Бастард Семи королевств (джен)

Пировать Дорниец и его семейство собирались в Великом чертоге. Джон, услышав об этом, чуть было глаза не закатил — ну конечно, как же без того, чтобы не похвастать краденым троном, — но чем ближе подходил к чертогу, тем меньше замечал окружающих и тем рассеяннее отвечал на вопросы Дунка и Фоссовея. Сердце стучало где-то в горле от мысли, что вот сейчас он увидит сестру, окажется с ней в одном зале, окажется с ней совсем близко... насколько, кстати, близко?

Свиту рассаживали в зависимости от места их господина, а господин...

По закону Дейрона Дряни, бастардам полагалось сидеть со слугами, даже если они были от обоих благородных родителей. Ведь ничто так не говорит об абсолютной уверенности в своем законном происхождении, как подобные дурацкие указы — или требование, чтоб септоны непременно учили о природной греховности всех бастардов и чуть ли не в Звезду это вписали.

Джон презрительно хмыкнул.

Нет, закон законом, но Дорниец с Дунком вёл себя так, словно тот ему не сын-бастард, а девка молодая, за которой приударить захотелось, как седина в бороду вскочила. Впрочем, может, с сыновьями-бастардами, выкинутыми дохнуть с голоду в Блошином, так себя и ведут — забрасывают дарами да услугами, чтоб не помнили зла? Но Дунк ведь и так не помнил, сердце у него было большое и доброе — слишком доброе для местного гадюшника, ему бы на межу, там и дышится легче, отец всегда так говорил...

Так что Джон совершенно не удивился, когда распорядитель подхватил растерянного Дунка под руку и провёл — чуть не потащил — к главному столу на возвышении, да ещё и усадил на место, которое по праву следовало бы занимать или жене Дорнийца, или на худой конец принцу Матарису. Но жена Дорнийца померла пару лет как — от стыда за мужа, не иначе, — а принца Матариса, как успел узнать Джон, давно уже сплавили с глаз подальше, лорду Лиддену в пажи.

Похоже, своих сыновей Дорниец сам воспитывать не любил; одному вон повезло — попал лорду в воспитанники, а другому не очень... и сколько ещё таких?

Блошиный большой, места всем хватит.

— А так можно было? — озадаченно спросил Фоссовей. — В смысле... Дунк у нас хороший, но все ж бастард, его можно разве за высокий стол?

— Кронпринцу все можно, — как можно безразличнее пожал плечами Джон, высматривая сестру в толпе придворных. Нет, кажется, не пришла еще или не пустили... или она здесь, и он ее просто не узнает?

Джона прошиб холодный пот: он вдруг понял, что не помнит сестриного лица. Помнит темные локоны с золотыми заколками в виде стрекоз, коричневое платьице с вышитыми лошадьми, ободранные локти и коленки — замашки у нее были мальчишеские, мама лютоволком выла, — а вот лицо точно мокрой тряпкой из памяти стерли. А ведь с тех пор восемь лет прошло, она выросла совсем...

— Нас что, сейчас тоже к принцевой свите засунут? — вот теперь в голосе Фоссовея слышалась легкая паника. — Я, конечно, рыцарь и сын лорда, но среди таких шишек мне сиживать не доводилось... а Рован и подавно, да и твоей летнийке тоже! Мы даже пожрать не успеем, как они сами нас сожрут за косой взгляд!

Джон аж замутило от мысли, что сейчас и впрямь придется делить мясо и мед с подлипалами Дорнийца, но обошлось — их распорядитель провел на места ниже соли. Ненамного ниже, стоило отметить, но и не очень близко к высокому помосту и высоким лордам.

Прекрасно, просто превосходно. Хоть выпить можно будет в компании нормальных людей.

 

И пир начался.

Первые полчаса Джон отчаянно сражался с желанием утопиться в ближайшей винной бочке: сначала со своего места встал Ублюдок и разразился ни разу не короткой речью в честь принца Валарра и всех участников Эшфордского турнира, не посрамивших-де королевскую семью и традиции рыцарства. Фоссовей на этом месте поперхнулся вином и закашлялся так, что Джону пришлось постучать его по спине; впрочем, насколько он смог разглядеть, многие из их соседей прятали в кубках откровенно глумливые усмешки и весьма выразительно кивали друг другу на тот край помоста, где сидели сыновья Мейкара. Затем слово взял Дорниец; этот хотя бы был краток — просто при всех назвал Дунка своим сыном и обнял, но Джон даже через ползала заметил, как неловко было скромняге-Дунку от всеобщего пристального внимания.

Наконец, с официальными речами было покончено, голоса вокруг стали громче, разговоры и шутки — вольнее, и веселье пошло своей чередой. Джон, разумеется, принимал в нем участие: тут — шуткой, там — занятной историей из своего (на самом деле, конечно, отцовского да его друзей, плюс-минус пара деталей) межевого прошлого… И потихоньку разглядывал всех за высоким столом.

