Эксперимент Борготты (джен)

Лючано знал, что Натху говорит о Степане. Ребёнку никто из них о нём не рассказывал, но телепату это и не было нужно. Информация, которой обладала Юлия, воспоминания Лючано о парне, который был ему как сын, энтузиазм профессора Штильнера, — всё это сплелось в коланте в тугой узел. И как только Натху стал его частью, то сразу получил доступ к этой информации.

Теперь, когда цель спасения Папы Лусэро была достигнута, а миссия по контакту только начиналась, пришло время для самого сложного эксперимента. Профессор Штильнер, в глазах которого горел огонь первооткрывателя, взял руководство на себя:

— В коланте сохраняется волновая матрица. Это не просто энергия, это информация. Донья Энкарна вернулась, потому что Диего Пераль носил её образ в себе, потому что их любовь и его шпага стали якорем. Что станет якорем для Оселкова? Что в вашем общем коланте принадлежит ему?

— Театр, — не раздумывая, ответил Лючано. — «Вертеп».

— Этого мало, — вмешался Натху. Голос ребенка, вплетенный в общее сознание коланта, звучал неожиданно властно. — Нужна часть его самого. То, что он любил. То, что вы делали вместе. Не просто работа. Чувство.

Лючано закрыл глаза. Он погрузился вглубь в своего сознания, туда, где хранил своих внутренних учителей — ворчливого гения маэстро Карла, и добряка Гишера. Он позвал их, и они откликнулись. Но в этот раз к ним присоединился третий. Силуэт молодого человека, словно бы стоявшего в тени за кулисами театра, где все они были и зрителями, и лицедеями.

— Степа... — выдохнул Лючано.

— Он не слышит, — констатировал Натху. — Он — эхо. Запись. Но если добавить громкость...

— Что мы должны для этого сделать? — деловито спросила Юлия.

— Нужно, чтобы те, кто его любил, отдали часть себя. Не энергию. Часть памяти, самой яркой, самой живой. И нужен проводник, тот, кто умеет ходить между мирами.

Все посмотрели на мальчика.

— Я проведу, — просто сказал Натху в ответ на немой вопрос. — Но за это вы потом поговорите с ними. По-настоящему.

«Вертеп» ожил. Зрительный зал был тёмным, но на сцене горел свет. Лючано, Юлия, Гай, Марк, Изель, Ндоли, Фионина, Джессика, Давид, Идук Слаал, чей дикарский облик сплелся с духами предков, Антон Пшедерецкий, сбросивший маску помещика и ставший тем, кем он был на самом деле, эскалонским грандом, — все они сидели в партере. А на сцене стоял Натху. Маленький, хрупкий, но за его спиной развернулись крылья — не ангельские, а сотканные из звездной пыли и серебряных нитей. Крылья флуктуаций.

Лючано оглядел зал и внезапно увидел ещё одно знакомое лицо, которого не замечал раньше. Женщина с короткой стрижкой и блестящими, полными отчаяния глазами сидела в стороне от остальных, вцепившись в подлокотники кресла так, словно боялась, что её прогонят. Анна Зеленчак, его бывшая ученица. Та самая Анюта, которая когда-то хвостиком бегала за Стёпой, а после его гибели замкнулась в себе, работала, молчала и, кажется, так никого и не впустила в свою жизнь. Под шелухой её облик мерцал и двоился, и Лючано видел то обычную женщину в простой одежде, то фигуру в античном хитоне с факелом в руке, от которого разлетались искры. Она пришла. Рискнула всем. И теперь сидела здесь, сжавшись в комок, но не сводя глаз со сцены.

— Анюта, — окликнул её Лючано. — Ты здесь? Как?

— Прибыла в коланте Марка Тумидуса, — отозвалась она. — Узнала, зачем вы собрались. Решила, что имею право. — Она перевела взгляд на наставника, и в её глазах блеснули слёзы, которые она уже не пыталась скрыть. — Маэстро, я столько лет ждала и надеялась. Не отнимайте у меня эту надежду.

