| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Ночь шахматной игры
— Теперь ты довольна моим ответом?
В надежде выиграть немного времени, Сара присела, чтобы поднять белого слона, сбитого Джаретом с доски. Шахматная фигурка лежала, запутавшись в густо-зелёных зарослях ежевики, оплетавших изгородь и тянувших свои жадные усики в сторону площадки. Против ожидания, слон не поддавался. Сара потянула сильнее — и только теперь заметила, что фигурка приросла к ветке, свисая с неё, словно диковинный плод. Нет — бутон.
Внезапно — так резко, что она едва не отпрянула — он раскрылся орхидеей, похожей атласно-белый венерин башмачок. Повеяло сладким карамельным ароматом. В углублении «туфельки» что-то поблёскивало серебром и колкими огнями. Кольцо?
— Не ожидала, что ты попытаешься привлечь внимание красивыми побрякушками, — заметила Сара, выпрямляясь и отворачиваясь от цветка, но плеть ежевики, словно змея, зачарованная факиром, последовала за ней, неся свой дар, как ракушка жемчужину.
— Веришь? Я не имею к этому никакого отношения, — поднял бровь Джарет и поманил плеть ежевики. Та послушно подползла ближе, роняя кольцо ему в руку, будто хорошо выдрессированная собака. — Я бы выбрал золото. Кольцо, которое нельзя снять, — романтично, но не слишком ли жестоко?
Только сейчас Сара заметила, что его рука — до этого голая — теперь была затянута в чёрную кожаную перчатку.
— «Пока смерть не разлучит нас»?
— Какое глупое у людей представление о вечности, а? — он подмигнул, аккуратно кладя кольцо на край стола, но потом снова подхватил большим и указательным пальцем, поднося к самым глазам и озабоченно хмурясь. — Разве я хоть раз просил тебя быть моей, если ты не хочешь? — упрекнул он. — К чему эта… драма?
— Я же не фея, — пожала плечами Сара, — мне оно вреда не причинило бы …
Джарет тонко улыбнулся:
— Пока не фея.
Подкинул кольцо — и оно, ярко сверкнув, пропало без следа. Вслед за ним он отправил в полёт перчатку, вот только она обратилась в чёрного стрижа и улетела прочь. Раньше, чем Сара успела бы спросить его что-то ещё или возразить, он поменял тему, возвращаясь к прежнему разговору:
— Так что же, ты получила ответ на свой вопрос?
Он облокотился о столик, протягивая к ней руку и переплетая свои пальцы с её. Нежно, но крепко — пожелай Сара высвободиться, у неё бы ничего не получилось. «Кольцо, которое нельзя снять. Связь, которую невозможно разрушить…»
Кожа к коже. Пульс к пульсу.
Сердце вдруг забилось часто-часто, едва ли не на грани паники, но паниковать не получалось из-за охватившего её жара, поглощавшего и смывавшего всё, кроме рёва крови в ушах. Ещё быстрее. Кажется, только сейчас Сара до конца осознала, что если оступится и проиграет — то может и вправду не умереть, не сойти с ума, а… измениться. Стать… чем? Кем? Гением? Шаманом? Человеком, одержимым вдохновением не по расписанию… Тем, кто несётся по шоссе на скорости двести миль в час с неисправными тормозами.
Ох, она видела таких людей. Редко — гораздо реже, чем думают зрители, представляя себе мир шоу-бизнеса, — но всё же. Их взлёты и падения. То, насколько их ненавидели киностудии, редакторы и концертные директоры. То, как их рёвом восторга встречала публика. То, какими беззащитными, словно мотыльки, только что выбравшиеся из кокона, они бывали в четыре утра: с синяками под глазами и полуприкрытыми веками, зябко поёживающиеся, прислонённые к косяку или брошенные в уголке дивана, будто марионетки с перерезанными ниточками. Мотыльки, высекающие свой собственный огонь. Бабочки, чьи крылья взметают ураган. Успевшие до обидного мало. Провалившие до ужаса много.