Дейрон Доходяга выглядел удручающе — чудо, что этот до срока постаревший мерзавец вообще ещё был жив. Сутулый, как итийская гиена, тощий, как гискарская мумия, бледный, как покойник — сущий красавец, одним словом. Сразу видно: боги не забыли ему пролитой крови, и каждый день этому самозваному королю дается с трудом, и в крипте его уже заждались. Даже на краденый трон не забрался — то ли силёнок не хватало подняться по лестнице, то ли страх мешал. Трон не обманешь и не запугаешь, его суд беспристрастен и неизбежен.

Особенно, конечно, нелепо тощий, с дурацким брюшком и сутулой спиной Подлец смотрелся в огромной богатой короне красного золота и рядом со своей женой — полнокровной и яркой женщиной моложе своих лет, истинной дорнийкой. В хорошем смысле, только в хорошем. В плохом смысле про Бастардову королеву он думать не смел: отец был всегда к ней неизменно почтителен и вызывал на дуэль тех, кому почтительности не хватало.

Ранняя старость не миновала и Дорнийца. Невозможно было представить, чтобы отец в его годы выглядел таким... потасканным и утомленным излишествами. Да, именно эти слова первыми пришли в голову. Они ведь были ровесниками, кронпринц и отец, только Дорниец вот он, говорит скучные речи, пьёт сладкие вина и сальным взглядом провожает очередную рыжую бабу, а отец... отца...

Джон встряхнул головой. Если бы отец сидел за этим столом, по правую руку от него сидел бы Джонов брат-дурак, а не постоянный клиент «Голубой устрицы». В детстве, помнится, принц Валарр любил ходить без штанов и показывать товарищам по играм своё невеликое хозяйство; похоже, детских своих привычек он так и не перерос, только хозяйство подросло вместе с товарищами. Если подросло, конечно, а то мало ли, почему еще он к жене глаз не кажет…

И поскольку законы Дейрона Лицемера явно писались не для него самого, принцесса-бастарда Шира сидела с королевской семьёй. Да, не на самом почётном месте, но за главным столом — выше всех прочих леди и лордов, твёрдо знавших своих родителей.

Джон одним глотком осушил кубок.

Он помнил эту женщину девочкой немногим старше его братьев — весёлой и дурашливой, заботливой старшей сестрой, с которой они часто играли в саду или в богороще: он, сестры, другие девчонки, старший сын Мейкара, ещё не выросший из платьица...

Думать об этом не хотелось, и Джон предпочёл порадоваться, что Бледный Братоубийца не почтил своим явлением почтенное собрание. Не хотелось бы вспоминать.... проклятье, уже вспомнилось.

Пришлось выпить ещё пару кубков, вино тут разбавляли безжалостно. На помост смотреть больше не хотелось — благо, часть его от Джона заслоняла колонна, а то бы он точно выблевал все съеденное и выпитое прямо под стол.

— Эй, мессьер, чего раскис? — толкнул его локтем второй сосед, сьер Элберт. — Ты же бренчалку не для красоты сюда приволок? Давай, сам приободрись и народ распотешь, а то придворные горлопаны только муть куртуазную выть умеют, уши вянут!

В самом деле, чего это он. Ну лжекороль, ну Дорниец, черти в пекле их за ногу семь раз. Джону их рожи все время, пока он тут, наблюдать придется, так что же теперь, киснуть из-за них каждый раз?

Так что он снял лей с плеча и мелодично провел по струнам, привлекая внимание остальных. Начнет, пожалуй, с пары любимых отцовских песен — а там как пойдет.

 

Нового менестреля ниже соли приняли на ура. Джон едва успевал переводить дыхание между песнями, даже не заметил, как время прошло и объявили танцы. Фоссовей со своей девкой тут же улетучился, Минна тоже — с позволения Джона, разумеется, а сам он как раз промачивал горло перед очередной песней, как на место Минны вдруг уселся словно из ниоткуда появившийся Дунк.

— Ты чего здесь?

— Да… там все такое непривычное, — Дунк подтянул к себе жареную курицу и разломал надвое. — Я лучше тут, с вами.

Что-то в его голосе Джону не понравилось.

— А если честно?

Дунк потупился и совсем по-детски прикусил губу.

— Там все на меня смотрят так, что кусок в горло не лезет, — сознался он. — И король начал принца Бейлора бранить: мол, зачем бастарда с приличными посадил, их с королевой опозорил, а принца Валарра на его же празднике обидел. Я и ушел оттуда потихоньку, принцу Бейлору из-за меня и так достается, зачем еще-то…

Дите, как есть дите — доброе, бестолковое дите. Папашку твоего и не так хорошо бы бранить!.. Но не за тебя, нет.

— Дунк, давай-ка обратно, — твердо сказал Джон. — Вот прямо сейчас, пока не заметили.

— Ты-то меня за что гонишь? — распахнул глазищи Дунк, будто не Джон у него на службе, а наоборот. — Я тебя чем-то обидел?

— Нет, что ты, — Джон поспешил его успокоить. — Просто покинуть высокий стол и сесть ниже соли — это страшное оскорбление для хозяев, король еще пуще разозлится и на тебя, и на твоего отца.

Злить Доходягу, конечно, дело благое, но не в этом случае, Дунку лучше было сидеть тише мыши.

