Сэр Медолюб и его скакун (джен)

Медолюб пожалел о своей вспышке сразу же, как вошёл в кузницу. Но возвращаться назад не стал — не профессионально это.

Докел, выслушав его сбивчивую повинную речь, лишь покачал головой и сказал, что он сделал всё правильно.

— Добрый ты, рыжий, — ворчал он, раскладывая подковы по корзинам. — С лосями надо быть строже. Они те ещё хитрые чертилы. Чуть дашь слабину — сядут на шею и копыта свесят. Будут не они тебя катать, а ты их.

Медолюб согласился с приятелем, но всё равно противное чувство вины грызло его всю ночь.

Наутро он сразу же направился в лосяшню, где застал Фердинанда в той же позе, в которой оставил. Лось стоял, съёжившись, его золотистая шерсть распушилась, а уши печально обвисли. Медолюб понял две вещи, только глянув на его дрожащие лапы: то, что запер лося в пустом стойле без сена и что лось всё равно не смог бы им воспользоваться, ибо, привязанный к стойке, не мог далеко двигаться и тем более нормально лечь. Осознание этого усугубило вину.

— Фердинандик, — тихо произнёс медведь, осторожно приближаясь.

Лось дёрнул ухом в его сторону, явно услышав негромкий зов, но не обернулся, продолжая мрачно пялиться на пол. Даже когда Медолюб подошёл и примирительно погладил его по голове, лишь прижал уши.

Медведь вздохнул и снял мешок. Когда он потянул за яблоко, с лёгким чпоком вытащив его изо рта лося, Фердинанд шумно сглотнул и облизнул губы языком. Медолюб поспешно притащил ведро воды, и лось припал к живительной влаге. Он втягивал губами воду, как настоящий лось, не пользуясь копытами, как обычно, и Медолюба это напрягло. Не сломал он ему там ничего случайно, с обиженной злобой стягивая узлы?

— Не болит, Фердинандик? — поинтересовался он, касаясь поочерёдно его лап.

Лось не ответил. Напившись, он прошёл мимо Медолюба, завалился со вздохом на сено в соседнем свободном стойле и, подгребя его под себя, устроившись, словно в гнезде, почти сразу уснул.

* * *

Говорящий лось — это беда. Но внезапно замолчавший лось — не беда уже, а целая трагедия.

С момента последней ссоры Фердинанд не произнёс ни слова. И Медолюб в полной мере осознал значимость фразы "Что имеем — не храним, потерявши — плачем".

Зима, тем временем, полностью вступила в свои права. Докел, ходя на продажи в центр города, стал приносить медведю орехи и грибы.

— Лакомься, рыжий, тебе нужно, — басил он, буквально вталкивая в лапы Медолюба очередной тряпичный свёрток.

Медолюб не злоупотреблял. Он отлично знал, на что намекал кузнец. С приходом постоянных холодов приближающееся дыхание зимней спячки звучало всё более настойчиво. Но Медолюб не хотел пока спать. Не сейчас, когда у них кризис отношений с Фердинандиком! А то до весны много что произойти могло, в спячку медведь собирался лечь с чистой совестью и, по возможности, "грязным" лосем. Во избежание, так сказать.

Он съездил на Лоло в местную администрацию и зарегистрировал свой знак. Клеймить Фердинанда он пока не решался, собираясь сначала с ним помириться. Но упрямый лось, как говорится, закусил удила и не собирался прощать медведю то, как тот бесцеремонно поступил с его носом. Нос у лосей, как узнал позже Медолюб, был самым чувствительным и нежным местом и они берегли его пуще, чем зеницу ока.

— Если лось не боится свой нос подставлять — доверяет, значит, — пояснил Докел, поглаживая балдеющего Лоло по этому самому "чувствительному" месту, и в сердце медведя скреблась вина.

