Провинциальное фэнтази (джен)

Школа в городе К. была совсем не похожа на привычный Юный Гений. Никаких чистых, пустых коридоров, мягких пуфиков в рекреации и классов с компьютерами. Полы были вечно затоптаны уличной грязью, стекла в окнах мыли сами ученики, а на партах красовались вырезанные, выжженные лупой и просто написанные следы прошлого.

И школьники были подстать — одеты как попало, причесаны через раз, орут, как резаные и вечно куда-то несутся. Одна Аня Нанасаки, дочь депутата, на человека похожа — сидит спокойно в уголке и что-нибудь читает. И что только она тут забыла?

Сам Изя тоже был одет как попало, в обноски, собранные со всей Городской Клинической.

Рубашка жала ему под мышками, штаны держались на ремне и честном слове, рюкзак — и тот поношенный и изрядно обтёршийся, зато с золотым снитчем. Только обувь была своя и потому удобная — всё лучше, чем ничего, как сказал дядя Сёма Синявский.

И посадили его, несмотря на очки, на предпоследней парте — обидно.

Хорошо хоть, соседка попалась ничевошная — круглолицая и пучеглазая Люся Слепцова.

Она не задиралась, не клянчила списать, не пиналась и не толкалась локтями. Молча сидела и сосредоточенно корябала в тетрадке каких-то стрёмных тварей, чтобы на переменке доставать ими свою сестру, биологиню Альбину Кеваевну.

Не удивительно, что училась Люся на тройки по всем предметам, кроме Природоведения!

* * *

Всё шло как-то не так, как он хотел.

Мама существовала, да. Не Катерина Матвеевна, но и не та, которую он помнил — чужая женщина, холодная и мрачная. Буквально холодная, у неё пальцы были — как лёд. И глаза — как лёд, правда, уже не буквально.

Папа вот тоже — существовал. Прошедшее время. Погиб героем, чтобы спасти их с мамой.

Обычно «погиб героем» значило «свалил к другой куда подальше из этой дыры», но все дружно уверяли его, что всё совсем не так и папа действительно погиб. Как другие все раньше уверяли, что его и вовсе не было.

Хотя, если подумать, свалить от этой холодной мамы — довольно нормальный и правильный поступок.

Изя бы тоже свалил.

Но и возвращаться домой было нельзя.

Во-первых, как-то это было некруто. Только сбежал — и сразу возвращаться с поджатым хвостом и понурой мордой.

Во-вторых, дед точно его запрёт, переведёт на домашнее обучение и напичкает таблетками, а то и выбьет из психиатра курс уколов — а уколы в сортир не выбросишь.

Так что оставалось, собственно, оставаться — привыкать к новой школе и к тому, что комнату приходится делить с сыном Синявского, долговязым рыжим Шуркой, в которого превратилась очаровательная девочка из его детских воспоминаний. Вот кто бы мог подумать, что то милое, писклявое, с фонтанчиком на голове и в розовой веселой маечке было пацан!

* * *

— Славная осень, — каждое слово Ася Волков читал как будто отдельно: очень чётко и через паузу. — Здоровый ядерный воздух...

Учительница Шошана Штефановна вся аж встрепенулась.

— Волков, котёночек, ты уверен, что правильно прочитал? — ласково спросила она.

Шошана Штефановна раньше работала в детском саду и от многих тамошних привычек так и не избавилась. В Юном Гении её за такое панибратство живо бы уволили, но не здесь. Здесь были рады, что наконец-то нашлась учительница на русский и литру — так сказала Люська.

Очень невесело и как-то странно было думать, что место освободилось из-за того, что папа умер героем. Или просто сбежал, не важно, главное — что вот эта вот нелепая Шушпанка заняла его место. А если бы тот был жив — или не сбежал — то, должно быть, сам рассказывал им про Некрасова и его творчество. Хотя, наверное, немного — очень сильно — другими словами.

— Конечно, уверен, Шошана Штефановна, — обиженно ответил мальчик по имени Ася.

Почему его звали Асей, Изя пока что так и не уяснил. Он спрашивал, честно — но в ответ получил только «А почему нет?», «Все так зовут» и «А ты вообще Исаак».

Ньютон тоже был Исаак, но его почему-то этим не попрекали!

— Но котёночек, как ядерный воздух может быть здоровым?

— Виссарион говорит, раньше всё было здоровее, а это же XIX век, куда же раньше-то, — очень логично (нет) сообщил Ася. — Я читаю, как написано.

— Но оно же в ритм не умещается! — не выдержала, подала с места голос рыжая Генка.

Их с Карениным Изя даже знал: они тоже жили в Песчаном, хотя дед и запрещал с ними общаться. Розены не опускаются до дружбы с плебеями и выскочками, говорил он.

