Не прислоняться (гет)

— Данко, не позорь меня!

С самого утра маменька мечется по квартире, разбрасывая мои рубашки.

Эту надень. Нет, эту. Нет, эта тебя полнит, а эта старит.

— Мам, меня, вообще-то, все твои подруги своим детям в пример ставят, — невзначай напоминаю я. — Дай мне черную, я ее напялю.

— Черную? — Она хватается за сердце. — Данко, мы не на похороны едем, твой дедушка пока не собирается нас покидать.

— К твоему великому сожалению, — язвит дед из своего кресла.

Я сдерживаю смешок.

— Вяземским насрать, что на мне будет надето, я могу прийти даже в трениках, и они все равно будут рады.

— Данко, ты можешь хоть раз в жизни сделать матери одолжение и притвориться, будто тебе нравится Сонечка?

— А потом притвориться, что ты хочешь от нее детей, — вставляет свои пять копеек дед. Мне кажется, вся эта канитель его забавляет. Он смотрит нас как развлекательный телеканал.

Маман раздраженно отмахивается от него как от жирной мухи.

— Ты взрослый мужчина, Данко. Сколько ни бегай от судьбы, в скором времени придется завести семью. Холостой пограничник для руководства все равно что бельмо на глазу. Есть связи. Есть люди, с которыми надо поддерживать отношения. Есть репутация.

— Репутация у меня, по-моему, пока только одна: высокий и молчит.

— Вот и прекрасно. Иногда это лучшее, что можно сказать о мужчине. Сонечке почти восемнадцать. Ты понимаешь, что будет, если к совершеннолетию у нее будет справки из ЗАГСа?

— Справки о смерти?

— Справки о поданном заявлении на регистрацию брака! — закатывает глаза маменька.

— Как романтично, — ехидно вставляет дед.

— Папа, ну хоть раз оставьте свое ценное мнение при себе, я вас умоляю! — выходит из себя маман. — Я тут вам правнуков пытаюсь организовать!

— Ты мне сейчас Лику очень сильно напоминаешь, — мрачно произносит дед. Из-за высокой спинки его почти не видно, и потому он напоминает мне тень крестного отца. — Она так же хлопотала, когда мы Славку на тебе женили. Кто бы мог подумать, что после всех твоих тогдашних истерик, спустя двадцать лет ты будешь вести себя точно так же.

Маменька замолкает аж на несколько секунд.

Впервые слышу, что она, оказывается, не хотела выходить за папу.

— Папа, ну я же молодая была, глупая, к счастью, Анжелика Сергеевна с мамой все сами устроили.

— …подложили тебя под Славку, чтобы хотя бы койка заманила вас под венец, — подхватывает из вредности дед.

Маман поджимает губы и прекращает дискуссию.

Дальше все идет именно так, как я и предсказывал.

Мы едем к Вяземским, я за рулем, она всю дорогу молчит, но, стоит Лариону открыть дверь, расцветает так, будто ей тут медаль вручать собираются. Я сую его матери цветы, Светлана Николаевна ахает, жмем руки с отцом, потом с Ларионом, он краем рта предупреждает: «Мамины баклажаны состоят из чеснока, не ешь». А меня почти сразу аккуратно, но настойчиво усаживают рядом с Сонечкой.

Сонечка, как и ожидалось, в платье.

Платье у нее хорошее. Сама Сонечка — не очень.

Она красивая, но красота явно куплена за немалые бабки: волосы уложены, ногти сделаны, губы немного раздутые, ресницы слишком ровные, чтобы быть настоящими. А вот внутри у нее, кажется, перекати-поле.

— Ты ведь в метро работаешь? — спрашивает она, улыбаясь так, будто уже совершила подвиг, запомнив эту информацию.

— Угу.

— Круто, наверное.

— Смотря для кого.

— А я метро боюсь, — сообщает Сонечка. — Там все такое... подземное, — округляет глаза.

Я смотрю на нее.

— Неужели.

— Ну да. И люди там странные. Я один раз ехала с няней, и там на меня какой-то мужчина слишком долго смотрел.

— Жуткая история.

— Вообще-то да, — серьезно кивает она. — Я потом два дня не могла успокоиться.

Очень хочется спросить, не писали ли об этом в новостях, но мать сидит напротив и уже третий раз бросает на меня тот особый взгляд, которым с детства внушала: не порти мне картинку, скотина.

Сонечка между тем продолжает:

— А правда, что у вас там бывают... ну... нарушители?

— Иногда.

— И ты их прям ловишь?

