоял отцу, а также в ученические годы, столкнувшись с Поттером-старшим и Блэком. Он быстро усвоил, что, если хочет иметь шанс выжить в схватке с такими людьми, как Беллатриса и Тёмный Лорд, ему нужно быть хитрым. Он должен был научиться тому, чего не было у них, отточить навыки, которые позволили бы ему обойти их сильные стороны. Ещё до того, как стал шпионом, он вкладывал в окклюменцию и легилименцию всю свою энергию с отчаянным рвением, а потом — и с осознанием того, что его жизнь зависит от его способности обманывать и делать выводы при взаимодействии с чужим разумом.

У Поттера был врождённый талант стать грозным окклюментом, но он не испытывал никакого уважения к этому искусству — ни к защите, которую оно обеспечивало, ни к преимуществам, которые оно могло ему дать. Северус долгое время был разочарован нежеланием мальчика практиковаться и даже стараться на уроках, но теперь он отбросил эмоции в сторону: не имело значения, как он к этому относился. Важно было только одно — почему? Неужели Поттер действительно считал, что ему не нужно тренироваться, чтобы выжить? Северус был склонен ответить утвердительно, но он знал, что в том же году мальчик возглавил студенческий клуб по защите. В чем же разница? Было ли это предпочтением практической магии? Отсутствие уважения к дисциплине ума? Что могло вдохновить мальчика осваивать необходимые навыки с такой же самоотдачей?

Для Северуса главной движущей силой был страх. Это был чрезвычайно эффективный мотиватор, но, казалось, Поттер был к нему невосприимчив. Его двигал гнев — гнев на самого себя за то, что он такой слабый, гнев на несправедливость мира и на свою сопричастность к собственной беспомощности. Но зельевар ни разу не видел, чтобы из гнева Поттера выходило что-то хорошее. Самые безрассудные поступки мальчика были продиктованы гневом, так что этот подход явно не сработает.

Первым делом нужно было заставить Поттера понять, как много ему нужно узнать, чтобы иметь шанс выжить. Возможно, если задача покажется мальчику непосильной, он передумает. А если нет, то у него, по крайней мере, будет больше шансов, чем раньше. Это должно стать началом.

Север протянул руку и потянул предметы силой магии, и кусок пергамента влетел прямо в его ладонь, а вслед за ним — перо и чернильница. Последние несколько недель он время от времени практиковался в беспалочковой магии, заинтригованный наблюдением Кестл о своем неосознанном использовании чар, и у него получалось все лучше. Ему даже удалось превратить перо в маленькую птичку, что было гораздо сложнее, чем обычные заклинания левитации и трансфигурации неодушевлённых предметов, для которых он обычно использовал этот навык. Его магия становилась все сильнее, и ею было все легче пользоваться как с палочкой, так и без неё. Практика была важна для волшебника любого возраста — поможет ли показательная демонстрация Поттеру понять это?

Он набросал на пергаменте короткую записку, затем поднялся с подоконника, надел тапочки и накинул мантию, чтобы направиться в совятню. Это путешествие становилось всё более утомительным, так как ему приходилось отправлять всё больше писем, но он не хотел даже думать о том, чтобы завести сову. У него никогда раньше не было домашнего животного, даже такого практичного, из-за страха, что он слишком привяжется, но, возможно, ему стоило бы об этом задуматься. По крайней мере, следовало бы попросить Минерву выделить для него одну из школьных сов, чтобы ему не приходилось три раза в день пробираться через всю школу.

Северус отправил записку, а затем направился обратно в свои апартаменты, чтобы подготовиться ко сну. Завтра нужно будет встать рано — у него был последний осмотр у Кестл. Он надеялся, что та разрешит ему заниматься привычными делами — вопрос, который на прошлой неделе остался нерешенным; в икре теперь совсем не чувствовалось боли, и зельевар уже не замечал разницы в её функционировании по сравнению с левой ногой, но целительница не хотела рисковать, учитывая его необычные сроки выздоровления. Он согласился, не желая ставить под угрозу свое выздоровление в последнюю минуту, но с нетерпением ждал возможности делать все, что пожелает, будь то поднятие тяжелого котла без магии или перепрыгивание через три ступеньки за раз при спешке.

На следующее утро Северус получил ответ на свою сову, и решительно направился в больницу Святого Мунго. Может, это и не дойдет до Поттера — но он попробует.

Он уже настолько привык к тому, что волшебники на него пялятся, что почти не обращал на это внимания, проходя по больнице, и кивнул администратору, когда сел на место. Рен пришла за ним довольно быстро, и по дороге рассказала о случаях, с которыми они с Кестл сталкивались на прошлой неделе, в том числе об одном интересном происшествии, когда они помогли магловскому родственнику одной ведьмы после того, как с ним произошел несчастный случай с ножом.