Раньше Изя сердился и обижался за незнакомых ребят, теперь всерьёз задумался, а так ли дед был неправ, если эти двое и их родители зачем-то предпочли нормальной школе вот эту вот нелепицу с котятками, ядерным воздухом и физкультурой, на которой вместо урока приходится таскать дрова в школьную поленницу.

— Подумаешь, может быть, это — белый стих! — Ася явно не был готов признавать ошибку.

Или у него в книжке опечатка и на самом деле написано именно «ядерный».

Одно из двух.

Шушпанка прокашлялась и, признавая поражение, решительно перевела тему:

— Только сейчас, в нашем двадцать первом веке, мы можем по-настоящему оценить гений Некрасова! Посмотрите, дети, как он разворачивает перед нами картину зомби-хоррора!

Такого Изя точно не ожидал.

И не он один, судя по лицам одноклассников.

— Сами послушайте, — она выхватила у Аси Волкова учебник и, вдохновенно подвывая, прочла:

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

— Посмотрите, как автор выстраивает сцену, подобно опытному режиссёру! — призвала их Шушпанцер. — Как он начинает с невинного описания красот природы, чтобы заманить неопытные души в ловушку концентрированного ужаса! И вот осенняя благодать сменяется кошмаром, а здоровый, ядрёный воздух пропитывает трупная гниль, и косточки русские, — она с особым смаком выделила слово «косточки», — поднимаются навстречу детищу погубившего их прогресса! И самый читатель постепенно становится одним из мёртвого полчища, следуя призыву автора перенять их привычки!

— Она совсем трёкнутая, да? — шёпотом спросил Изя у Люси.

— Больше, чем ты думаешь, — так же шёпотом ответила та.

* * *

Жили Синявские в частном доме на Калининском: дядь Сёма, Шурка, Катеришка и Надя, маленькая цыганка, которую дядь Сёма взял под опёку.

А ещё в доме жила покойница тёть Маша, Мария Николаевна Розен.

Её фото стояли в каждой комнате: здесь тётя Маша улыбается с букетом сирени, там — улыбается с ладонью на огромном беременном животе, а тут — улыбается на фоне торта со свечками и маленького Шурки, такого, какого помнил Изя.

Ещё была её комната, пустая, пахнущая затхлым и плесенью, но чисто подметённая, с заправленной кроватью и книжкой на прикроватном столике. Тётя Маша, оказывается, любила читать в постели.

На полках напротив стояли ещё книжки, с яркими обложками и пошлыми названиями наподобие «Порабощённый поработитель», упаковки разных кассет, пара арома-ламп и наборы масел к ним — сандаловое, розовое, мандариновое, хвойное, и на каждой этикетке чёрным маркером написан день недели и иногда ещё какие-нибудь цифры.

Повсюду — кружевные салфеточки, подушки все вышиты забавными зверями, в недочитанной книге — бисерная закладка.

И конечно, розы.

Розы были на подоле халата, висящего на вешалке, розами было расшито покрывало, высохшая роза стояла в вазе на подоконнике — своими корнями тётя Маша гордилась, и по праву.

Её не стало в тот же год, когда не стало папы.

Переходила дорогу не там, где следует — и всё.

Изя часто приходил сюда сидеть. Здесь было тихо и можно было сесть за письменный стол (за которым тётя Маша готовилась к экзаменам в своё Педулище), разложить школьные припасы и тихонько учить уроки, не опасаясь, что у дяди Сёмы случится приступ общительности или Шурка решит вдруг показать, как клёво он умеет жонглировать гантелей.

Как тётя Маша их только терпела?

Среди кассет и масел на полке лежал золотой крестик с белой эмалевой розочкой — такой же значок был у бабушки на фото. Дед говорил — мечта любого Розена.

И эту вот мечту тётя променяла на развалюху, Педулище и детей от волосатой гориллы-проктолога с тупыми шутками? Как она, привычная к порядку и благолепию родного дома, выживала тут, в этой избе на курьих ножках со скрипучими полами, текущей крышей и электричеством, работающим, как повезёт?

Зачем отказалась от права быть одной из Розенов?..

И ведь была же счастлива. На фото сплошь — улыбки, радость, веселье...

Лучше просто вернуться к домашке и бассейну, в который втекает и вытекает и надо округлить вниз и вверх количество затраченной воды.

— Эт мамина комната, — раздалось за спиной.

Шурка пришёл. Неторопливой развалочкой подошёл к застеленной кровати, сел враскоряку, упёр в колени кулаки.

Бить будет, что ли?

— И что? — на агрессию Изя привычно отвечал агрессией.

В Юном Гении иначе не выжить.

— И ничего, — неожиданно мирно ответил Шурка. — Просто. Мамина комната.