— Ну да, в этом и заключается работа.

— А это опасно?

— Для них — да.

Она жеманно хихикает. Меня от этого звука слегка подташнивает.

— Соня у нас очень впечатлительная, — с умилением вставляет Светлана Николаевна. — Она после сериалов спать не может, поэтому я не разрешаю ей смотреть их слишком много.

— Эмпатия — это очень ценно в женщине, — тут же восхищается маменька, и глазом не моргнув.

Я перевожу взгляд на Лариона. Он стоит с бокалом вина и смотрит на меня с таким сочувствием, какое обычно испытывают к приговоренному.

Я чуть шевелю губами:

— Спаси.

Он беззвучно ржет и отворачивается.

— А еще я рисую, — говорит Сонечка. — Занимаюсь пилатесом. И прошла курсы этикета.

— Соболезную, — бормочу я.

— Что?

— Поздравляю, говорю.

В этот момент раздается звонок в дверь.

Короткий. Деловой.

Маман, которая сидит ближе всех к двери, вдруг подскакивает и останавливает Лариона:

— Я открою, — говорит она слишком быстро. — Все равно освежить макияж собиралась.

Ларион, в общем-то, и не рвался. Хозяева дома сидят на месте, будто так и надо.

Я встаю почти одновременно с ней, чтобы сделать перерыв в бессмысленном разговоре.

— Ты куда? — спрашивает маман.

— В туалет.

— Прямо сейчас? — с нажимом спрашивает она.

— А есть расписание?

Не дожидаясь ответа, выхожу из гостиной. Коридор у Вяземских длинный, с зеркалом в золоченой раме и двумя одинаковыми бра, от которых свет такой, чтобы ты смотрелся чуть моложе и благополучнее, чем есть на самом деле.

За спиной слышу, как открывается дверь.

Незнакомый девичий голос:

— Доставка для Василия Аркадьевича.

— Ой, а тут нет таких! — восклицает маменька, но мне кажется странным, что этого Василия Аркадьевича зовут почти так же, как ее саму.

Я оборачиваюсь.

Вопреки сказанному, она протягивает руку и получает белый конверт.

Все происходит так быстро, что я гадаю, не привиделось ли мне.

Зато взгляд цепляется за рыжие волосы и зеленую куртку девчонки-курьера. Я приглядываюсь.

Да вы, блядь, издеваетесь!

Если бы можно было представить, что мысли в голове разложены по полкам, то сейчас все — все! — мои полки треснули, а мысли с грохотом рассыпались.

Подружка Олеси, которая жаждала со мной познакомиться, тоже подрабатывает курьером, и сейчас она принесла моей маменьке — приличной и честной женщине с безупречной репутацией — письмо из другого потока.

Тася — кажется, Олеся это имя называла — разворачивается, чтобы уйти. Маман думает, что я уже отлил и возвращаюсь к Вяземским. Она лучезарно улыбается, хватает меня за рукав и шепчет:

— Сонечка прекрасная девочка, да? Послушная, слегка наивная. Ты для нее будешь царь и Бог.

Маман устремляется в гостиную, бросив на ходу:

— Давай быстрее, нельзя, чтобы она почувствовала себя одинокой.

Я не хочу быть ни царем, ни Богом.

За спиной слышится маменькин голос — слишком бодрый, чтобы быть естественным.

Я делаю шаг к входной двери и бесшумно прикрываю ее за собой.

Бегу по ступенькам, пока Тасю увозит вниз лифт. У подъезда она что-то быстро печатает в телефоне. Рыжие волосы выбиваются из-под капюшона.

Я иду за ней, потому что вытрясти имя отправителя письма из этой соплячки куда проще, чем из маменьки.

Тася сует телефон в карман и шагает к остановке.

Холод я чувствую не сразу. Сначала только злость. На маман. На себя. На Вяземских, которым хочется за мой счет спасти дочку от ссылки в регионы.

Я запрыгиваю следом за Тасей в автобус, хорошо, что портмоне я ношу в кармане брюк, а не куртки. Остановки все не кончаются. Такое ощущение, что водитель тормозит через каждые пятьсот метров.

Наконец объявляют конечную.

Я иду пешком до метро, держась от Таси на некотором расстоянии. У меня был уже десяток возможностей догнать ее, но я медлю. Сам не знаю, почему.

Хотя вру. Знаю.

Машинально лезу в карман за проездным, у входа по привычке поднимаю глаза — и замираю.

Потому что понимаю, что меня не должно здесь быть.