Не они двигали индустрию, не они вращали её колёсики и упаковывали мечты в сценарии, альбомы и сезоны сериалов. Но пока «рабочие лошадки» вроде Сары просчитывали человека вчерашнего и сегодняшнего дня, эти люди, явившиеся из хаоса будто с мороза, неся его в каждой складке одежды, — изобретали новые способы желать, вместо грубых и размытых теней на стенах пещеры разума вытаскивая на сцену прожектор. Их идеи были притягательнее и губительнее, дистиллированные, выпаренные до такой степени чистоты, что одна крупинка могла поработить и лишить воли, как чистый героин в сравнении с россыпью маковой соломки.
Они не умели жить, но с потрясающей лёгкостью обретали бессмертие…
Так неужели ответ на её вопрос «зависть»? Зависть к «непрактичным», «ненадёжным», переменчивым и неповторимым гениям — и ощущение уходящего, стремительно бегущего времени. Ещё молода, ещё хороша, но глаза не так блестят поутру, а шея после шести часов за монитором предательски хрустит. Уже пять лет как не «клуб двадцать семь»(1): слишком хитрая, чтобы ошибиться — или слишком незаметная, чтобы оставить след?
Она боялась найти своё продолжение в детях, отчего-то уверенная, что их непременно накроет тень шизофрении, пока минующая её саму. И то, что вероятность такого исхода повышалась всего на восемь процентов в сравнении с совершенно здоровым человеком с психически стабильными предками, — было бессильно её успокоить. Сара не могла просчитать, но просто знала — навязчиво, иррационально, мучительно — что всё закончится именно этим. Что за неё будут страдать невинные, пришедшие в жизнь по её прихоти. Не об этом ли говорила тема Джарета, её отражения в мире бессознательного: что любой ребёнок, попав к ней, будет погублен?
Так ради чего так старательно беречь себя от откровений, цепляясь за логику и холодный разум? Пары-тройки сумок Birkin? Статьи в журнале, которую прочтёт от силы человек пятьсот во всём мире? Ещё пары десятков попыток завести отношения с мужчинами, которые будут казаться интересными месяц-два, в лучшем случае полгода, пока не начнут повторяться?
Пожалуй, ей следовало проиграть. И если и сгореть, то уж во всяком случае так, чтобы послеобраз отпечатался на сетчатке у каждого…
Но… белый олень должен убегать. Неизвестно, можно ли продать душу собственной же душе, но дьявол назначает цену лишь за праведников, грешников же берёт бесплатно. Нет, если Сара хочет получить всё, то должна драться до последнего. И… быть немного беспечной и почти снисходительной от уверенности в победе.
— Вполне, — промурлыкала она. — Так чего ты хочешь взамен?
* * *
— Ох, ничего особенного, — её руку он так и не выпустил, напротив: положил сверху вторую ладонь. — Ты хочешь правды, — он придвинул их сплетённые пальцы ближе к Саре, — я прошу о действии, — потянул на себя. — Так пусть, если я отвечаю на твои вопросы за каждую взятую тобой фигуру, ты, в свою очередь, за каждую взятую мной… делаешь то, о чём я попрошу.
Джарет поцеловал костяшки её пальцев одну за другой, не сводя с неё взгляда.
— Справедливо?
Переместился на запястье, где билась жилка пульса.
— Справедливо, — выдохнула Сара, едва подавив стон, когда он еле заметно коснулся её кожи краем зубов. — Но за небольшую правду… небольшое действие.
Он улыбнулся. Так заразительно, словно в кои веки рад, а не просто позабавлен. Разве что в ладоши не захлопал.
— Идёт.
— И… что же ты просишь, — как ей нравилось возвращать ему это слово! — за белого слона?
Джарет… смешался? Моргнул раз… другой… его взгляд заметался, предлагая, отметая, снова перебирая варианты… Он тихо и как-то даже застенчиво хихикнул, потирая указательным и средним пальцем губу, искрясь почти детским восторгом.