— Я тут уроки учу. Тут тихо, — ответно понизил градус Изя.

— Мама тоже училась. Хотела в детский сад или в началку учителем. Тренировалась на нас с тобой. Ты помнишь?

— Плохо. Она меня учила, как шить и вышивать. А ты был моя невеста Шура. А вырос парнем. Вот как так, а?

— Парни имеют право носить розовое и стразики, если их мама этого хочет, — убеждённо ответил тот.

Оба неловко замолчали, глядя друг на друга, набычившись.

Изя сдался первым:

— У нас дома тоже есть её фото. Одно, зато большое. Она вся в белом, красивом, с капюшоном откинутым. Серьёзная такая. Мрачная даже.

Фото было как-то неаккуратно обрезано. Теперь Изя догадывался: там рядом с тётей стояла мама, они же ровесницы, и посвящали их, конечно, одновременно. Во что — он точно не знал. Просто: посвящали, всех посвящают, тебе тринадцать исполнится, и тоже посвятим.

Шурка молчал, и Изя продолжил:

— А тут она везде весёлая такая, — он осторожно раскрыл прикроватную книжку и вынул фото.

Две женщины, одна рыжая, с огромным розовым кульком, другая — беловолосая и ставит ей рожки, и обе из последних сил пытаются не прыснуть. Тётя Маша и мама — настоящая, такая, какой она была.

— Мама вообще была весёлая, — негромко ответил Шурка. — Терпеть не могла грустить. Говорила, ей некогда. Что надо жить жизнь, а не тратить её на грусть-печаль.

Тётя Маша с того, домашнего, фото едва ли спешила жить жизнь. Скорее, готовилась ответственно нести тяжкую ношу или что-то такое.

— А это Катя на фото? — сменил он тему, потому что выводы выходили какие-то неправильные.

— Не, это я. Мама была уверена, что выйдет девчонка, а денег купить другой конверт не было.

— И ты утверждаешь, что ты пацан?

— Тебе что, показать?

— Спасибо, у меня другие вкусы. Ты правда гирей жонглировать умеешь?

— Правда. Но маленькой пока, на десять кило всего.

«Всего».

— Покажешь?

— Не сейчас только, я с трени усталый. Тебя, кстати, записали уже куда-нибудь?

— Нет. Я же только приехал.

Пришёл, точнее, но он предпочитал об этом не напоминать. В первую очередь самому себе.

— А, ну да. Так вот, тут есть качалка на второй улице Героев труда из четырех, там классно и Женечка бесплатно поможет, если что.

— Женечка?

— Физрук наш. Его все так зовут.

— А.

Снова тишина. И снова Изя первый её нарушил:

— Я больше по рукоделью. Меня тётя Маша ему учила, — добавил он.

— Мама любила это дело, да. А меня твой папа учил читать. Моим-то было некогда, отец работал на трёх работах, мама училась.

— И как учил?

— Занудно. Он был зануда, — ответил Шурка.

— Не без того. Посадит так на стул и начинает негромко объяснять, где ты неправ и почему нельзя зелёнкой на обоях львов рисовать...

— Ага, а ты сидишь такой и думаешь, что лучше бы орал и бил, — согласился Шурка. — И через пять минут готов эти обои своими двумя руками переклеить, лишь бы отстал уже. Он был классный, твой папа.

— Твоя мама тоже. Была.

— Ты на тётю Клару не очень бесись. Ей и без тебя фигово, — неожиданно попросил Шурка.

— Я понимаю. Просто... всё сложно, блин. Есть книжка такая стрёмная, "Коралина", читал? Так я как будто в стране оттуда, и мне сейчас глаза будут менять на пуговицы. Вроде всё кругом такое, как надо, и мама настоящая, и больше не нужно пить таблетки и сидеть безвылазно в Песчаном, можно общаться с кем хочу и думать, что хочу. Но всё не так, как я помню, и люди не такие, и все знают всё про меня лучше, чем я сам, и... — он запнулся, осекся и вздохнул. — И все вокруг не мёртвые, так сломанные, даже я, — закончил он.

Шурка молчал.

То ли переваривал, то ли не знал, как на такую телегу откровений ответить, кроме как «Ага, понятно, буду знать».

— Бывает, — наконец сказал он. — Мне вот снится, что мама домой пришла и вся такая — «Семёнчик, милый, что за бардак и зачем ты носишь мой фартук и чем кормишь ребёнка». А потом смотрю, а у неё в глазу — как в мультике, червяк. И вся одежда какая-то истлевшая. Противный сон, да?

— Не то слово.

— Ладно, я чо приходил-то, — Шурка встал, взъерошил себе и без того взъерошенные волосы. — Там батя обед нам сделал, садись жрать, пожалуйста.