Орлица (гет)

Из квартиры Андерса и Клары Карен выскользнула ранним утром. Смешалась с прохожими и порадовалась, что пока ей не грозит спешить в контору, чтобы убивать там день за днем. Пока ей хватало на жизнь заработка натурщицы и денег с заложенных в ломбард безделушек, подаренных отцом и поклонниками. От Винсента вот остались лишь деревянные бусы, и с ними Карен не рассталась бы ни за что.

Карен не стала дожидаться трамвая: покуда идешь пешком, удобнее слушать себя. Солнце начинало припекать, день обещал настать жаркий, и это радовало. Столько дней прокочевав с Винсентом в пустыне, она полюбила жару.

Полтора года прошло с тех пор, как они расстались, но его образ не замутился, воспоминания дарили всю ту же сладость — и ту же боль. И они были гораздо ярче, чем чувства от пережитого со вчерашнего вечера.

Да что там! Соблазнив незаконного мужа одной из подруг, Карен не почувствовала ничего. Ни торжества, ни угрызений совести. В самом деле, Клара или узнает об измене, или останется в неведении. Первое для нее лучше, потому что она сразу поймет, что рядом с ней — безвольный человек, ставящий все их общее прошлое куда ниже собственной похоти. А если нет — значит, прозрение всего лишь наступит позже и не из-за Карен. В любом случае, любящий мужчина не смотрит на других женщин.

А ей самой было все равно, чем заполнять время, лишь бы не думать о Винсенте. Конечно, Андерс Ивлинг не годился Винсенту в подметки. Заурядный человек, полный самолюбования, воображающий, будто в нем есть нечто особенное. И хорошо, что ничего особенного нет: с настоящими талантами он бы совсем разложился. Собственно, Карен и уступила ему только потому, что этот капризный мальчишка все равно не отстал бы, не получив желаемое. Да еще потому, что даже в его объятиях можно было представить, что это Винсент вернулся к ней. Закрываешь глаза, и те неповторимые мгновения — как жемчужины в ладони.

Она пока решила сохранить в тайне от общих знакомых. Джорджи, конечно, поняла бы, а Кассандра по крайней мере промолчала. До мнения Летиции и Лизы Карен не было особенного дела, она невысоко оценивала их умственные способности, хотя знала, что у них есть другие достоинства. Но ей не слишком хотелось, чтобы ее имя связывали с именем человека, которого она презирала. Как жестоко, однако, судьба вновь и вновь обламывал ей крылья. Карен оказалась заурядной художницей, никуда не годной воровкой, она струсила, когда пришлось рисковать жизнью, она не смогла удержать рядом человека, которого считала достойным себя — и теперь не имела сил даже грубо отвадить похотливое ничтожество. Андерс, прощаясь, сказал, что очень хочет новой встречи, и Карен ответила, что придет этим вечером.

Интересно, что сказали бы сейчас отец и мать, если бы ее увидели? Они запомнили ее не такой. Они отпустили, потому что знали: она не сможет жить по законам клана. А мадам Айсви, директриса школы — кто другой так понимал? Что она сказала бы сейчас, если бы Карен рассказала про свое позорное прозябание? Нет, показаться на глаза кому-то из них слишком стыдно.

Клара жалела ее. Даже Летиция, всегда ее не любившая, немного жалела. И даже Андерс — как жалел бы, наверное, беременную от клиента проститутку. А у нее уже не было сил протестовать, не было сил даже огрызаться.

Карен была в тупике.

Лето выдалось жарким, с изобилием цветов и удивительной красоты закатами. Каждый вечер Клара с мамой сидели у окна, смотрели на небо и подолгу разговаривали. Мама этим летом осталась одна: Густаву, брату Клары, не давали отпуск (он служил в полиции в Гардинбурге), а Нора, младшая в семье, выпросилась съездить к родственникам. Потом Нора тоже собиралась в Гардинбург — учиться на массажистку. Доктор Стиффорд, друг покойного отца Клары, обещал помочь.

Очень многим семья Клары была обязана этому человеку, и тем печальнее было видеть, как он стареет — все такой же одинокий, как и был. Теперь Клара знала о близких больше, чем в детстве: мама давно многое ей рассказала. И про то, что доктор Стиффорд когда-то был женат, но жена его бросила (вот дура). И про то, что еще один папин друг, прежний священник в деревенской церкви, отец Грегори, в юности, в войну, был партизаном и чудом выжил во время расстрела. И отец Грегори, как оказалось, уезжая, оставил детям покойного друга несколько книг, только они оказались слишком сложными.

Он уехал, а доктор Стиффорд лечил больных, играл с детьми, ругался с местными помещиками и иногда выпивал. И чем дальше, тем заметнее это становилось. Мама Клары и сама она пытались найти средство, чтобы остановить его, но он никогда никого не слушал. В нынешний приезд Клара заходила к нему почти каждый день, и он ей радовался, как дочери — и все же вечером снова шел в паб.