— А как я вернусь? Вдруг спросят, где я был?

— Да поссать ходил, принцы тоже ссут, знаешь ли, — пожал плечами Джон. — А если здесь кто-то все-таки видел — скажешь честно, мол, решил нас проведать и словом перекинуться, никто не удивится. Давай, не робей — там еды полон стол, тебя точно не съедят.

Дунк выдавил улыбку и принялся пробираться обратно. Ему не повезло — путь пролегал среди танцующих, и не успел Дунк глазом моргнуть, как его с хохотом утащила в общий круг какая-то девица.

Тоже рыжая, что примечательно. Интересно, а не рыжие при дворе были? Или Дорниец решил, что дамы двора — его персональный бордель, и подбирал их по своему вкусу?

— О-о-о, не свезло парню, — прокомментировал сьер Элберт. — Или наоборот, тут как посмотреть.

— А кто это? — поинтересовался Джон.

— Леди Джой Пенроз, сестрица леди Элинор. Многих тут радовала, говорят, — хмыкнул сьер Элберт, расправляясь с оставленной курицей. — Особенно принца Валарра с дружками.

— Так у них же чисто… мужская компания, разве нет?

— Тю, мессьер, ты точно вчера родился, — вклинился в их разговор еще один рыцарь. — Бабе ж не только в щель присунуть можно, у ней еще две дыры имеется!

Нет, отец говорил, что на пирах ниже соли и не такие разговоры ведутся, но Джон для них, видимо, недостаточно захмелел.

К счастью, обсуждение неожиданно многочисленных отверстий леди Пенроз прервало появление одного из младших распорядителей.

— Кто тут из вас менестрель? — спросил он. — Ты, что ли? Идем со мной.

— Куда? — опешил Джон. — Я… ничего противозаконного не пел, милорд, вот, других спросите…

— Испугался? — снисходительно усмехнулся тот. — Зря. Тебя король с семьей заметили, послушать хотят. Давай, двигай ногами!..

Ох, Матерь Всеблагая, только этого и не хватало…

* * *

Джон представить себе не мог, что когда-нибудь будет петь перед Ублюдком и Дорнийцем. Разве что в кошмаре, где его поймали и решили перед казнью как следует поиздеваться.

Однако, он был здесь, перед ними и их семейкой; стоял, почти подобострастно опустив глаза, как и положено бродячему рыцарю на службе у бастарда, ждал, когда кто-нибудь соизволит выбрать песню и тихо надеялся, что это будет не «Да кто ты таков, мой братец-бастард» или что-нибудь в этом духе, прославляющее ложь и братоубийство.

Иначе он вряд ли сдержится от чего-нибудь… непоправимого.

— Ну и на кой черт ты велел его позвать? — сварливо сказал брату Мейкар. — Других лютнезвонов мало, что ли?

Мейкар Наковальня... воистину, никогда не было ещё столь подходящей клички. Чугунная колода, как есть чугунная колода. Потерянный близнец Эйгора Риверса, судя по тому, с каким отвращением он смотрел на стол, на музыкантов и на всех сидевших за столом, включая собственных детей. Небось, хотел бы сейчас сидеть где-нибудь в подземелье и кого-нибудь пытать...

Его сыновья ему не уступали. По крайней мере, впрочем, старший значительно протрезвел со времён Эшфорда и возможно даже выветрил из одежды сивушный дух... хотя нет. Скорее уж попытался забить его благовониями — вон какую рожу скорчил его брат-сосед, вот-вот блеванет всем на радость. Впрочем, не исключено, что перекосило принца Эйриона от того, что он оказался за столом ниже, чем Дунк.

Джон не сдержал улыбки: сначала Мейкарова сына отметелили на глазах у всего честного народа за пьяную выходку, а теперь ещё и сидеть приходится ниже бастарда, благодаря которому на лице у принца белил было побольше, чем у иной шлюхи. И то сквозь них просвечивали синяки, все-таки кулаки у Дунка были знатные.

— Что вас так насмешило, мой сьер? — холодно спросили с другой стороны. — Не поделитесь?

Джон обернулся на голос — и замер.

Потому что это должна была быть принцесса Калла. Вот, значит, как она теперь выглядит...

Он-то помнил только ребенка — не по годам сердитого и серьезного, перенимающего от отца его богатый бранный лексикон и верящего в то, что крепкий подзатыльник убеждает младших — да и старших — братьев в неправоте лучше всяких слов. Но тот ребенок умел улыбаться — родителям, братьям, сестре, кузенам. Умел хихикать над чем-то девчачьим с сестрой, с Аллой Костейн, их подружкой и невестой их брата Эймона, или с молоденькими тетками. Умел смеяться в голос, когда братьям удавалось ее растормошить, радостно визжать, когда отец брал ее на седло и пускал коня таким галопом, что кого другого наизнанку бы вывернуло…

А сейчас перед Джоном сидела женская копия Эйгора Риверса, улыбку считавшая еще одним смертным грехом, не иначе. Даже в глазах застыли та же холодная ярость и бешеная ненависть к себе и всему остальному миру.

