Холмс. Гарольд Холмс (джен)

Рейвенкло, как выяснилось, был единственным факультетом, где ученикам предоставлялись индивидуальные комнаты. Это не были какие-то роскошные апартаменты, на самом деле их можно было назвать скорее кельями, чем комнатами: четыре стены, кровать с балдахином, маленький письменный столик, книжная полка и крошечное окно с видом на озеро. Но для Гарольда это уже было счастьем: никаких общих дортуаров, где приходилось бы делить пространство с болтливыми и, как он опасался, неаккуратными соседями. Он мог думать, не отвлекаясь на посторонние раздражители! Идеально.

— Профессор Флитвик настаивает, что обязательным условием для появления блестящей идеи выступает возможность уединения. Так что у нас на Рейвенкло ценят личное пространство. Полагаю, оцените его и вы, — пояснил с легкой улыбкой староста факультета.

Прошлым вечером, сразу после процедуры распределения и обильного ужина, префекты проводили новичков в гостиную факультета и вкратце рассказали о том, как и чем живут «вороны». Сам декан — Филиус Флитвик — подошел немного позже, лаконично поприветствовал своих студентов, пожелал новичкам успешно влиться в коллектив и благодушно отпустил всех обустраиваться на новом месте.

Гарольд, поднявшись в отведенную ему комнату, внимательно осмотрел помещение и решил сразу же разложить вещи: любимые книги по криминалистике и химии, школьные учебники, блокноты для заметок и пергаменты, набор для анализа, аккуратный гардероб. Порядок в делах и вещах был отражением порядка в его сознании. Только тогда, когда все было разобрано и разложено, как надо, Холмс отправился спать.

Проснулся он от того, что его мозг, еще не до конца выйдя из состояния сна, уже подал сигнал тревоги. Что-то было не так.

Гарольд открыл глаза и медленно сел на кровати, окидывая взглядом свое идеально организованное пространство. Визуально все оставалось на своих местах. Книги ровно стояли на полке, одежда висела в шкафу, рабочий стол был чист, если не считать лежащих на нем письменных принадлежностей. Однако же на краю сознания зудела мысль, что что-то изменилось, и он пока не мог понять — что именно.

Мальчик встал, бесшумно обошел комнату, похмыкал и начал мысленно выстраивать картину произошедшего.

Пыль на подоконнике. На участке слева от рамы был едва заметный, но четкий след — треугольник, где пыли было чуть меньше. Кто-то оперся о подоконник ладонью.

Положение стула. Он был отодвинут от стола, но совершенно не так, как его оставлял Гарольд. Сам он вставал резко, отталкивая стул назад. Сейчас же он был сдвинут аккуратно, вбок.

И еще кое-что. Стопка пергаментов, лежащая на столе, была выровнена по краю. Теперь же один лист немного, но все же выступал.

Гипотеза: во время сна в комнате присутствовал посторонний.

Но кто и зачем? И самое главное: почему же он сам не проснулся? Гарольд Холмс всегда спал чутко. Иначе было нельзя: Шерлок мог умчаться на какое-нибудь интересное дело хоть посреди ночи и не взять его с собой! А еще, в силу весьма специфических интересов всех живущих на Бейкер-стрит, там в любой момент могло случиться нечто потенциально опасное. Потому мальчик, не желавший упустить чего-то важного и интересного, приучил себя отслеживать обстановку даже во сне. Любой звук, любое движение в комнате немедленно возвращали его к сознанию. Но не в этот раз! Вывод: сон был неестественно глубоким.

Однако сам он был жив и вроде как здоров, значит, навредить ему не хотели. Тогда чего же желали? В голове Холмса тут же начали выстраиваться версии.

Версия №1. Проникновение с целью кражи.

Гарольд открыл ящик стола. Его записная книжка на месте. Кошелек с галеонами и фунтами (на всякий случай) — тоже. Дорогие часы, подарок от Майкрофта, обнаружились там, где он их и оставлял. Волшебная палочка? Да вот же она! Быстрая проверка всех ценных вещей показала: ничего не исчезло.

Тогда что? Взгляд его упал на набор для письма. Пропажа была обнаружена.

1. Один лист пергамента, самый верхний.

2. Одно из перьев. Не основное, дорогое самопишущее, а запасное, самое обычное. Таких перьев он набрал в лавке в Косом целый пучок.

Вывод: пропали два малозначительных предмета. Стоимость — кнаты. Практическая ценность? Ну… Вряд ли кому-то ночью срочно понадобилось что-то написать, а под рукой ничего не нашлось и пришлось идти заимствовать нужное в комнату к соседу.