Табло бесстрастно транслирует:

«ДНЕВНОЙ ПОТОК. Осталось 00:17:13»

А мне отсюда до дома — больше часа.

На мгновение меня пробирает мерзкое чувство. Страх. Спину неприятно покалывает.

Но, спустившись в метро, я сажусь не на тот поезд, который отвез бы меня домой, а в тот, куда заходит Тася.

В вагоне хотя бы тепло, но все равно неуютно.

Вот сейчас. Вот прямо сейчас кто-нибудь окликнет. Схватит за рукав. Попросит документы. Спросит, что это гражданин дневного потока делает за пределами своей квартиры.

Я украдкой оглядываюсь.

Никто не бросается на меня с криками.

Никто вообще на меня не смотрит. Кроме какой-то девицы с длинными худыми ногами.

Кто-то поправляет наушник в ухе. Кто-то держит пакет. В основном люди тупят в телефонах. Пограничник на очередной станции лениво глядит поверх моей головы и тут же отводит глаза.

До меня вдруг доходит истина, до смешного простая.

У меня же на лбу не написано, что я из дневного.

Я просто парень в толпе, одетый слегка не по погоде.

Всю жизнь мне казалось, будто любой фонарный столб умеет различать, кто из какого времени. Стоит тебе остаться не там, где положено, — и лампы тут же начнут мигать красным, пол задрожит, сирена завоет, а из-под земли вылезут, как грибы после дождя, пограничники.

Но по факту — если не светиться и не устраивать дебоши, всем на тебя насрать.

На Белорусской Тася выходит. Я — следом.

Она пересекает привокзальную площадь, огибает здание на реставрации, ныряет в наспех сколоченный из досок временный переход, который тут уже лет пять, и заворачивает во двор. Там, под козырьком закрытого киоска, стоит… Олеся.

А вот и причина, по которой я не взял Тасю за задницу еще там, на Кутузовской. Как чуял, к кому она меня приведет.

Ну берегись, сучка, сейчас ты у меня поплатишься.

Какое-то время они шепчутся, Олеся копается в своей сумке, которую я видел уже дважды, Тася нетерпеливо приплясывает на месте.

Расходятся в разные стороны минут через десять. Я уже успел околеть, поэтому радостно иду за Олесей. Все-таки на ходу легче согреться.

Метро она решительно проходит и направляется к автобусу. Автобус — битком, но мне это только на руку, главное, не проворонить, когда она будет выходить.

Едем долго, я успеваю проклясть все на свете. Надо было у Вяземских идти в сортир и не оглядываться. А то развесил уши — и теперь болтаюсь на поручне в какой-то жопе, да еще и отлить хочется, теперь уже по-настоящему.

Интересно, время здесь все еще московское?

Проходит целая вечность, прежде чем Олеся начинает пробираться к выходу. Мне легче, я большой, и пассажиры не желают знакомиться с моими локтями и ботинками.

Оказавшись на остановке, начинаю ценить тепло человеческих тел, которые автобус уносит дальше по маршруту.

Бегущая строка на крохотном информационном табло сообщает, что до конца вечернего потока осталось без нескольких минут пять часов.

Все. Официально я тот самый «заяц», которых ловлю.

Странное чувство. Неприятное и отчасти бодрящее.

Вокруг — старые двадцатиэтажки. Раньше так строили, чтобы эффективно использовать место. На окраинах города других домов и не найдешь.

Чем дальше от центра, тем меньше экранов, обещающих избранным незабываемые впечатления. Дома становятся выше, дворы темнее, асфальт — хуже, а люди — злее.

Наконец Олеся сворачивает к подъезду, где у самого крыльца лежит собака. Большая, грязноватая, с рваным ухом. Она тут же вскакивает на лапы и с надеждой смотрит на Олесю.

Та садится перед ней на корточки, достает из сумки бумажный пакет и вываливает содержимое на землю.

Я выхожу из-за угла.

Собака тут же поднимает голову и тихо, предупреждающе рычит.

Олеся оборачивается и поднимается на ноги.

— Какого черта ты меня преследуешь?

У меня нет ответа на этот вопрос. Хочу, чтобы ей все же влепили штраф? Чтобы она извинилась? Чтобы перестала шастать по чужим потокам?

Хочу узнать, кто написал письмо моей матери? Но для этого достаточно было припугнуть Тасю, а не тащиться за Олесей через весь город.

Пока я пытаюсь найти удачный ответ в той свалке мыслей, что образовалась после обрушения полок в моей башке, язык решает все самовольно, и я с издевкой бросаю Олесе в лицо:

— Влюбился.