Деревня продолжала жить размеренно, но перемены становились Кларе все очевиднее, и почему-то она грустила. Время летело, приятели ее детства взрослели. Вышла замуж и уехала Софи, первая любовь Гарри. Молли, еще одна ее прежняя подруга, работала учительницей физкультуры где-то в городской школе. Умерли многие, кого Клара успела запомнить в первые годы жизни. Не стало отца Софи, не стало и силача Вилли, огромного кузнеца, добрейшего человека на свете. Две липы, посаженные у плиты на месте гибели папы, уже выросли.

Клара сама приходила к нему, говорила. Приводила Андерса. И все чаще ловила себя на мысли, что тогда, в детстве, все-таки не осознала всего ужаса утраты. Все-таки с возрастом родителей начинаешь любить иначе — как людей, которые уязвимы, которых легко потерять.

— Как ты здесь будешь одна, когда Нора уедет? — однажды вечером спросила Клара маму. Та только плечами пожала.

— Я еще совсем не старая. На здоровье не жалуюсь. Поговорить люблю, но могу и помолчать. И доктор Стиффорд ведь обещал тебе, что лучше упрячет меня в больницу, чем даст спокойно умереть, — мама рассмеялась.

— Может, ты все-таки переедешь к кому-нибудь из нас?

— Не стоит. Не люблю я срываться с места. Это ты у меня летучая, — мама поцеловала Клару.

Она была права, наверное. Хотя Клару и не тянуло куда-нибудь уехать из Корлинга, но жизнь там была движением, полетом по улицам: от ученика к ученику, от знакомых к знакомым. И в маленьком городе или деревне, наверное, Клара почувствовала бы себя птицей в клетке. Хорошо было месяц пожить размеренной жизнью, побыть с родным человеком, вспомнить детство. Но потом снова потянет улететь в Корлинг, к Андерсу.

Насчет Андерса Клара немного тревожилась. Они пока созвонились только однажды, и он сразу предупредил, что у него много дел, так что вряд ли он будет появляться дома раньше девяти вечера. Кларе оставалось только вздохнуть: некоторые дела его и раньше бывали откровенно опасны. Например, когда он искал мальчика, ушедшего в секту, то ему и самому пришлось вступить в ту же секту и провести там месяц. Конечно, Клара гордилась Андерсом. И все-таки боялась за него. Было бы так хорошо хоть раз еще за этот месяц, хоть случайно до него дозвониться.

Клара просыпалась по утрам в их с Норой узенькой комнатке, открывала окно и любовалась летним утром — таким бодрым. Шла на рынок, с удовольствием наблюдала за кумушками и сплетницами, за бойкими торговками и отъевшимися рыночными котом и собакой. Днем иногда удавалось уговорить маму разрешить помочь с шитьем: та твердила, что если дочь приехала отдыхать, то пусть и отдыхает.

После обеда Клара гуляла в лесу и в поле, собирала цветы, брела по дороге в Одерстоун, пугая стаи голубых мотыльков. По тропинкам спускалась к речке, петлявшей среди холмов, под ветвями старых дубов, где было темно и прохладно, сидела на берегу, наблюдая за лягушками и стрекозами, а иногда и купалась. Но купаться веселее с кем-нибудь вместе, чтобы можно было брызгаться, дурачиться, плавать наперегонки. Гарри однажды надел на мокрые кудри венок из полевых цветов, став похож на лесного эльфа, и декламировал стихи. А прошлым летом Клара купалась здесь с Андерсом. Запомнилось почему-то, как к его плечу прилипла ряска, Клара ее оттирала, они наблюдали за большой стрекозой кобальтового цвета, а потом нашли в траве ящерицу с желтым брюшком. Пусть он не так красив, как Гарри, шире костью и грубее сложен, но он все-таки был прекрасным, как никто. Только ему об этом знать необязательно, иначе избалуется.

С цветами в руках Клара каждый день шла к плите на месте гибели папы. Может, именно здесь был класс, где они с Гарри впервые танцевали, а папа зашел в класс, увидел их и попытался объяснить, что они делали не так, но сам едва не упал. Папа жил в ее памяти, словно они расстались лишь минуту назад. Может, ей только это казалось, а на самом деле его облик уже стал стал стираться, и она помнила что-то неправильно. Но она все-таки видела его перед собой так же, как высокую траву, пурпурные цветы и далекое, голубое, золотое от зноя небо.

Вечером Клара читала старые, сохранившиеся с детства книжки, пока не начинало темнеть, а поле сидела рядом с мамой у окна и смотрела на закат. И не хотелось подсчитывать, сколько осталось дней до отъезда, но все-таки очень не хватало Андерса.