Не прислоняться (гет)

— Пустишь погреться?

Мне так холодно, что уже пофиг на гордость.

— А то так кушать хочется, что переночевать негде? — язвит Олеся.

Наверное, я весь синий, потому что она, осмотрев меня с ног до головы, машет, мол, иди за мной.

Домофон ободранный, но рабочий, подъезд просторный, с кучей почтовых ящиков.

Квартира маленькая. Без всех этих вазочек, рамочек, свечечек и прочей хуйни, которая должна кричать гостям: у нас тут благополучие.

В прихожей Олеся ставит сумку на стул и снимает куртку. Под курткой — тонкая трикотажная водолазка, под водолазкой — груди, сбившиеся в лифчике. Сразу видно, все свое, родное, без ваты и поролона. Так и хочется подставить ладони.

— Чего уставился?

— Сиськи увидел. Тебе разве не говорили, что у мужиков мозг отключается, когда они сиськи видят?

— Говорили. Но я не верила, — саркастически хмыкает Олеся. — Ботинки снимай.

Она идет на кухню и включает чайник.

Когда я, помыв руки, захожу, на столе уже стоят две разномастные чашки. Маменька грохнулась бы в обморок от такого зрелища.

— Чай в пакетиках, — предупреждает Олеся.

— То есть я сразу умру? — изображаю карикатурный ужас на лице.

— Ну, я не знаю, может, у вас там непереносимость всего дешевого, — издевательски чирикает она.

— Что, курьеры не могут позволить себе листовой? — поддеваю я.

Олеся молчит какое-то время.

— С чего ты взял, что я курьер?

— Догадался, — ехидно отвечаю я. — Что, другой работы нет?

— Ты говоришь таким тоном, будто я в эскортницы подалась.

— А что, не так?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их поймать на кончике языка.

Олеся медленно ставит кружку на стол.

— Повтори, — говорит она тихо.

Я уже понимаю, что перегнул. Но отступать поздно, да и не хочется почему-то.

— Я сказал: «А что, не так?»

— То есть ты думаешь, если я таскаю посылки между потоками, значит, обязательно сосу кому-то по пути?

— Я не это имел в виду.

— Это, Данко. Именно это.

Олеся наливает в кружку кипяток, а сама пристально меня разглядывает.

Потом тихо признается:

— Тут сложно устроиться на работу, если только ты не какой-то ценный специалист.

— Неправда. Количество рабочих мест во всех потоках примерно одинаковое, ну, за исключением правительственных структур и ночных клубов. На каждое нанимают четырех сотрудников, по одному из потока.

— Количество мест, может, и одинаковое, а вот количество претендентов на них сильно разнится, — вздыхает Олеся.

Я беру горячую кружку двумя руками и делаю глоток. Вкуса почти не чувствую.

— Как это?

Она смотрит на меня почти с жалостью.

— Ты как вообще в прошлый раз в ночном потоке оказался?

— Родители подарили прогулку на днюху.

— М-м, — многозначительно мычит Олеся.

— Что?

— Ничего. Значит, ты был только в центре. А если останешься на ночь здесь, увидишь кое-что забавное.

Это очень двусмысленно прозвучало. Кажется, мы оба это поняли.

— Погоди… — медленно произнес я. — А сейчас ведь не ночь. Сейчас вечер. Как ты попала в квартиру до начала своего потока?

Мне вдруг начинает казаться, что сам я попал не в квартиру, а в дешевый детектив. Еще секунда — и у меня изо рта пойдет пена, потому что в чае был яд.

— Очень просто, — пожимает плечами Олеся, как будто я задал вопрос с очевидным ответом. — Она не моя.

А детектив-то оказывается не таким уж дешевым.

Я сижу не в своем потоке, в квартире, хозяева которой даже не подозревают об этом.

— У соседей вечерний поток, мы с ними обменялись дубликатами ключей, чтобы не торчать улице, если пришел не в свое время. — Она замолкает, а потом с ноткой жалости в голосе спрашивает: — Вы что, правда у себя так не делаете?

Я смотрю на нее и понимаю, что отвечать «нет» как-то даже унизительно. Хотя какого дьявола это унизительно, если законно?

— Нет, — все же говорю я.