Однажды они с Докелом поехали за водой. Лоло и мрачный Фердинанд тащили санки, на которых расположили вёдра. Река застыла, и кузнец направился к лунке с ведром. Медолюб остался, чтобы подтянуть подпруги у лосей.

— Фердинандик, — позвал он, и лось, не глядя на него, приподнял копыта, чтобы медведю было легче дотянуться до ремней. — Слухай, ты што теперь, всю жизнь молчать будешь, забодай тебя пчала?!

Фердинанд косо глянул на него, поджал губы, как недовольная жизнью старушка, но не ответил. Медолюб вздохнул.

— Лады. Как хочешь. Но знай — я хотел этого только потому, што боюсь потерять тебя. Понимаешь, дурень? Боюсь!

Фердинанд фыркнул, нелюдимо прижав уши к затылку. Лоло недоуменно посматривал на них, моргая. Неожиданно он насторожился. Высоко подняв уши, он обернулся и посмотрел в сторону реки, после чего пронзительно хрюкнул. Медолюб перевёл на него взгляд.

— Што такое, хлопчик? — он повернул голову, тоже посмотрев на реку. С этого расстояния он не видел, что там так встревожило лося, но Лоло принялся беспокойно переступать с копыта на копыто, и медведь со вздохом поднялся. — Лады, понял. Пойду посмотрю, што там с кузнецом нашим.

Он спустился вниз по тропинке, осторожно переступая лапами по скользящему стоптанному снегу и придерживаясь за выступающие из-под сугробов корни. Лес вокруг был тихим, лишь слегка потрескивал от мороза. Картины вокруг навевали зевоту, и Медолюб встрепенулся. А ну не спать!

— Докел! — крикнул он, придя на берег реки. — Там твой лось што-то лосяшится... в смысле, тревожится. Докел?

Река шелестела. Медведь замер, глядя на плещущуюся воду, и до него медленно дошло. Лёд треснул. Видимо, он был не столь прочным, чтобы удержать массивного слона. И тогда тот...

Не медля, Медолюб бросился вперёд. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть слона, но того нигде не было видно.

Хотя нет, вон он! Медолюб бросился было на помощь, но тут же что-то резко дёрнуло его назад, да так, что медведь чуть не упал. Резко обернувшись, он увидел Фердинанда, который схватил его за хвост и рванул назад.

— Нет! — крикнул лось, пытаясь перекричать шум воды. — Утонете! Слишком тяжёл!

— Надо спасти!

— Рычаг! Сейчас!

Лось всунул в лапы медведя верёвку, которой были обвязаны вёдра. Не медля, Медолюб вновь рванул в воду. Река оказалась неожиданно бурной — словно демон, разбуженный из спячки, она шумела и плескалась, а её холод промораживал тело до самой последней косточки. Медолюб добрался до слона, который пытался бороться с течением. Тот, увидев Медолюба махнул было копытом, отгоняя его, ясно намекая, что медведю не хватит сил его вытащить. Но, увидев верёвку, изменился в морде и быстро схватил конец. Медолюб рванул к берегу со всей возможной прытью. Он отлично плавал, но холод сковывал движения.

— Ну што? — выдохнул он, оказавшись на суше, где моментально продрог.

— Тяните! — Фердинанд уже налёг на свободный конец верёвки, которую обкрутил вокруг ближайшего к реке каменного валуна.

Медведь бросился на выручку. Вдвоём они, шипя, тянули верёвку, как только могли. Та скрипела, обтираясь об скользкий ото льда камень, и Медолюб серьёзно подумал, что как бы верёвка не порвалась, часом. Но их труды давали плоды — слон приближался к берегу, придерживаясь за верёвку и мощно разгребая воду копытами. Он тяжело дышал и дрожал от холода.

— Почти! — прохрипел Фердинанд, глаза которого остекленели от натуги. — Почти... Давайте, Копатыч, друг мой...

Медолюб налёг с возросшей силой — и слон, наконец-то, оказался на берегу. Отплёвываясь от воды, он прополз чуть дальше и без сил упал на снег, хватая воздух мощными вдохами. Медведь и лось бросились к нему.