— Раз уж на то пошло, я, кажется, видела в вашей карте запись о ножевом ранении. К кому вы обращались по этому поводу? — спросила она, когда Северус уселся на смотровой стол, подоткнув мантию вокруг бедер и подтянув лосины.

— К Поппи Помфри. Я варил зелье поздно ночью, и клубень, который я резал, выскользнул. Я отрезал всю правую часть своей левой кисти, — ответил он, проведя пальцем линию между безымянным пальцем и основанием большого. — Я наложил жгут и пошёл в больничное крыло, а она прикрепила её обратно. Кажется, на следующий день я встречался с другим целителем, чтобы осмотреть рану, но я не помню, кто это был.

— Вам стоит бережнее обращаться со своими руками. Их не всегда легко вылечить, особенно когда кто-то проливает на рану зелье, — сказал Рен, и мужчина слегка склонил голову, не без нотки сарказма.

— Мои извинения. В следующий раз постараюсь отрезать меньше.

— Вы смеетесь, а целительнице Кестл однажды пришлось лечить человека, который окунул нос в очищающее зелье. Тот полностью растворился к тому времени, как он попал в больницу.

— Это был Аластор Грюм?

— Кто?

— Неважно. Внутренняя шутка.

Северус слушал, как молодая женщина пересказывает ещё несколько ужасающих историй, которые она услышала от своей наставницы, и с удивлением думал, что ему будет не хватать этих визитов. Было приятно поговорить с умным молодым человеком: это вселяло в него небольшую веру в будущее — ту самую веру, которую большинство его студентов изо всех сил старались искоренить.

Кестл прибыла чуть позже, чем обычно, так как задержалась с другим пациентом, но осмотр прошел быстро.

— Выглядит неплохо, — заметила она, прощупывая его икру. — Вы сможете выполнять эксцентрические упражнения, не опасаясь повредить мышцу. Просто в будущем будьте осторожнее с агрессивными магическими существами, и у вас не должно возникнуть дальнейших проблем.

— Со всеми этими опасными магическими существами и зельями, поедающими нос, я начинаю думать, что выбрал не ту профессию, — ответил он, с удовлетворением услышав фырканье в ответ.

— Вы бы посмотрели на существ, поедающих носы. Я не смогла бы специализироваться на несчастных случаях с животными — у меня никогда не хватило бы на это терпения. Казалось бы, у людей хватит здравого смысла не засовывать свои лица к дикому животному, но некоторые так и не учатся.

— Вы бы возненавидели Сильвануса Кеттлберна. У меня, по крайней мере, остались конечности, которые можно починить.

Северус попрощался с двумя ведьмами, испытывая чувство самодовольства от того, что Кестл даже улыбнулась, и пружинистым шагом отправился выполнять следующее дело, проверяя, какую нагрузку выдержит его нога. Та действительно казалась как новая; зельевару с трудом верилось, что она не доставляет ему ни малейшей боли, но он был рад привыкнуть к этому.

Если Северусу казалось, что он привлек к себе внимание в больнице Святого Мунго, то это было ничто по сравнению с тем, что его ждало, когда он вошёл в отдел авроров, но его пребывание там было недолгим, и вскоре он вернулся в Хогвартс, чтобы продолжить работу над сметной документацией. До завтра оставалось всё меньше времени, и у него было подозрение, что ему будет не так просто сосредоточиться, учитывая, что до званого ужина Ордена оставалось не так уж много часов, поэтому он старался успеть все сделать как можно заранее.

В ту ночь Северус спал урывками, его мучили кошмары и нарастающее чувство страха. Он надеялся, что его тревоги утихли настолько, что он сможет нормально выспаться, но, как и следовало ожидать, ошибся. Зельевар не мог припомнить ни одной ночи, когда бы он хорошо спал перед напряженным мероприятием, не прибегая к снотворному, а встреча с Гарри Поттером обещала стать одним из самых неприятных событий, с которыми ему пришлось столкнуться за последние два месяца.

Впрочем, не самым неприятным. Но, оно было в верхней части списка.

В субботу утром Северус лежал под покрывалом в темноте, тупо глядя на облако серебристого тумана. Еще одно неудачное заклинание. Он уже почти привык к этому, но каждое из них вызывало глубокую, мучительную боль в груди.