Лючано кивнул. Он помнил, как тяжело переживала она гибель Степана. Как уходила в работу с головой, как запиралась ото всех, кто пытался к ней приблизиться. Анюта всегда была упрямой. Даже слишком.

— Она — ключ, — тихо сказал Натху со сцены. — Она носила внутри себя образ того, кого вы ищете, дольше, чем кто-либо из вас. Она — нить, которая не обрывалась. — Давайте, — сказал мальчик громче, — вспоминайте!

Лючано вспоминал, как впервые увидел Степана у ионарей, забитого, испуганного, но уже тогда цепкого. Как учил его премудростям ремесла невропаста, как порой злился на него, как гордился. Фионина Вамбугу — серьёзность и ответственность, с которой юный Оселков отнёсся к руководству театром, свалившемуся на него после ареста Борготты. Юлия — его сухие и точные отчеты. Джессика считала и плакала, потому что математика любви не поддавалась исчислению.

Воспоминания хлынули на сцену, светящимися нитями сплетаясь в фигуру, сначала прозрачную, как утренний туман, потом всё более плотную. Натху водил руками, словно дирижер, собирая разрозненные ноты в симфонию.

Фигура на сцене, сотканная из общих воспоминаний, дрогнула. К ней потянулась нить от Анны — не серебристая, как у флуктуаций, и не серая, как нити невропаста, а алая, живая, пульсирующая. Она горела ярче всех. И в ответ от призрачной фигуры отделился такой же алый отблеск. Он обретал форму, на глазах превращаясь в ещё одну нить, тянувшуюся навстречу нити Анюты. Наконец нити соединились, сливаясь в одну.

— Красная нить судьбы, — прозвучал в сознании голос Натху.

Анна вышла из партера на сцену, и никто не посмел её остановить. Под шелухой её платье сменилось на старомодное, то самое, в котором она однажды двадцать лет назад ждала Степана у захудалого отеля на Борго после того, как они узнали об аресте Борготты. Она не стала вспоминать громкие события. Она просто выплеснула наружу то, что носила в себе все эти годы.

Первая встреча, с которой нескладный подросток взялся опекать девчонку-сироту, выкупленную Борготтой у помещика Кривоноса. Первый поцелуй под дождем на захолустной планете. Ссоры из-за ерунды. Его привычку грызть ноготь на большом пальце правой руки, когда у него что-то не получалось. Шрам на его левом плече, оставшийся после того, как напоролся на гвоздь, перелезая через забор, чтобы нарвать вишни в чужом саду. Запах вареников с вишней и то, с каким аппетитом уплетал их Степан… И главное — ту пустоту, что поселилась в ней, когда пришло известие о гибели коланта Оселкова. Пустоту, которую она не могла заполнить ни работой, ни прошедшими годами, ни отчаянными попытками забыть. Она не звала его. Она просто открыла дверь, за которой всё это время была заперта её собственная душа, приросшая к его душе.

Внезапно что-то неуловимо изменилось, словно один из музыкантов в оркестре взял фальшивую ноту.

— Его тянет назад, — сказал Натху. — Там, в матрице, есть кто-то ещё. Кто-то, кто не хочет его отпускать. Старый...

Лючано похолодел. Аника. Старец Аника, духовный учитель Степана из общины ионарей, чья субличность всегда жила в сознании Оселкова. Они вечно спорили с «маэстро Карлом» — голосом Лючано в голове ученика. Неужели старый ионарь держит его по ту сторону?

— Надо отпустить, — сказала вдруг Ндоли. — Тому, кто ушел, нельзя мешать. Иначе вернется не он, а кукла.

Но Лючано не собирался отступать.

— Как мне говорить с ним? — крикнул он, обращаясь к мальчику на сцене.

— Не говори. Просто люби, — ответил Натху.