— Не лежи, Докел, надо греться! — пропыхтел Медолюб и встряхнулся, разбрызгивая вокруг обледеневшие капли.

Слон вздохнул, но грузно поднялся. Он крупно дрожал.

— Костёр, — прохрипел он. — Нужен костёр.

— Сейчас! — Медолюб повернулся к тропинке, но увидел, что Лоло с санками уже бежал вниз, тревожно мыча. — Сюда, родимый. Нужен трут!

Лось, очевидно, не знал, что такое трут, но затормозил прямо перед медведем. Тот, не теряя времени, достал необходимое и повернулся. Фердинанд уже тащил найденные им где-то более-менее сухие ветки.

— Сходили, блин, за водичкой, — буркнул Докел, когда они через время, сняв мокрую одежду, сидели у трещащего костра. С одной стороны их грела нависающая скала, постепенно уходящая вверх, в горы. С другой — огонь, постепенно сушащий шерсть и согревающий продрогшую кожу. Лоси расположились рядом с дрожащими хозяевами и, распушившись, грели их своими горячими телами.

Медолюб согласно угукнул, рассеянно поглаживая Фердинанда по боку. Лось молча лежал, прикрыв глаза. Когда лапа медведя скользнула по его носу, он напрягся, но не отслонился, и Медолюб посчитал это своей личной маленькой победой.

Треск костра и тепло навевали сонливость. Медведь встрепенулся, мотнул головой, отчаянно моргая.

"Не спать!" — сурово напомнил он сам себе, и почувствовал на себе долгий изучающий взгляд. Скосившись, он увидел, как голубые глаза Фердинанда подёрнулись задумчивой дымкой.

— Я согласен! — выпалил лось, когда они, высохнув и натянув более-менее подсохшую одежду, вернулись в кузницу и медведь отправился ставить лосей в лосяшню.

— Ась? — Медолюб оглянулся.

Фердинанд нервно сморщил нос. Глаза его беспокойно замерцали, но голос почти твёрдым.

— Я согласен... на клеймо, — тихо произнёс он.

Медолюб оставил санки и медленно подошёл к нему. Лось не шевелился, лишь нервно сложил копыта на груди. Медведь коснулся его плеча, и лось дрогнул, но не отступил.

— Родимый, — вздохнул медведь. — Ты ведь понимаешь, што это, значица, для твоего блага?

— Понимаю. — Лось поморщился. — Но вы же не обещаете, друг мой настойчивый, что это будет не больно?

— Увы. Не обещаю.

— Тогда я не обещаю, что буду вести себя тихо. Кузнец узнает.

— Кузнец давно знает, — глухо пробасили от двери.

Друзья дёрнулись и резко обернулись. Пока они говорили, слон тихо вошёл и замер на пороге, опёршись о косяк двери. На плечи он накинул тёплую шаль, а копыта, как и Фердинанд, сложил на груди.

Фердинанд почувствовал, как шерсть на холке встала дыбом. Он медленно попятился, не сводя взгляда с невозмутимого слона. Тот лишь хмыкнул.

— Расслабься, малыш, — фыркнул он. — Пока ведёшь себя как лось, камнями бить не буду.

— Но почему ты... в Инквузицию?.. — Медолюб решительно не понимал. Он неосознанно загородил своего лося, словно защищал от кузнеца, но тот даже не пошевелился.

— Делать мне нечего, кроме как кляузничать. А вы бы поменьше на зверях разговаривали, дамы, а то так и глухой скоро поймёт, что что-то не так.

Медолюб и Фердинанд смущённо потупились, синхронно, чем вызвали сиплый смешок кузнеца.

— А теперь — спать, — властно произнёс он, отсмеявшись.

— Нет, — качнул головой Медолюб. — Холодно. Могу, тогось, уснуть и уже не проснуться. Надобно сделать это сейчас.