Никому из коллег он не рассказал, что происходило с его патронусом. На этой неделе он почти каждый день пытался вызвать лань Лили, надеясь, что это временная проблема, но становилось только хуже. В последний раз ему потребовалось пять попыток, чтобы вызвать телесного патронуса, и то он смог это сделать, только сосредоточившись на самых счастливых воспоминаниях из детства. Ему еще никогда не приходилось так сильно сосредотачиваться — более того, он не мог вспомнить ни одного случая, когда ему было бы трудно сотворить это заклинание. Но с каждой неудачей его беспокойство нарастало, и из-за этого становилось ещё труднее почувствовать радость, необходимую для заклинания.

Такое развитие событий беспокоило Северуса по нескольким причинам, не в последнюю очередь потому, что он раньше не слышал о подобных случаях. О том, как и почему патронусы принимали те или иные формы, было известно довольно мало, но общепризнанным было то, что они почти всегда соответствовали анимагической форме человека. Единственным исключением был случай, когда патронус олицетворял кого-то другого — человека, которого заклинатель глубоко любил и который приносил ему счастье. Такие формы были редкостью, и все примеры, о которых знал Северус, оставались неизменными на протяжении всей жизни заклинателя.

Но, с другой стороны, Дамблдор был удивлён, увидев, что его патронус по-прежнему был ланью Лили, что позволяло предположить: они все-таки могут меняться. Со временем? Из-за разлуки? Изменится ли форма патронуса, если любовь к этому человеку угаснет?

Северус знал, что наиболее правдоподобным объяснением было то, что его любовь к Лили каким-то образом пошатнулась, но эта мысль казалась ему настолько неправильной, что зельевар отказывался её принимать. Конечно, он все еще любил ее — и всегда будет любить. Он не мог перестать любить своих друзей сейчас, не мог перестать любить Драко или свою мать, так же как и Лили. Но если дело не в этом, то должна была быть какая-то другая причина.

Он то и дело возвращался к совету Аркадии попробовать другое воспоминание — совету, в котором ему раньше никогда не приходилось нуждаться. Это было первое, что рекомендовали попробовать всем, кто испытывал трудности с созданием телесного Патронуса: у них были навыки, необходимые для произнесения заклинания, но воспоминание, на которое они опирались, было недостаточно счастливым, чтобы поддержать его. Северус быстро понял, что эмоция, формирующая Патронуса, отличается от обычного счастья — она глубже и ностальгичнее, чем чистый восторг. В ней был элемент грусти, наполняющий сердце радостью и любовью до предела. Это было чистое чувство, несущее в себе душу.

Однако теперь, думая о Лили, он не испытывал того прилива нежности и ностальгии, который всегда испытывал раньше. Он все еще любил ее, конечно, но чувствовал себя... разочарованным. Ему было стыдно за то, что он так глупо верил, будто она ответит ему взаимностью. А когда Северус вспоминал все их ссоры на пятом курсе, его даже охватывала обида. Сначала он был опустошён из-за того, что она перестала проявлять к нему интерес ещё до того, как они расстались, но теперь он обнаруживал в этом и оттенок гнева. Почему она говорила, что они друзья, если это было неправдой? Почему она поверила Поттеру, а не ему? Неужели он значил для неё так мало, что она просто успокаивала его, потому что это было проще, чем что-то другое?

Северус не мог совладать с охватившим его чувством безысходности. Мысли о Лили всегда вызывали у него гнев на самого себя, но никогда — на неё. Он так и не смог простить себя за допущенные ошибки, и это чувство вины доминировало в его душе с момента её смерти. Ему хотелось встать на ее защиту, сказать, что во всём, что пошло не так в их отношениях, виноват он сам, — но зельевар понимал, что Аркадия права: он не мог поддерживать отношения в одиночку. Рассталась бы с ним Лили, если бы он раньше отказался от идеи чистоты крови? Если бы он перестал делиться своими мыслями о Люпине и Поттере? Если бы он каким-то образом исправил всё, что, по его мнению, сделал не так, — она бы всё равно его бросила? Может быть, она просто больше не хотела с ним дружить, как бы он ни старался измениться?

Эта мысль не давала ему покоя и шла вразрез со всем, что он знал о своей дружбе с ней. Он всегда думал, что была какая-то веская причина, по которой она перестала с ним дружить, но что, если её не было? Неужели ей просто... не нравился он сам?