Лючано шагнул на сцену и встал рядом с Анной. Он распахнул своё сердце, выплеснув любовь, которую испытывал к этому мальчишке, ставшему ему почти сыном. Он не говорил, не пытался управлять "куколкой", находившейся в коконе из серебристых нитей. Он отдавал ему частицу себя.

— Я здесь, Степа, — сказала Анюта. — Я всё это время была здесь. И Аника... он любил тебя по-своему. Но я люблю иначе. Не смей оставаться там. Слышишь? Не смей!

Алая нить натянулась до звона. Тени вокруг фигуры заколебались, словно споря. А потом фигура шагнула вперед, разрывая серебристый кокон, и на сцене, рядом с Анной, проявился молодой мужчина с поседевшими висками и такими знакомыми глазами.

— Анюта, — выдохнул он. Голос срывался, но в глазах горел свет. — Ты такая же дура. Зачем влезла?

— А ты всё такой же идиот, если не понял, зачем, — всхлипнула Анна и бросилась ему на шею.

Алая нить между ними всё ещё мерцала. Теперь она была не нитью невропаста, а чем-то иным. Тем, что не подвластно ни расчётам гематров, ни корсетам помпилианцев. Просто жизнь. Просто любовь. Просто чудо, которое сотворили они сами.

Лючано с удивлением понял, что по его щекам бегут слёзы. Женщины тоже плакали, и даже "железная" Юлия подозрительно шмыгала носом.

— Маэстро, — хрипло сказал Степан Оселков. — А вы всё так же плохо ставите мизансцены. В финале надо было дать побольше пафоса.

Лючано засмеялся сквозь слёзы, чувствуя, как напряжение последних дней покидает его. Рядом зашевелились остальные. Гай Октавиан Тумидус, скептически глядя на эту сцену, буркнул:

— Кракен задери этих невропастов! У них даже воскрешение, как дешевая мелодрама.

— Зато эффективно, — отозвалась Джессика, утирая глаза. — Вероятность успеха при наличии сильной эмоциональной связи... я даже считать не буду. Сто процентов.

Натху стоял чуть поодаль, разглядывая свои руки, а потом перевел взгляд на обнимающуюся пару. Кажется, впервые за долгое время мальчик улыбнулся, робко, неуверенно, но по-настоящему.

— Сработало, — сказал он сам себе. — Они умеют любить. Значит, с ними можно говорить.

— Спасибо, — сказала Юлия, обращаясь к мальчику. — Ты совершил невозможное.

— Это вы сделали, — покачал головой Натху. — Вы отдали. Теперь они знают, что вы умеете не только забирать. Они согласны говорить. Но не здесь. И не сразу.

— Где? — поинтересовался профессор Штильнер.

— Там, где нет войны, где тихо. В поясе Койпера у вашего Солнца, — Натху посмотрел на Лючано. — Он знает это место. Тот, кого вы вернули. Он был там... в волне. Он видел их город.

Степан Оселков, всё ещё не до конца не верящий в свое воскрешение, кивнул:

— Это правда. Там есть структуры. Они не строят, они растут. И они ждали.

Гай Октавиан Тумидус, потирая затылок, хмуро посмотрел на племянника:

— Ну что, Кнут, докладывай своей Зеро. Контакт состоится. И пусть Имперская безопасность готовит не шпионов, а лингвистов и ксенопсихологов. Если, конечно, хочет быть при делах, а не на обочине истории.

Марк усмехнулся. В его фасетчатом глазу отразились звезды и маленькая фигурка Изель, которая уже спешила к мужу, чтобы обнять его, не обращая внимания на помпилианскую спесь.

А в пустоте, в холодном свете далёких звёзд, медленно гасли серебристые сполохи. Флуктуации уходили, но обещали вернуться. Теперь у них был повод. И был переводчик.

Лючано Борготта по прозвищу Тарталья, впервые за много лет улыбнулся

так, словно сбросил с плеч груз забот и лет двадцать. Рядом с ним были его

жена, его бывший хозяин, его воскресший ученик и ребенок, говоривший со звёздным

ветром. Ойкумена менялась. И это было лишь начало…