— Уверен? — Медведь кивнул, и кузнец вздохнул, проворчав: — Ладно. Идёмте тогда в кузню.

Фердинанд, не отрываясь, смотрел на греющийся в печи штемпель. Он нервно мял в копытах кусок холщового мешка, чтобы хоть чем-то занять себя. Он наблюдал, как металл медленно менял цвет, завораживающе становясь из тёмно-коричневого красно-вишнёвым, персиково-жёлтым, а после и обжигающе-белым, как самый светлый снег.

— Готово. — Докел кивнул, тоже смотря на штемпель.

Фердинанд сглотнул. Медолюб отслонился от лося и провёл лапой по гладко выстриженному участку на крупе. Лось изогнулся, чтобы тоже посмотреть, над чем там друг работал всё это время. Увидев участок сухой голой кожи, он поморщился.

— Какое унижение, — пробормотал он едва слышно, и кузнец хмыкнул.

— Все лоси через это проходят. Ты и так чересчур особенный, лосина.

И, не размениваясь на любезности, он схватил лося, прижав к стене с такой силой, что пошевелиться было невозможно. Недаром же кузнецы славятся своими мышцами. Фердинанд хрипло выдохнул, а потом обжигающая, парализующая боль сковала его — но вовсе не там, где он ожидал. Прижимая его к стене телом и копытом, слон свободным копытом с силой сжал его нос. Эта боль была мерзкой, сильной, неприятной — но знакомой. Конечности лося словно окаменели. Перед глазами вспыхнули белые мушки, и Фердинанд подумал, что на миг ослеп. Но всё закончилось быстро — уже через несколько мгновений, показавшихся лосю вечностью, кузнец разжал копыто и с силой помассировал его нос, заставляя тело покрыться мурашками.

Фердинанд хрипло выдохнул, только сейчас поняв, что не проронил ни звука. Он укоризненно глянул на кузнеца, не понимая, зачем тот схватил его нос — и тут его догнала запоздалая боль от поставленного клейма. Он взвизгнул — не громко, но болезненно и даже как-то обиженно, — после чего, дрожа, обернулся. Медолюб аккуратно смазывал салом выжженое место, подушечки его пальцев и сальная прохлада приносили недолгое облегчение, после чего вновь приходила боль, хоть уже и не такая ослепительная, но злая и щиплющая. Лось, тяжело дыша, опустился на пол, ноги не держали дрожащее тело. Он свернулся в комок, пытаясь отдышаться, но болезненное подёргивание от ожога вновь и вновь возвращало его в реальный мир.

Докел опустил штемпель в заготовленное ведро с водой, и он зашипел, как разозлённый котёнок, поднимая вверх клубы пара.

— Вот и всё, — произнёс он и, словно ни в чём не бывало, прошёл вглубь кузницы, хрустя подсушенным грибом. Хотя ему, конечно, было не в новинку — наверняка Фердинанд был не первым лосём, которого он клеймил.

Медолюб отошёл, чтобы отмыть лапу от сала. Фердинанд покосился на свой круп. Он одновременно испытывал весьма противоречивые чувства: хотел посмотреть, как, в итоге, получилось — он же не двигался, пчела должна была быть чёткой, — и страшился увидеть, как вмиг стал чем-то... кем-то другим. Вещью. Собственностью медведя, пусть и друга, но хозяина. Что-то из глубин его восприятия противилось этой мысли, вызывая тошноту. Так и не разобравшись в ощущениях, лось прикрыл глаза, его уши печально обвисли.

Мягкая медвежья лапа осторожно опустилась на его затылок.

— Не плачь, Фердинандик, — произнёс Медолюб тихим печальным голосом. — Это усё — для твоего блага. Шоб никакой хулюган не похитил. Помнишь же лосятину на ярмарке?

Фердинанд глухо вздохнул и невнятно пробормотал очевидное:

— От этой мысли не становится менее больно, друг мой заботливый.