Что они с нею сделали, благие боги…

— Что вы молчите, мой сьер? Язык проглотили?

Интонации у нее тоже были отцовские.

— Прощенья прошу, ваше высочество, — Джон поспешно отвесил ей поклон. Как можно ниже; пусть принимает его за очередного ищущего милостей певца, лишь бы не смотрела, не заставляла думать, что ей довелось пережить. — Меня… меня позабавила мысль, что такой бродяга как я будет петь для столь высокого собрания… и столь прекрасных дам.

— Так перестань думать и пой, — буркнул Мейкар. — Тебя за этим сюда позвали, а не на девиц королевской крови таращиться.

— Мой брат и моя дочь что-то нынче не в духе, — добродушно сказал Дорниец; Джон едва удержал лицо — слышал бы это покойный король Деймон… — Спойте нам, мой сьер, будьте добры. Что-нибудь на ваш выбор.

На мой выбор, говоришь?

Выбор у Джона был большой. Он подумал было, не спеть ли «Зеленые рукава», чтоб Ублюдка покорчило⁽¹⁾, но с сожалением отмел эту идею — так и на эшафоте недолго очутиться. «Ярмарку в Пеннитри» петь не хотелось: песня-то хорошая, а вот автор ее…

Хотя принцесса бы порадовалась⁽²⁾, наверное. Ничего, есть у него идея, чем еще ее порадовать.

Среди житейской суеты,

Среди безумия и боли

Мне сил даешь лишь только ты,

Принцесса, я живу тобою...

Она тут же вскинулась и нахмурилась, вслушиваясь. Не узнала, что ли? Странно — уж кто-кто, а она должна была знать баллады сьера Робба Рейна, особенно те, которые тот писал для ее родной тетки, принцессы Гвенис.

Ты среди мерзости чиста,

Ты среди похоти бесстрастна,

Божественная красота,

Благословенна и опасна.

Не стану ни о чем просить,

Мне благосклонности не надо.

Позволь мне лишь тебе служить,

Позволь спасти тебя из ада.

На последних нотах Джон понял, что песню оценили, да только не так, как он надеялся. Принцесса теперь смотрела на него, как на давнего и злейшего врага, Мейкар с сыновьями, казалось, были не прочь придушить голыми руками, и даже принц Валарр нахмурился — никак, правда глаза режет.

И... ладно семейка Ублюдка, но принцесса-то почему вызверилась, он же ей приятное сделать хотел?

— Надеюсь, вы сложили это не прямо здесь и сейчас, мой сьер, — попытался пошутить Дорниец.

Чего это он, Джон вроде не в рыжий красился... ах да, если его казнят, Дунк расстроится.

— Нет, конечно нет, ваша милость, — деланно смущенно забормотал Джон. — Но ее высочество была так печальна, и я вспомнил эту балладу...

— Хорошо бы еще думать немного, а не только глотку драть, — ядовито вставил Мейкар.

— Собаки и лошади нравом и разумом походят на хозяина, дядя, — меланхолично отозвался принц Валарр. — Очевидно, с присяжными рыцарями дело обстоит так же.

Теперь нахмурился и Дорниец. А ты как хотел, мрачно подумал Джон. Притащил бастарда к законному сыну и думал, что они сразу поладят?

— Где, к слову, Дункан?

— Он там, пытается танцевать. Нам тоже пройтись не помешает, — принц Валарр поднялся и протянул руку жене. — Идем, моя леди?

У принцессы на мгновение чуть расширились глаза — кажется, она не ждала приглашения, но пошла с принцем, как полагается. В сторону Джона даже головы не повернула, прошла как мимо пустого места; не узнала — и хорошо, значит, маскировка на славу удалась...

Тогда почему ему вдруг стало так паршиво?

— Ну? — проскрипел Ублюдок. — Доволен? Притащил байстрюка-дурня и такого же дурня-горлопана и обидел детей, молодец!

— Валарр ещё не привык к присутствию Дункана, ваше величество, а Калла, как я уже говорил, сегодня отчего-то не в духе. Хорошо, что хоть друг с другом не ругаются, — устало вздохнул Дорниец. — Но, я думаю, стоит дать сьеру Джону шанс исправить свою оплошность? Сыграйте нам еще что-нибудь, мой сьер, но повеселее.

А он-то думал, что одной песней отделается. Наивный.

 

Весь остаток вечера после того, как Джона отпустили (что произошло, увы, не сразу — понадобилась еще пара песен, в том числе одна умеренно пошлая, авторства молодого Дорнийца), он сидел за колонной и смотрел на принцессу.

По крайней мере, ее не держали в черном теле: заморенной она не выглядела, наряд и драгоценности у нее были вполне подобающие. С придворными держалась учтиво и холодно, но свободно, без тени робости, свойственной заложникам; танцевала хорошо, явно учили — кроме мужа, прошлась еще с какими-то придворными, с кем-то из рыцарей, с обоими сыновьями Мейкара, даже со старшим, благо, тот пока еще не надрался...