Занятно, пропали такие вещи, отсутствие которых человек с менее организованным мышлением мог бы обнаружить не сразу или не обнаружить вовсе. Или же просто списать пропажу на собственную забывчивость. «Куда я дел перо? Должно быть, завалилось». «Пергамент? Наверное, я его уже использовал».

Гарольд снова прилег на кровать, опершись на подушку, свел кончики пальцев и начал перебирать версии, отбрасывая наименее вероятные.

«Так, ладно. Версия банальной кражи отпадает. Вор, проникший в чужую комнату, да еще и заморочившийся на то, чтобы обеспечить мне глубокий сон, — кстати, нужно узнать, как именно. Заклинание? — не стал бы брать дешевое перо и один лист бумаги, оставив книги, деньги и куда более дорогие вещи».

Версия №2. Личная неприязнь, попытка досадить. Неубедительно. Он пробыл в Хогвартсе менее суток и ни с кем не успел поконфликтовать настолько серьезно. Ну, разве что Рон Уизли. Но тот, во-первых, скорее всего, не сообразил, что Холмс съязвил насчет его умственных способностей, а во-вторых… Собственно, те самые умственные способности, которые у рыжего отсутствовали подчистую.

Вход в общежитие Рейвенкло, как оказалось, открывался, если дать правильный ответ на загаданный вопрос. Вчера, например, когда первокурсникам позволили попробовать свои силы в нелегком деле попадания в собственную гостиную, загадка была простой: «Я исчезаю, когда ты называешь мое имя. Что я?» Гарольд, не моргнув глазом, пробормотал: «Тишина», и дверь с тихим щелчком отворилась.

В общем-то, ни у одного из новеньких «воронов» не возникло особых проблем, но смог бы пройти Рон Уизли?

«Судя по всему, маловероятно», — заключил Холмс и перешел к следующей версии.

Версия №3. Целенаправленный поиск чего-то конкретного. Но люди, ищущие нечто важное, не стали бы забирать столь ничтожные вещи, привлекая внимание. Это похоже на отвлекающий маневр или… на сбор «трофеев».

И тут Гарольда осенило. Он вспомнил разрозненные обрывки фраз, услышанные вчера в толпе студентов. Что-то о «посвящении», о «первом испытании для новичков». В закрытых школах и клубах, насколько он знал, действительно нередко существовали подобные ритуалы. Так сказать, проверка. И это было неплохой такой версией.

Действительно, Рейвенкло — факультет, известный тем, что привечает у себя людей, обладающих достаточно высоким интеллектом и, пожалуй, эксцентричностью. Что может быть лучше для проверки новичков, чем устроить им испытание на наблюдательность и дедукцию? Кража незначительных, но личных вещей. Цель — не навредить, а посмотреть, заметят ли они. Поймут ли, что это не случайность? Смогут ли вычислить «вора»?

Спокойно собравшись, Гарольд спустился в гостиную. Комната была залита мягким утренним светом, проникающим сквозь высокие арочные окна. Самое интересное, что, несмотря на ранний час, здесь было отнюдь не пустынно: в гостиной уже находилось человек пятнадцать студентов — исключительно со старших курсов. Они сидели в креслах, листали фолианты или тихо беседовали, но в их позах определенно читалось ожидание чего-то. Когда Холмс появился в дверном проеме, все разговоры мгновенно смолкли. Пятнадцать пар глаз уставились на него с откровенным изумлением.

Гарольд остановился, окинул взглядом собравшихся, оценил реакцию на собственное появление и сделал логичный вывод: его не должно было быть здесь. По крайней мере, сейчас его тут явно не ждали.

— Доброе утро, — произнес мальчик ровным голосом, нарушив тишину. — Я, кажется, что-то пропустил?

Один из старшекурсников, парень с умными глазами и аккуратной стрижкой, отложил книгу.

— Пропустил? Нет, не думаю. Наоборот, ты довольно рано.

— Уточню, — слегка улыбнулся Холмс. — У меня кое-что пропало.

— Пропало? — переспросил все тот же студент с преувеличенной невинностью. — Что именно? Может, просто забыл, куда положил? С первокурсниками такое часто бывает.

— Вряд ли, — парировал Гарольд, медленно прохаживаясь по комнате. — Я не из тех, кто забывает. У меня пропал один лист пергамента и запасное перо. Не самое ценное имущество, но факт их исчезновения вкупе с рядом других мелочей — следом на подоконнике, смещенным стулом и неестественно глубоким сном — указывает на целенаправленное действие третьей стороны.