Его состояние передалось ей, и Сара подначила, хохоча:
— Ну же!
— Сними… головной убор!
Руки Сары взмыли к голове даже раньше, чем в мыслях успело пронестись всё — от «в воздух чепчики бросали» до «опростоволоситься» — срывая что-то типа… фески? Нет, белого, украшенного жемчугом и серебристым шитьём эскофьона(2) с вуалью.
«Рога», значит? Дурашливого настроения как не бывало.
— Вот как? — хмыкнула она, разглядывая свой «трофей». — Стало быть, ты тореадор — а я бык? Дай угадаю: потому что вечно атакую тебя прямыми, грубыми вопросами, а ты запутываешь меня ложными выпадами и отступаешь прочь…
«Чтобы однажды смертельно ранить?»
— Но как же тогда твоя роль хозяина Лабиринта? Разве Минотавр — не ты сам?
И Сара — Тесей, что победил чудовище и спас чужое дитя, но пожертвовав связью с дорогим ей родителем, совершившим самоубийство(3). С матерью. Самоочевидная в своей простоте метафора. Все её психоаналитики сходились, что двух мнений быть не может.
Она кинула эскофьон Джарету — и он его поймал. Иди речь о человеке, Сара сказала бы «машинально», настолько удивлённым и даже слегка пристыженным он при этом выглядел. Впрочем, на её реплику он поднял брови с привычным недоумением:
— Я? Минотавр? О, Сара… Боюсь, Лабиринт — единственная фантазия из всего, что было между нами. Пожелай ты чего-то иного — и тебя встретил бы цветущий сад. А Минотавр… как и любая химера… никогда не кто-то один, а лишь соединение — он посмотрел на неё долгим, долгим взглядом, словно проверяя, дошла ли до неё двусмысленность его фразы или ещё нет. А потом тихо рассмеялся: — Вот только твой любимый доктор Фрейд такого бы не предложил: сама подумай — голова быка и тело человека? Ему были милей кентавры и сатиры(4)…
О да, Минотавр, пожалуй, привет из куда более тёмного и древнего прошлого. Древнего даже для античных греков с их аполлоническими искусствами, уже задумавшими проверить гармонию алгеброй и подменить жертвоприношение спортивной игрой(5). Минотавр же был ужасом во тьме, в который обращается всякая старая вера в глазах тех, кто изменил ей ради нового порядка. Воспоминанием о таинствах древних египтян, чьи фрески тоже полнили люди с головами зверей.
— Так значит, снова Юнг: прекрасное всесильное подсознание, исполненное вековой вселенской мудрости, но увенчанное ограниченным, эгоистичным индивидуальным сознанием, не видящим дальше собственного носа? Снова бык и тореадор?
Сара наклонила было голову, но собственная поза так напомнила ей сцену корриды, что она едва не зарычала от досады. Поискала взглядом, куда присесть, облокотиться, лечь — что угодно, только не стоять вот так посреди пустого пространства, словно на сцене или «на ковре» перед начальством, — но так и не нашла. Даже руки в карманы не засунешь, ведь в «платьях принцессы» не бывает карманов.