Но странное дело, стоило ей и пьянице оказаться рядом, как... нет, может быть, Джону казалось, все казалось, но... эти прикосновения, эти взгляды нарочито-мимо, эти жадные мгновения вместе... он уже это видел. Когда был ребенком, а Эйгора Риверса принуждали выбраться на тот же королевский прием, что и Роханну Тирошийскую.

Джон осушил еще один кубок разбавленного кислого пойла, по недоразумению называвшегося вином.

Может, и в самом деле не все так плохо? Раз уж она умудрилась себе друга сердечного завести прямо под носом у Дорнийца, значит, не так внимательно за ней следят, как кажется. Может статься, она даже живет в свое удовольствие, оставляя всех в дураках.

Ну ты идиот, с чисто братишкиной интонацией протянул внутренний голос. Опомнись, чепушила, ты ее глаза видел. Бывают такие у людей, которые живут свою лучшую жизнь?

Не бывают. Скорее уж у людей, которые не вышли в Черноводную только потому, что по ней пока не проплыли трупы их врагов.

Да и видел он, он же видел...

— Ты с Валарровой жены глаз не сводишь, — основательно датый Фоссовей рухнул на лавку рядом с Джоном, оставив свою рыжулю болтать с другими молодыми женами. — Что только в ней нашел?

— Как что? — слегка удивился Джон. — Она красивая.

— Зато злющая, говорят, как цепная псина.

— А с чего ей доброй быть? Она за принца, я слышал, не хотела, Жгучий Клинок заставил. В обмен на мир с королем. Живет тут, как в клетке на цепи.

— Мда? — призадумался Фоссовей. — Ну и мудак он в таком разе. Родную кровь продать врагу!

Сказано было громко, так что его рыжуля оглянулась на его голос, спросила:

— Кого?

— Да принцессу вот. Родной отец кровным врагам, за то, что ему жопу не оторвут. Представляешь, каково ей? — сказал Фоссовей.

Джон удивился про себя такому живому сочувствию, и пуще того удивился, когда рыжая громко всхлипнула и скоро пьяно заревела.

— Чего ты, чего? — кинулся к ней ее муж.

— Какая ж наша доля бабья, — ответила та, рукавом вытирая слезы. — Какая ж она поганая, хоть ты деревенская девка, хоть королевская дочь. Продадут, всяко продадут, а врагам или в бордель, так какая разница, все равно никуда ты не денешься, так и будешь умирать от горя и стыда... и не чужие люди, отец родной, а ты ж любишь его, урода, он же папка...

Фоссовей ее обнял, виновато оглянулся на Джона, прошептал что-то жене на ухо про его сестру.

Джон, почувствовав острое желание выпить, налил себе еще.

Балбес Фоссовей и Рован даже не подозревали, как оказались правы. И насчет мудака, и насчет другого.

— Да, Джон, а ты сестру-то нашел? — спохватился Фоссовей.

— Нашел, — Джон выдавил кривую ухмылку. — Даже свидеться удалось. Только вот...

— Не выкупиться? — сочувственно шмыгнула носом рыжуля.

— Угу. Там заведение недешевое, — знали бы они, насколько, — и она им деньги хорошие приносит. Так что требуют столько... ей за эти годы и половину выкупа собрать не удалось, а у меня столько нет, не было и не предвидится.

— А если Дунка попросить? — неуверенно предложил Фоссовей.

— А у него откуда? Отец ему вряд ли даст, тем более на выкуп какой-то девки.

— Я дико извиняюсь, мессьеры, — икнул нарисовавшийся рядом сьер Элберт. — Не знаю, о чем вы хотели просить своего господина, но если вы сейчас же не поторопитесь, то просить будет некого.

Джон нахмурился, покосился в сторону — и чуть было не хлопнул ладонью по лбу.

Ну конечно, стоило выпустить великовозрастное дите из-под присмотра, как оно нашло неприятности. Те самые, которые начало искать еще в Эшфорде.

* * *

Они стояли рядом с черепом Балериона, Дунк и принц Эйрион, в окружении придворной молодежи. Принц был ненамного трезвее, чем свойственно его старшему брату; Дунку вино, танцы и духота пиршественного зала тоже не пошли на пользу — это было видно и по тому, как его пошатывало, и по тому, что вместо опоры он использовал леди Пенроз, вольно или невольно держась за ее грудь.

— Повтори, — не очень твердым голосом сказал Дунк. — Как ты меня назвал?

— Я тебя никак не называл, бастард, — со злой насмешкой выплюнул принц Эйрион. — Я сказал, что не видел зрелища более убогого, чем обезьяна с копьем, но пьяная обезьяна, пытающаяся плясать и лапать женщин, в разы хуже!

Дунк стремительно покраснел, и Джон принялся как можно осторожнее пробираться к нему сквозь толпу. Чуть поодаль он заметил принца Валарра в компании какого-то смазливого блондинчика; вмешиваться принц не торопился, наоборот — прислонившись к колонне, наблюдал за ссорой, и на его лице читался не только интерес, но и... удовольствие?

Ну да, оно самое. Дунка оскорбляли и явно провоцировали на драку и наказание, а его братцу это нравилось. Может, он и сам людей помучить не прочь? Тем более, что одна из жертв всегда под рукой — отец ничего не скажет, а под закрытым платьем синяки не видны... или просто радуется, что бастардом честят не его деда, не его отца и не его самого — как делали за морем?