Северус перевернулся и уткнулся лицом в подушку, издав длинный, разочарованный стон. Он чувствовал себя жалким, мучаясь из-за этого. Ему было шестнадцать, когда Лили порвала с ним, и к этому времени он уже провел достаточно занятий по подготовке к СОВ, чтобы понять, что шестнадцатилетние подростки — идиоты. Он мог бы до конца жизни размышлять об этом, гадая о причинах, но, по всей вероятности, он был прав как в том, что он ей не нравился, так и в том, что он сделал что-то, чего девушка не могла простить. Поэтому она дождалась, пока у неё появится неопровержимый повод положить конец их дружбе — разве это не облегчало ситуацию? Как бы он себя чувствовал, если бы она просто сказала ему, что больше не хочет быть с ним друзьями?

Повернувшись на бок, он поднял правую руку и метнул маленький волшебный огонёк в сторону часов, щурясь от его ослепительно яркого света.

Без семи минут четыре. Он погасил огонек.

Он знал, что скоро взойдет солнце, а вместе с ним вернутся и его обязанности. Сегодня ему предстояло встретиться с Поттером, как и с большинством остальных членов Ордена Феникса. Было странно думать о том, что после нескольких недель мучительных переживаний из-за Лили он впервые за несколько месяцев увидит её сына, с которым почти не общался в течение года. Он боялся узнать, что Поттер теперь о нём думает, боялся узнать, что думают все члены Ордена. Его ближайшие коллеги простили его, но что насчет остальных? Он не узнает этого, не сможет узнать, пока не увидит их.

Северус сел на кровати, устало посмотрел на палочку Драко, а затем — на свою сломанную палочку из черного дерева и на перо Фоукса, лежавшие на тумбочке. Может, у него возникли проблемы с вызовом патронуса из-за волшебной палочки? У него не было проблем с вызовом лани Лили после Битвы, когда у него еще была его собственная палочка. Но, с другой стороны, у него не было проблем с какой-либо другой магией, пока он пользовался палочкой из боярышника, за исключением небольшой разницы в ощущении некоторых заклинаний. Он хотел когда-нибудь сделать себе волшебную палочку из этого пера, но не по этой причине; новая палочка не решила бы проблему, с которой он столкнулся.

Аркадия сказала, что испытывать трудности — это нормально, учитывая, что его мысли о Лили изменились. Зельевар знал, что это наиболее вероятное объяснение. Но ему было страшно осознавать, что это означало. Сможет ли он вообще вызвать лань, если так будет продолжаться и дальше? Его патронус изменит облик, превратившись во что-то другое? Или он полностью терял способность вызывать патронуса?

Он не мог принять последнее объяснение — не хотел его принимать. Он чувствовал, что стал ближе к пониманию себя и обретению счастья, ближе, чем когда-либо прежде. По логике, вызывать патронуса должно было стать проще. Но тогда почему это было так сложно? Если проблема заключалась всего лишь в изменении формы, то почему лань просто не изменилась так же, как у Тонкс? Разве потеря формы, основанной на любви, отличалась от обретения новой?

Северус сидел за своим столом, время от времени вписывая цифры в смету, но то и дело ловил себя на том, что смотрит на часы, отсчитывая минуты до того момента, когда они с Минервой и Рубеусом отправятся в «Нору». Рубеус, конечно, не умел аппарировать, поэтому Минерва запросила один портал, который должен был отправиться без пяти два, и еще один, который вернет их в Хогвартс в одиннадцать. Технически говоря, портал нужен был только Рубеусу, но Северус не мог придумать лучшего предлога, чтобы как можно скорее покинуть «Нору», поэтому тоже планировал им воспользоваться.

Большую часть своих мыслей он посвящал предстоящей встрече с Поттером, но мог признать, что с нетерпением ждал встречи как минимум с Кингсли. Он хотел поблагодарить этого человека за то, что тот дал ему второй шанс, а также за его поддержку Хогвартса. То, что министр магии был на стороне школы в вопросе ремонта, до сих пор было большим подспорьем, и зельевар надеялся сгладить все оставшиеся острые углы в отношениях с бывшим аврором, прежде чем отправлять финансовый план.

Поскольку приближался момент отправления, Северус уделил время тому, чтобы выглядеть как можно лучше: умылся, побрился и тщательно причесал каждый непослушный волосок с помощью средства, которое не давало им снова встать дыбом. Отчасти это было сделано назло — зельевар затаил обиду на каждого ученика, которого слышал оскорбляющим его внешность, — но он хотел сделать нечто большее, чем просто доказать, что комментарии Поттера и Уизли несправедливы.