Джарет почти лениво взмахнул рукой — и гравий на краю площадки вспух валиком светлого камня, похожим на драконий хвост. Скамьёй в стиле «серпантины» в парке Гуэль. Гауди(6) (особенно после Эшера) — предсказуемо едва ли не до пошлости, и Саре на секунду захотелось, чтобы вместо этого на лужайку приземлилось что-то кубистическое из репертуара голландского De Stijl(7). Но прямо сейчас она была рада дать отдых ногам и спине, лишь краем сознания замечая старомодную вежливость, с которой Джарет дождался, пока она сядет, прежде чем самому расположиться напротив. «Совсем как отец Мэй». Вот только на этом сходство закончилось, потому что Джарет не преминул угнездиться не на сидении, а на спинке скамьи, сразу оказываясь на две головы выше. Она отказалась поддержать ставку на повышение, напротив: полулегла, лениво закинув руку на спинку и подпирая другой рукой щёку — эдакий компромисс между античной аллегорией и махой — и продолжила:
— И Лабиринт как символ солипсистского могущества(8): одновременно тюрьма, дворец и крепость, защищающая от грубых внешних вторжений. Эскапизм. Уход от реальности…
Начав развивать тему в надежде упереться в противоречие, теперь Сара медленно, довольно улыбнулась. Подходит. Подходит даже лучше прежнего:
— Фантазия эгоистичной девчонки, чьи простые желания из всего океана бессознательного подняли лишь потребность в всеобщем восхищении и любви, создав маленький мирок, где всё устроено так, как она хочет…
Она думала, что взбесит Джарета этим пассажем, низводившим его к грубо вылепленной игрушке озабоченного подростка. Но он только задумчиво глядел на неё, облокотившись о колени и положив подбородок на сцепленные в замок руки. И когда заговорил, вначале показалось, будто это голос её собственных мыслей, таким мягким и вкрадчивым он стал:
— Мне кажется, ты забыла одну деталь… Лабиринт Миноса не был укромной пещерой, затерянной в горах, как грот Ехидны или логово Немейского льва. Он стоял в столице столиц, центре культуры и искусства. В сердце победившей империи, которой платила дань вся Греция. И не золотом, а своими сыновьями и дочерями, скормленными хозяину Лабиринта… Месяц за месяцем, год за годом.
Джарет улыбнулся шире, показав мелкие острые зубы:
— «Солипсистская фантазия»? О да. На потребу примитивного желания… американского желания свить себе уютный безопасный кокон из зелёных бумажек — безусловно. Эскапизм? Высшей пробы. Но… давно не детский. И отнюдь не маленький. Из глубинных символов… из несбывшихся снов, из заброшенных книг, из забытых стихов… ты создала путь, обманчиво простой вначале: влечение и страх. Два полюса магнита. Плюс и минус. Так просто выбрать, если бы не притяжение между ними. И чем глубже кто-то уходит по проложенному тобой пути, тем сильнее запутывается, мечется, пока вдруг не решит, будто страх и есть желание. Будто именно к ужасу его и влечёт. Плюс и минус стискивают друг друга в объятиях, электроны вдавливает в ядро, атомы сжимаются в точку, из которой не сможет спастись даже свет. Сингулярность. Чёрная дыра. Притяжение, которому нельзя противостоять — смерть. Ты больше не хочешь умереть, но всё так же сладко рассказываешь о гибели, моя маленькая банши…
Он наклонился ближе, глядя с какой-то смесью обожания и умиления, нежностью, в которой было невозможно разглядеть садизм, если не считать ласкового голоса, расчётливо полосовавшего её каждым словом:
— Неужели тебе никогда не приходило в голову, насколько это ненормально — желать того, что пугает?
Ей словно залепили пощёчину: её же словами, её же мыслями. Когда сердце ухает в беззащитную детскую обиду разом и безвозвратно — как в пропасть или в люк самолёта, а не медленно считает ушибы, словно скатываясь с лестницы, — сначала даже не успеваешь понять, что стряслось. Зависаешь на краю, а потом рассыпаешься вскипающими слезами. Но если температура реакции слишком высока, твёрдое превращается в пар, минуя жидкую стадию. Химики называют это «возгонкой». А ещё «сублимацией»(9). Какое подходящее слово. Слёзы высохли, не успев пролиться, а Сара, словно пролетев обиду насквозь, вырвалась в сияющие небеса пылающего гнева.
Она подобралась на сидении:
— О, даже не смей… — почти прошипела она. — Не смей представлять всё так, будто я изобрела это. Мазохизм старше, чем религии, древнее, чем… чем ты сам. Если тебе верить, конечно. Я лишь использую то, что и так сидит в людях.