Нет, если Джон будет думать еще и об этом, он точно двинется и дел натворит, а так нельзя.

— Так ты тоже меня обезьяной считаешь? — тихо спросил Дунк.

— А, не я один? — притворно удивился принц Эйрион. — Ну-ка, скажи, кто этот мудрый человек? Я хочу послать ему цветы!

— Если я обезьяна, то ты-то кто? — Дунк, пошатнувшись, шагнул вперед и навис над принцем. — Дракон, что ли?

— Для начала — человек, которого натрахали в честной супружеской кровати, а не в придорожных лопу...

Джон не слышал, чтобы в Звездопаде было много лопухов, но с другой стороны, ему было чем гордиться помимо того, где его натрахали.

— Хози, — на плечо принцу Эйриону легла маленькая сильная рука. — Хози, хватит.

Джон поперхнулся. Нет, что принцесса кузена по браку масляным именем⁽³⁾ зовет, его не удивило, они же знакомы с пеленок, но вот как она это делает...

С той же интонацией она могла бы сказать "Харвин". Или "Робин". Или... неважно.

— Нет уж, Кэт, пускай слушает! — уперся принц Эйрион. — Не нравится правда — пусть проваливает в ту лужу со свиньями, из которой вылез, сидит там и рта не открывает... если только подзаработать не решит, как в Блошином принято!

Дунк покраснел совсем нехорошо и рванулся к кузену; Джон в последний момент успел повиснуть на нем и хоть немного затормозить.

— Оставь, — быстро зашептал он. — Оставь, не трогай, тебе же хуже будет...

— Ты его слышал?!

— Слышал, и что с того, нашему брату межевику и похуже выслушивать приходится, — видят Семеро, предложения поработать ртом и задницей и оскорбления были совсем не самым страшным. — Брань на вороту не виснет, ты все ещё сын кронпринца, а он пьяный невежа, Дунк, ну подумай же ты головой...

— А оно умеет ду-умать? — насмешливо протянул принц Эйрион. — А мне показалось, сьер Как-Там-Тебя, этим вместо него ты занимаешься!

— Хватит, я сказала!

А вот это от души, внук Ублюдка аж пошатнулся. Некоторые вещи не меняются, например, привычка принцессы использовать чеполах как последний, первый и единственный аргумент.

— В себя приди и сам головой по назначению воспользуйся, — тем временем шипела принцесса. — На вас смотрят твой дед и мой свекор!

Джон поморщился. В самом деле, ведь нет других причин не травить доброго человека. Ведь принцессу не в болотных лопухах делали за спиной законного мужа, как можно такое подумать...

Он выдохнул и сам себя выругал.

Конечно, принцесса говорит то, что этот избалованный урод услышит. А что она выросла в семье, где бастардов не отделяли от законных детей... о таком при дворе Ублюдка лучше не вспоминать, больная тема, понимать надо.

— Да, братишка, в самом деле, — поддержал ее подоспевший пьяница. — Папе сейчас только головомойки и не хватало, а они ему мозг сгрызут, особенно дядя Лори!

Принц Эйрион одарил Дунка откровенно ненавидящим взглядом, подвигал припухшей челюстью, покосился на высокий помост и... сделал шаг назад, вскидывая руку:

— Хорошо... хорошо, уговорили. Но извиняться перед ним я не буду!

— От тебя никто и не требует, — заверила его принцесса. — Дери, он в стельку, — вполголоса прибавила она пьянице. — Уведи его отсюда и уложи в постель, пока дядя не видит.

"Дери"... Джон смутно помнил, что так Ублюдка называла его королева. Выходит, ему не показалось.

— Дед и дядя Лори будут спрашивать, куда мы делись.

— Я что-нибудь придумаю. Давай, пока они снова не сцепились, — принцесса подтолкнула их в спины и обернулась к придворным. — Не понимаю, чего вы ждете, мои лорды и леди. Не на что здесь смотреть — двое малолетних идиотов перебрали дорнийского, только и всего!

Молодежь как ветром сдуло; принцесса, не глядя ни на кого, вскинула голову и зашагала обратно к помосту. Дунк с Джоном остались одни.

— Я не идиот, — пробубнил Дунк. — И не малолетний. Почему она меня невзлюбила?

— Просто рассердилась, что ей пришлось вас разводить по углам, — Джон закинул его руку себе на плечо. — Пойдем-ка тоже выйдем.

— Куда?

— На улицу, воздухом подышать. Вид у тебя что-то нехороший.

Воздух в Королевской Гавани и замке всегда был тот еще, но Дунку сейчас и такой сойдет. А то вид у него в самом деле был такой, будто его вот-вот наизнанку вывернет.

 

Предчувствие его не обмануло. Не одолели они и половины чертога, как Дунк стал заваливаться на ближайший драконий череп с явным намерением под него стошнить.

— С ума сошел? — шикнул Джон. — Здесь же люди ходят!

— Здесь не ходят, — слабо возразил Дунк. — Я сюда, в угол... не увидит никто...