Олеся коротко усмехается. Не зло. Скорее так, будто сочувствует человеку, который до двадцати одного года честно верил в Деда Мороза, а потом вдруг увидел, как подарки под елку кладет дед в семейниках.

— Ну, на свет-то вы хотя бы обычным способом появляетесь? Или из стеклянной банки, сразу готовые и с модной прической?

— Обычным, — огрызаюсь я. — Показать, как все происходит?

Я поднимаюсь на ноги и нависаю над ней, чувствуя одновременно раздражение и прилив возбуждения.

В коридоре хлопает дверь.

Олеся даже ухом не ведет.

— Спокойно, — говорит она. — Это не за тобой.

В коридоре стоит женщина лет сорока в бежевом пальто, с пакетом из супермаркета.

— О, ты уже тут, — говорит она Олесе. Потом замечает меня и равнодушно спрашивает: — А это кто?

— Ошибка природы, — сухо отвечает Олеся. — Из зоопарка сбежал, пришлось спасать.

Женщина смотрит на меня внимательнее. Не с испугом. Не с возмущением. Просто прикидывает, большие ли проблемы я могу создать.

— Симпатичная ошибка, — замечает она и говорит Олесе: — Я до утра у Андрея. Не жрите мой сыр, ладно?

— Вы понимаете, что регулярно нарушаете закон? — я повышаю голос, потому что обе они ведут себя, будто так и надо.

Соседка переводит на меня взгляд. Потом на Олесю. Потом опять на меня.

— Господи, он что, настоящий? — хихикает она. — Ты где такого откопала?

— Сам прибился, — отвечает Олеся.

Соседка продолжает веселиться:

— Хватит прикармливать бродячих животных, Залесская, — а сама машет рукой и выходит.

Я падаю обратно на стул и залпом допиваю чай.

— Пиздец какой-то, — не выдерживаю через пару минут. — И что, в вечерних потоках все так живут, что ли?

— А что плохого? Мы же не наглеем. Ну, большинство из нас не наглеет, — усмехается Олеся, прислоняясь спиной к стене. — Просто не бежим домой сломя голову. После работы успеваем еще в магазин зайти. Трахаемся когда захотим, — она кивает на изнанку двери, за которой недавно исчезла ее соседка.

— И когда по долгу службы приходится, — язвительно вставляю я.

— Да что ты заладил, — морщится Олеся, стягивая резинку с волос и взбивая их пальцами. — До сих пор обижаешься, что я тебя кинула в тот раз?

Я громко и возмущенно фыркаю, чтобы до нее дошло, насколько абсурдно это предположение.

— Ну хочешь, я тебя сейчас поцелую, — легко, с насмешкой предлагает она.

Но я-то не идиот, чтобы гордо отказываться. К тому же, желание все же получить свое — то, ради чего я поплатился уверенностью в собственной профессиональной безупречности — до сих пор зудит где-то в груди. Пусть думает, что для меня это такая же шуточка, как для нее.

— Хочу, — нагло заявляю я, склонив голову набок.

В ее глазах на мгновение мелькает удивление, потом настороженность.

Я продолжаю сидеть, широко расставив ноги, и потому занимаю целую треть кухни.

Жду, спасует или нет.

Олеся закатывает глаза, делает шаг ко мне, рукой опирается на плечо, перекидывает через меня ногу и собирается сесть верхом. Ее сиськи на целых полсекунды прижимаются к моему лицу, я вскидываю руки и стискиваю ее, но Олеся опускается ниже, и я как придурок тоже тянусь вниз, чтобы уткнуться носом туда, где мне уже понравилось.

Но она не дает. Берет мое лицо в ладони, я успеваю подумать, что сейчас она опять выкинет какой-нибудь фокус, но вижу ее губы, слышу, как она насмешливо шепчет: «Что, страшно?» — и сам подаюсь вперед.

У нас получается неловко, жадно и торопливо.

Ладони у Олеси теплые, пахнет от нее влажным воздухом, который она принесла с улицы на волосах.

Она то позволяет мне вести, то вдруг сама прихватывает меня за нижнюю губу, коротко, зло, будто напоминает: не расслабляйся, я тебе не подарок.