Он знал, как выглядел последние несколько лет — измотанным и перегруженным работой до такой степени, что пренебрегал собой, — и большинство членов Ордена знали его только в таком состоянии. Ему хотелось показать им, что он способен выглядеть хорошо, хотя бы для того, чтобы предотвратить неизбежные замечания о том, что кузина тети чьего-то друга знает чудесное средство для кожи, которое он мог бы попробовать. Северус ненавидел двусмысленные комплименты, ненавидел даже больше, чем прямые оскорбления. По крайней мере, когда кто-то его оскорблял, у него была возможность ответить тем же, но он до сих пор не придумал едкого ответа, который мог бы противостоять «доброму совету» о том, какие шампуни для жирных волос ему стоит попробовать, чтобы это не звучало как отчаянная попытка отвести от себя внимание. Шутка обернулась против них: он привел волосы в порядок самостоятельно. Почти.

Северус решил надеть свою угольно-серую мантию, посчитав, что эта шелковая накидка достаточно торжественна для такого случая, но при этом не выглядит чрезмерно нарядной. У неё были облегающие рукава, которые хорошо подходили для приготовления пищи, а подол имел небольшие разрезы по бокам, что обеспечивало свободу движений, сохраняя при этом стройный силуэт. Это вполне соответствовало его потребностям — да и к тому же Бэзил сделал ему комплимент, когда он был в ней на днях, так что она ему нравилась. Этого было достаточно.

Без четверти два он встретился с Минервой у хижины Рубеуса, в которой глава Гриффиндора всё ещё прихорашивался. Северус от всей души надеялся, что тот не наденет свое пальто из звериных шкур — от него несло неправильной выделкой. Если этот человек собирается быть деканом в этом году, возможно Северусу стоит предложить ему подобрать одежду получше. Желательно с меньшим количеством шерсти.

— Как думаешь, сможешь нормально перенести встречу с Гарри? — спросила Минерва, неодобрительно оглядев тыквенную грядку, прежде чем наколдовать себе стул. На ней была привычная изумрудно-зелёная мантия, а волосы были аккуратно уложены в пучок. Семь лет назад ее волосы были практически черными; теперь же в них преобладали седые пряди. Северус хорошо понимал ее, поскольку за последний год у него самого появилось немало седых волос.

— Думаю, я выживу, — сухо ответил он, приподнимая подол мантии, зацепившийся за ветку. — Если увидишь, что я злюсь или выхожу из себя из-за Поттера, попробуй отвести меня в сторону. Попроси меня о чем-нибудь или отвлеки. В тот момент я могу и не осознать, что перегибаю палку.

— Принято к сведению. Удивлена, что ты не слишком раздражен из-за этого. Обычно ты терпеть не можешь подобные вещи, — заметила она, и зельевар фыркнул.

— И не просто так.

— Охотно верю. Хагрид! — позвала директриса, поправив свою чёрную шляпу, когда по саду пронёсся ветерок. — Почти пришло время нашего портала!

— Рубеус, — поправил ее Северус, ухмыльнувшись, когда она поджала губы.

— Когда ты только начал здесь работать, ты не называл меня по имени, так что не начинай, мистер Снейп.

— Ну, это уже неуместно, — ответил он, с надеждой поднимая взгляд, когда огромная входная дверь хижины с грохотом распахнулась.

— Извините, что заставил ждать! — Рубеус захлопнул дверь, прежде чем Клык успел выскочить, и похлопал по выпуклым карманам своего плаща; к счастью, обошлось без пальто. — Я хотел убедиться, что все подарки у меня с собой.

— Подарки? У кого-то день рождения? — Северус не знал большую часть Ордена достаточно хорошо, чтобы знать чьи-либо дни рождения, за исключением Поттера.

— Не обязательно же это должен быть день рождения, правда? — бодро сказал Рубеус, положив палец на пустой ящик, который они использовали в качестве портала.

— ... Полагаю, что нет.

Северус с тревогой ждал, когда ящик перенесет их в «Нору», стараясь дышать ровно. Аркадия подчеркнула, как важно давать названия своим эмоциям в присутствии Поттера: как она сказала, определение того, что он чувствует, поможет ему отслеживать свои реакции и избегать действий, совершаемых бездумно. Она посоветовала ему быть особенно осторожным с тем, чтобы называть их гневом, так как многие чувства, такие как страх, дискомфорт и беспокойство, могут проявляться так же, как гнев, и он сможет справиться с ними гораздо эффективнее, если будет понимать, почему он злится.

Сейчас зельевар был совершенно уверен, что то, что он испытывал, не было гневом. Скорее, он чувствовал небольшое недомогание, возможно, легкую тошноту. Не самое лучшее состояние для приготовления пищи, но сейчас он ничего не мог с этим поделать.

Ящик засиял голубым светом, и трёх профессоров протащило сквозь защитные чары в бескрайнее пространство, где они закружились, направляясь к месту назначения.