Джон тихо чертыхнулся и мысленно пожелал Арлану сто чертей в задницу на том свете. Ну как так можно было с парнем, совсем за человека не держать, что он даже простых правил приличия не знает? В Эшфорде отлить ходил на виду у всего лагеря, здесь блевать прямо в зале собрался...

— Потерпи, мессьер, — решительно сказал он, взваливая Дунка на себя; спина наутро ему спасибо не скажет, но лучше так, чем позориться. — Здесь нельзя, иначе на брань изойдут. И бранить будут принца Бейлора, мол, совсем тебя манерам не учит.

Сработало: ради папаши, чтоб его халасар имел всеми конями и парой быков сверху, Дунк был на всё готов, потому затих и даже, насколько мог, пытался идти сам. Получалось плохо.

Но Джон был сильный и упорный, так что дотащил своего "господина" до одной из сточных канав и оставил там блевать, а сам отошел подальше. Нюхать дерьмо и блевотину он был не в настроении, да и хотелось просто постоять на ветерке и дать ему выдуть из головы все тяжелые мысли.

Но у богов, как водится, были другие планы на этот вечер.

 

— Бастард кажется мне куда более перспективным, мой лорд Гарт.

Говорил дорниец — из придворных, акцент в речи почти не слышался. Должен быть вон за тем эркером; оттуда им не видно ни Джона, ни тем более Дунка, которого прикрывали розовые кусты, долженствующие заглушать ароматы сточной канавы — но на всякий случай стоило отойти глубже в тень.

— И чем же?

А это просторец, тоже почти не слышимый, но характерный акцент. Интересная парочка, что их свело вместе?

— Как вам сказать, мой дорогой лорд... может, тем, что он доверчивый дурак? Или, дайте подумать, тем, что у него нет чувства собственного достоинства, присущего принцу Валарру по праву рождения? Но главное — нет не по чину умной жены, которая считает себя вправе за него думать. И вообще нет жены, что особо приятно.

Бастард, которого сравнивают с сыном кронпринца... речь могла идти только о Дункане.

— Да бросьте, мой лорд Клотус, — судя по голосу, просторец поморщился. — Кронпринц хорошо ее вымуштровал, девчонка не позволяет себе ничего крупнее обычных женских капризов. Почти все время сидит в Девичьем Склепе, вышивает и молится, чтобы Матерь послала ей дитя.

— Зря молится, если верить девочкам, которых я подсылал. Впрочем, они его привлекли не больше, чем жена. Он предпочитает общество лорда Андерса... и вашего сына Лео, верно?

— Вашего сына принц тоже вниманием не обходит, мой лорд Клотус.

Андерс? Джон смутно помнил, как в его детстве взрослые обсуждали, что еще мальчишкой этот сын Гарина Козолюба проявлял себя истым извращенцем, весь в отца. Принцесса Мия все плакала, что выношенного, выкормленного ею ребенка у нее отняли, так еще и ради того, чтоб испортить...

И с этим принц Валарр ложится в постель? Да как ему не противно, там же что спереди, что сзади такое бывало, подумать гнусно!

Как только принцесса от мужа сундуком не запирается и даже позволяет к себе прикасаться? Хотя кто б ее спрашивал, да.

— Разумеется, ведь мой сын входит в его достойнейшую свиту, — парировал дорниец. — Однако же вы явно не знаете, почему принц и принцесса как приехали три года назад на торжества в честь юбилея победы над Претендентом, так до сих пор и не вернулись на Драконий Камень?

— Потому, что принц Валарр предпочитает столичную жизнь? — усмехнулся просторец. — И кто бы упрекнул его за это... молодость создана для удовольствий, мой лорд Клотус. Юный Дункан скоро это поймет, перестанет быть таким скромником и, увы, отправится обратно в безвестность.

— Или не отправится — если его удовольствия будет направлять опытный человек, знающий толк в игре престолов.

— Вроде вас?

И недели не прошло, а придворные змеищи уже делят, кому пировать на трупе чести и достоинства бедного парня. Ожидаемо, конечно — новый фаворит Дорнийца, да еще дурак, не мог не привлечь этих падальщиков, — но от того не менее мерзко.

Дунк ты мой Дунк, господин ты мой дубинноголовый, уходи ты обратно на межу, или хоть попроси у папки поместье да и съедь туда навсегда, а то сожрут тебя, и останется кожа да косточки, а человека хорошего — не останется...

— Отчего бы нет?

— И в самом деле, отчего же, — развеселился просторец. — Что ж... играйте с мальчишкой, если вам угодно, только не заигрывайтесь. Наш добрый кронпринц в самом деле заинтересован в его благополучии, не зря ведь назвал в честь родного отца⁽⁴⁾. А я не позволю никому огорчать нашего доброго кронпринца, которому мы так многим обязаны.

— Несказанно многим, — согласился дорниец. — Но пусть гром разразит меня, если я чем-то наврежу ему своими играми. Если на то пошло, они направлены к его вящему благу и умножению его пользы, дорогой мой лорд Гарт. Фу, — резко переменил тот тон. — Только вышли, как опять с канав подуло... право, эти розовые кусты совершенно бесполезны!