Я чувствую, как она пальцами зарывается в волосы на моем затылке, и от этого мне становится совсем плохо — в хорошем смысле, в самом отвратительно хорошем. Обнимаю ее еще крепче. Дышать тяжело.

Я поднимаюсь со стула вместе с ней. Олеся ахает от неожиданности, я бьюсь бедром о край стола. Чашки жалобно звякают.

— Блядь, — выдыхает она мне в губы.

Мы оба приходим в себя. Я почти не чувствую ее тяжести.

— Всё, мир? — спрашивает Олеся как ни в чем не бывало. Я замечаю веснушки у нее на носу, хотя у жителей ночного потока их не бывает. — Или продолжишь громить кухню?

Я ставлю ее на пол. Расправляю плечи. Делаю вид, что крепкий стояк — это часть образа.

Олеся подходит к окну, подтягивается на руках и садится на подоконник.

Я не знаю, о чем сейчас надо говорить. Поэтому продолжаю уже начатый разговор, а сам сую руки в карманы, чтобы не тянулись к ней.

— Почему ты сказала, что количество человек на одно рабочее место разное в дневном и ночном потоках?

— Потому что в ночном потоке общее количество людей в разы больше, — не глядя на меня, отвечает она. — Потому что все меньше людей готовы прыгать выше головы ради места в дневном. Раньше девчонки моего возраста мечтали поскорее выскочить замуж, залететь и хотя бы на семь лет оказаться там, у вас. А сейчас никто не видит в этом смысла. Все равно снова окажешься здесь, только уже с лишним ртом. Работы тут не прибавляется, жизнь все дороже. Мы потихоньку возвращаемся к тому, что было до Временного распределения. Только теперь «мрак» — это не метафора при ответе на вопрос «как дела», а реальность.

На улице уже стемнело. Олеся кивком просит меня подойти.

Я охотно выполняю просьбу.

— Видишь, как мало окон горит? — она кивает на высоченный дом по ту сторону дороги. — Вечерний поток на работе, а ночной — отсыпается перед сменой. Только дневной и утренний на ногах, а их тут процентов десять от силы.

Я волей-неволей признаю ее правоту.

Мне и в голову никогда не приходило, что по свету в окнах можно определить, кто в какие часы существует.

— Система давно себя изжила. В тот самый день, когда приняли закон о лишних детях, население мегаполисов начало стремительно убывать.

Олесе явно не по душе официальное название закона «Об эффективном освоении территорий».

Ее слова в голове не укладываются, но, возможно, это потому, что там уже торчат, как средний палец, слова деда:

Давно уже нет никакого перенаселения, просто очень уж всем понравилась эта система.

Сразу следом за ними я вспоминаю негодование отца, которому досталась утомительная задача прикрыть курьерскую сеть. Я своего отца знаю; он стену лбом прошибет, если за нею будет стоять его начальник с очередными звездочками на погоны.

— То есть ты вроде как за идею сражаешься? Думаешь, чем больше писем передашь, тем быстрее устои пошатнутся? — говорю я таким тоном, чтобы она сразу поняла, насколько это тупо.

Олеся смотрит на меня как на щенка, который описался посреди гостиной, хотя его так долго приучали терпеть до прогулки.

— Иногда письма — это всего лишь письма, Данко. Единственный способ связи для кого-то, у кого смелости не хватает пойти против закона. Я работаю курьером, потому что там неплохо платят, а еще потому что там есть одно правило: после семи лет безупречной службы без единого косяка можно попросить Часовщика об услуге. Говорят, он может почти все. А мне до семи лет всего два месяца осталось.

— Это еще кто такой? — я беру ее за плечо, чувствую, какое оно хрупкое. Олеся поднимает на меня упрямый взгляд.

— Основатель нашей сети.

— И о чем ты хочешь его попросить? Попасть в дневной поток?

В голове успевает сложиться картинка, как мы встречаемся с ней где-нибудь на набережной средь бела дня, но она тут же рвется в клочья:

— В дневной поток я и сама пролезу, чего мне там постоянно делать-то, — самоуверенно отзывается Олеся. Мне немного обидно за свой поток, который я всю жизнь считал самым лучшим. И за себя. — Нет, туда мне не надо. — Она вздыхает и вкрадчиво произносит: — Я хочу, чтобы Часовщик узнал, что случилось с моей матерью.