— И к каким же выводам ты пришел, Холмс? — с неподдельной заинтересованностью в голосе спросил Роберт Хиллиард, староста факультета.

— Выводы просты, — пожал плечами Холмс. — Это не кража, это проверка. Ритуал инициации, призванный определить, насколько новичок соответствует интеллектуальному стандарту факультета. Кража малозначительных предметов — идеальный тест на наблюдательность. Тот, кто не заметит, вряд ли достоин звания «вороненка». А тот, кто заметит и поймет суть, — проходит испытание.

В гостиной на секунду воцарилась гробовая тишина, а затем ее взорвали смех, аплодисменты и одобрительные возгласы.

— Я говорил! — крикнул кто-то со стороны камина. — Сын Шерлока Холмса! Я же говорил, что он раскусит это быстрее всех!

Староста, улыбаясь, поднял руки в знак капитуляции.

— Полагаю, формальности излишни. Поздравляю, Холмс. Ты только что установил новый рекорд факультета. Никто еще не приходил с утра пораньше с готовым решением.

— Да мы только собирались идти будить первокурсников и снимать заклинание Сомнус! — восхищенно добавила девушка с косичками. — А ты уже тут! Как ты так быстро догадался?

— Наблюдательность и дедукция, — отозвался Гарольд. — Это было элементарно.

— Элементарно? — показательно возмутилась Пенелопа Кристал, подходя ближе. — Единицы замечают пропажу сразу, большинство — через несколько дней, а то и недель, когда пропадает что-то еще, более значимое. Кто-то, — она кивнула на долговязого парня, стоящего у окна, — сообразил только тогда, когда не смог найти собственный левый ботинок.

Тот парень покраснел и пробормотал:

— Ну, я думал, может, тут домовик какой отмороженный чудит…

Ребята, сидящие в гостиной, снова рассмеялись.

— Ладно, ладно, признаем твое превосходство, — сказал Хиллиард, доставая из кармана мантии аккуратно сложенный лист и перо. — Держи, возвращаю.

Гарольд Холмс взял свои вещи и не глядя сунул их в сумку.

— Кстати, проверку можно было бы усложнить, — небрежно бросил он. — След на подоконнике — это как-то слишком очевидно.

— Ох, усложнить, — проворчал кто-то. — Он еще и советы дает.

— Так значит, я правильно понял? Это традиция? — уточнил Гарольд, присаживаясь в кресло напротив старосты. — Проверка на соответствие факультету. А что будет с теми, кто не пройдет? Кто не заметит?

— Все замечают, — пожал плечами Роберт. — Рано или поздно. Если кто-то излишне невнимателен, то вскоре у него «пропадет» что-то еще. В общем, будем стараться до победного. Мы не ставим оценок, Холмс. Рейвенкло — это не просто «умники». Это те, кто не может не думать. Если человек настолько невнимателен к собственной среде, что не замечает вторжения в свое личное пространство… ему будет сложно здесь. Но мы даем шанс. Подталкиваем. Пока не поймет.

— На Рейвенкло не принято гнаться за баллами, — добавила девушка с косичками. — Откровенно говоря, нам на них вообще плевать: у каждого свои проекты, свои исследования. Можешь слить все баллы факультета, никто тебе и слова дурного не скажет, но вот умение думать, анализировать, видеть связи — это наше все. Я Марта, кстати. Марта Уоткинс.

Гарольд представился в ответ, хотя его и так уже все знали. Вежливость и этикет, что уж!

В этот момент еще один из студентов, тощий парень в очках, качнул головой.

— Нет, ну мы ожидали от тебя чего-то эдакого, Холмс, особенно после вчерашнего представления с Дамблдором. Но чтобы так сразу…

— Да, наслышаны, что ты сын того самого Шерлока Холмса, — подключился другой. — Магглорожденные ребята уже всех просветили. Соболезную. Говорят, он был легендой, хотя про него и писали Мордред знает что!

Холмс посмотрел на всех абсолютно спокойным, почти отстраненным взглядом.

— Пресса всегда предпочитает оперировать сенсациями, а не фактами, — заметил он ровно. — Что касается моего отца… его методы часто остаются непонятны для обывательского сознания. Как, впрочем, и мои.

Тон мальчика не оставлял пространства для дальнейших расспросов. Роберт Хиллиард, почувствовав напряжение, поспешил сменить тему.