— Почему же, лорд Клотус? На них приятно смотреть. Но вы правы, теперь дышать невозможно что здесь, что в зале, но там хотя бы есть вино и женщины. Новое платье леди Ланнистер...

Голоса удалились вместе с шагами, и Джон выдохнул.

Лорд Гарт из круга Дорнийца, у которого сына зовут Лео... это мог быть только Гарт Тирелл. Но кто из дорнийцев лорд Клотус?

Он никогда особо не зубрил тамошние дома, а зря, зря...

 

Дунк проблевался и теперь лежал вниз лицом, хорошо, не головой в канаве. Сдвинуть его с места не получалось никак (а ведь Джон был крепкий, крупный парень!), и на пинки тот не реагировал.

— Мессьер? — окликнули Джона со спины. — Вам нужна помощь?

В пятне лунного света стоял молодой лордик, разряженный, рыжий — сколько же при дворе рыжих, Мать и Старица, — и рыхлый, и с любопытством смотрел на его тщетные потуги. Что-то в этом лордике было знакомое, но что?

— Ох... да не стоит вашего внимания, ваша милость. Моему господину дурно, его бы в чувство привести...

Лордик приблизился, вгляделся в Дунка и брезгливо скривил пухлые губы.

— Подзаборная кровь, — процедил он. — Набраться прямо на представлении двору!

— Моему господину стало дурно от духоты, — вежливо, но твердо ответил Джон.

— Мессьер учтив, красив лицом и полон изящества, — лордик окинул его таким взглядом, что Джон почувствовал себя куском аппетитного мяса на блюде. — И дивно играет на лее... мессьер заслуживает большего, чем таскать по замку пьяных бастардов.

— Каждый рыцарь заслуживает своего нанимателя, мой лорд, — всё тем же тоном ответил Джон.

— Ну, ну, не будь к себе так строг. Этот болван вряд ли способен оценить тебя, — лордик ощупал Джона взглядом, — по достоинству. В отличие от меня, личного друга самого принца Валарра.

Друг принца Валарра? Это многое о нем говорило — и ровным счетом ничего, что сподвигло бы бросить стоероса и идти служить этому смазливому пошляку.

— Человеку моего статуса с личным другом самого принца Валарра и говорить не пристало, мой лорд... эээ...

— Лорд Кокшо. Но ты можешь звать меня просто Алин, мессьер.

Кто?! Алин?! Твой отец погиб на Краснотравном, твоя мать изошла слезами, твоя сестра в Эссосе торговала собой, пока ее не спасли, твой дядя пикнуть боится, чтоб не лишиться последней землицы — а ты хвалишься дружбой с внуком Ублюдка?

Вдох. Выдох. Нельзя хвататься за меч. Нельзя убивать эту гниду. Нельзя блевануть, подумав, как тот выбрался из заложников в наперсники.

Надо вложить всю злость в пинок, потому что Джона Зеленого интересует только Дунк.

— Так вот, лорд Алин, я на службе у моего господина и даже думать не смею о том, чтобы служить кому-то другому.

— А о чем ты смеешь думать, мессьер? — спросил тот с низким смешком.

— Признаться, о том, как привести моего господина в чувство. Вряд ли вы мне здесь снизойдете помочь...

— Вовсе нет, вовсе нет, — предатель дружелюбно рассмеялся. — Вот, возьми-ка и дай своему болвану это вдохнуть.

Он протянул Джону прозрачный флакон непонятно с чем.

Непонятно что в самом деле сработало: Дунк открыл глаза, оглушительно чихнул пару раз и растерянно заморгал.

— Я... что со мной, Джон?

— Кто-то был неосторожен с дорнийскими винами, — ответил Кокшо. — Здоровьичка вам, принц-бастард, и благоразумия. И к слову о благоразумии... подумай о моем предложении на трезвую голову, сьер Джон.

Когда солнце сядет на востоке и встанет на западе — обязательно.

— Что он тебе предложил? — встревожился Дунк, глядя Кокшо в спину.

— Ничего хорошего, — отмахнулся Джон. — Ты как? Если живой, пошли-ка обратно. Пир только перевалил за середину, уходить человеку твоего статуса пока рано.

А Джону надо увидеть принцессу. Непременно. Хотя бы еще раз за сегодня.

---

1) Песня о любви Эйгона IV к леди Барбе Бракен, написанная им же и для нее же. Конечно, Дейрона даже на старости лет от нее корежит.

Вернуться к тексту

2) "Ярмарка в Пеннитри" — по факту история появления Каллы на свет, положенное на музыку стихотворение о любви ее отца, Эйгора Риверса, к ее матери, Роханне Тирошийской. Автор неизвестен; возможно, это был Деймон Блэкфайр, у Эйгора с изящной словесностью было все плохо.

Вернуться к тексту

3) Масляное (крестильное) имя Эйриона — Хостер. Да, в честь понято кого. Да, Мейкар забыл про правило яхты. — БВ

Вернуться к тексту

4) Масляным именем Дейрона Доброго было Дункан

Вернуться к тексту