— Так, ладно. Гарольд, ты проверку прошел и прошел блестяще, но у нас есть и другие первокурсники. Огромная просьба: не распространяйся о сути испытания. Пусть каждый пройдет его самостоятельно.

— Естественно, — согласился Холмс. — Нарушать чистоту эксперимента не в моих правилах.

— Отлично! А нам как раз пора будить первачков, — сказала Пенелопа Кристал, вызывая заклинанием часы. — Надо бы снять Сомнус. Как ты вообще проснулся?

Гарольд лишь приподнял бровь, оставляя вопрос без ответа. Некоторые вещи не требовали объяснений. Они просто были данностью.

Первые учебные дни в Хогвартсе пролетели для Холмса с той же скоростью, с какой его разум поглощал и систематизировал новую информацию. Учеба сама по себе не представляла для него сложности. Читать, запоминать, классифицировать — это было для его мозга таким же естественным процессом, как дыхание. Он не гнался за оценками, как та девочка-гриффиндорка, Гермиона Грейнджер, чье рвение было заметно даже на общих занятиях. Ему было достаточно один раз пробежаться глазами по тексту, чтобы воспроизвести его в нужный момент с фотографической точностью. Его «дворец памяти», метод, которому научил его Шерлок, легко вмещал в себя любые формулы, исторические даты магических войн и теоретические основы трансфигурации. Это было просто, обыденно, где-то даже скучно, а потому — совершенно неинтересно.

Больше вопросов вызывала структура школы, ее скрытая механика. Гарольд проводил свободное время, исследуя замок, составляя ментальную карту потайных ходов и просчитывая закономерности в движении лестниц. Он наблюдал за преподавателями, сверяя их поведение с досье Майкрофта. Макгонагалл на занятиях была излишне академична и, пожалуй, пристрастна, как и предполагалось; Флитвик — бодр и эксцентричен; а профессор Квиррелл… Квиррелл был ходячим воплощением нервного срыва. Его заикание и запах чеснока, с которым, по слухам, он не расставался, маскировали что-то более глубокое — животный, неконтролируемый страх, исходивший от него почти осязаемыми волнами.

Через несколько дней после инцидента с кражей пера, Холмс заметил в гостиной Рейвенкло другого первокурсника — Энтони Голдстейна. Мальчик выглядел озадаченным и слегка раздраженным. Гарольд, наблюдая за его диалогом со старостой, уловил обрывки фраз: «…исчез мой калькулятор… да, маггловский… и почему я должен это терпеть?»

Роберт Хиллиард, улыбаясь, вернул ему пропажу и начал свое объяснение о традиции факультета. Голдстейн, выслушав, покачал головой, но раздражение в его глазах сменилось пониманием и даже легкой гордостью.

— Значит, не я один такой невнимательный, — пробормотал он себе под нос, проходя мимо Гарольда.

Холмс же мысленно отметил для себя: «Энтони Голдстейн. Прошел проверку на пятый день. Не идеально, но приемлемо».

Позже, за обедом, Гарольд подсел к Голдстейну и паре других однокурсников. Тема зашла о факультетских традициях.

— Вы вообще представляете, что творится в Гриффиндоре? — сказала Падма Патил, качая головой. — Моя сестра там учится. Им в первый же день сказали: «Вы — храбрецы. Разбирайтесь сами». Вернее, не то чтобы сказали, просто всеми силами это показывают. Старосты не водят первокурсников на занятия, не помогают с картой замка, ничего. Бросили в воду — выплывай как хочешь. Традиция, мол, такая.

— Это не традиция, это садизм какой-то, — хмыкнул Голдстейн, начиная понимать, что его испытание с калькулятором было еще цветочками.

— Это их метод, — пояснил наблюдательный Гарольд, накладывая себе в тарелку рагу. — Они проверяют стрессоустойчивость, инициативность и способность выживать в условиях хаоса. Примитивно, конечно, но для культивации определенного типа личности — эффективно. На Слизерине, я полагаю, как-то проверяют на хитрость или умение находить покровителей, или что там у них еще в приоритете, а на Хаффлпаффе — на командный дух и взаимовыручку. В каждом доме — свои правила и свой социальный эксперимент.

Его однокурсники удивленно переглянулись.

— Когда ты все это успел узнать и проанализировать? — спросила Сью Ли.

— Я просто смотрю, — пожал плечами Гарольд.

— Да уж, хорошо, что у нас ничего подобного нет, — заключил Майкл Корнер.

Гарольд Холмс и Энтони Голдстейн молча и незаметно переглянулись друг с другом: угу, конечно, мечтай, Майкл!

Время от времени Гарольд ловил на себе тяжелый, пристальный взгляд Северуса Снейпа. Это не было каким-то мимолетным скольжением глаз, каким директор Дамблдор окидывал зал. Взгляд Снейпа был сфокусированным, пристальным, тяжелым и откровенно недоброжелательным. Он изучал младшего Холмса, как ядовитое растение под микроскопом, выискивая изъяны.

Гарольд, в свою очередь, изучал Снейпа. Он собирал данные. Слухи, циркулирующие по замку, рисовали образ блестящего специалиста, но беспринципного и крайне пристрастного педагога. Хаффлпаффцы, которые уже успели всем похвастаться своим первым совместным со Слизерином уроком зельеварения, с содроганием вспоминали сарказм профессора и то, как он с наслаждением снимал баллы за малейшую оплошность, в то время как своим слизеринцам прощал гораздо более серьезные промахи. В досье Майкрофта Снейп фигурировал как «мастер окклюменции, бывший Пожиратель Смерти, чья лояльность Дамблдору является его главным козырем и загадкой одновременно».

Личное наблюдение добавляло красок. У Рейвенкло первый урок зельеварения должен был быть только сегодня, поэтому то, насколько хорош Северус Снейп как преподаватель, Холмсу еще предстояло оценить, однако те несколько раз, когда Гарольд случайно натыкался на слизеринского декана в коридорах замка, тот демонстрировал очень странное и подозрительное поведение. Он не просто безразлично смотрел на мальчика, как на других студентов, он буквально впивался в него взглядом, наполненным чем-то, что Гарольд не мог сразу идентифицировать. Это была не просто неприязнь к новому студенту. Это было что-то… личное.

Гарольд Холмс выдвигал гипотезы.

Ненависть направлена на Гарри Поттера. Логично, если предположить, что Северус Снейп знает правду. Он был Пожирателем Смерти, а Поттеры сражались на стороне Ордена Феникса. Возможно, у него были личные счеты с Джеймсом Поттером. Но тогда ненависть должна была быть прямой, неприкрытой. А здесь была примесь чего-то еще — раздражения, недоумения, даже, возможно, разочарования. Гарольд не соответствовал ожиданиям. Он не был тем мальчиком-символом, каким его, вероятно, хотел видеть (или ненавидеть) Снейп.

Ненависть направлена на него как на Гарольда Холмса. Снейп, судя по слухам, был полукровкой. Он вырос в маггловском мире. Что, если его пути — или пути его семьи — каким-то образом пересеклись с Шерлоком? Возможно, Шерлок расследовал дело, в котором фигурировали родители Снейпа? Или сам Снейп когда-то попал в поле зрения детектива? Версия была соблазнительной, но зыбкой. Недостаточно данных.

Комбинация факторов. Снейп знает, кем Гарольд был, и ненавидит его за это. Но теперь он видит перед собой не ожидаемый образец, а холодного, расчетливого подростка, воспитанного величайшим логиком Лондона. Это сбивало Снейпа с толку. Он не мог применить к младшему Холмсу готовый шаблон ненависти к «сыну Джеймса Поттера». Гарольд был другим. И эта инаковость, это отрицание собственной легенды, это упорное цепляние за фамилию «Холмс» — все это раздражало Снейпа еще сильнее.

Гарольд Холмс отложил вилку, отводя взгляд от преподавательского стола. В глаза декану Слизерина мальчик, памятуя о способности того к легилименции, тоже старался не смотреть. Конечно, у самого Холмса были защитные амулеты, подогнанные Макрофтом, но рисковать все же не стоило. Обед подходил к концу, и разговоры за столом Рейвенкло постепенно стихали, уступая место легкому напряжению.

— Ну что, — вздохнул Энтони Голдстейн, собирая свои вещи. — Время идти на убой. Первый урок зелий.

— Говорят, он сдирает кожу за неправильно нарезанный корень папоротника, — мрачно пошутила Сью Ли.

Гарольд был абсолютно спокоен. Гипотезы относительно мотивов Снейпа были пусть и интересной, но пока всего лишь теорией. Сейчас же ему предстояло столкнуться с профессором зельеварения на практике. И Холмс чувствовал отнюдь не страх, а знакомое щемящее чувство — предвкушение пазла, новой головоломки, на этот раз в лице самого мрачного и неоднозначного преподавателя Хогвартса.