— Блажен кто верует, — безмятежно отозвался Джарет, чертя кончиками пальцев круги и линии по камню скамейки. — Старые слова, как и старые страсти, мертвы. А люди в большинстве своём сами не знают, чего хотят. Пока им не покажут. Пока не заворожат обаянием собственной мании, не втянут в свой мир, наэлектризованный эмоциями и фантазиями. Примерно как Гёте выдумал «фаустовского человека» и запустил моду на самоубийства(10)…
Сара решительно замотала головой:
— Я не Гёте…
— Ай, — досадливо поморщился Джарет, — не прибедняйся! Тем паче, что талант здесь ни при чём. Главное — убедительность. То, чего не хватает людям, но в чём нет равных фейри…
Странная мысль пронзила её вспышкой молнии, моментально отрезвляя: только что она завидовала гениям, способным заворожить и погубить силой своего дара. Была готова пожертвовать ради этого своим разумом, всей нынешней жизнью… Так почему же её так задело, когда Джарет сказал, будто ей это уже удалось?
— Что изменится?
Её голос, неожиданно громкий и звонкий, легко оборвал какую-то реплику Джарета на полуслове, и тот недоумённо затих.
— Что изменится, — повторила Сара, карабкаясь на скамью и поднимаясь в полный рост на сиденье, — если ты добьёшься своего? Послушать тебя — мы и так давно одно. Химера, заманивающая людей на погибель.
Джарет скривился, словно услышал фальшивую ноту.
— «Добьюсь своего»… — он вздохнул и покачал головой, опустив голову. — Знаешь, Сара, иногда я готов принять правила твоей игры. Но иногда это так раздражает…
Он резко вскочил на ноги, вскидывая руку, словно хотел схватить Сару или прижать к себе, но остановился в дюйме от её плеча — так, что она почувствовала странный зуд сродни статическому электричеству. Джарет резко втянул ноздрями воздух, сжимая ладонь в кулак. Но в следующе мгновение его рука бессильно упала.
— Я голову тебе оторвать готов, только чтобы раз и навсегда показать, что я не твоя ручная фантазия, — процедил он сквозь сомкнутые зубы. — А ты сейчас же разворачиваешься и выставляешь меня преследователем. Агрессором. Мучителем… Что изменится? — он тихо, устало рассмеялся. — Ох, я уже и сам не знаю… Но, — он вновь поднял руку, почти невесомо проводя по её щеке согнутым указательным пальцем, — даже если я не «добьюсь своего», тебе вовсе не обязательно быть быком.
И ведь ему и правда это неприятно — иначе он не попросил бы её снять эскофьон… Но почему? Он предупреждает её, намекая, что есть вопросы, одержимость которыми принесёт скорее смерть, чем ответ? Или сигнализирует, что она вылечилась — и именно поэтому никак не может понять секрет Стехикенского моста: потому что её собственный камертон, настроенный на тревогу, безумие и несчастья, наконец-то замолчал? Миф и святой Грааль психиатров, «спонтанная ремиссия»?(11)
Против воли, это было… неприятно. Вместо ожидаемого чувства освобождения и уверенности, Сара ощутила себя, словно её бросили. А как же тогда «нарушенные обещания», «тринадцать месяцев сновидений»? Просто дежурное искушение, «часть испытания» как Джарет недавно выразился о том первом сне?
— Если я не стану стремится к тому, что меня злит… или пугает…
Она не коснулась его, просто поймала взгляд. И на секунду перестала притворяться: что ей всё равно, что их затянувшаяся игра просто приятно щекочет ей нервы, но ничего не значит. Она позволила себе то, что обычно делал он: смотреть. Скользить, впитывая каждую черту, каждый поворот головы, откровенно и жадно любуясь — не исподволь: открыто. Как в первый раз. Или в последний.
— … то я перестану видеть тебя. Ты этого хочешь?
Его глаза распахнулись, но в остальном он остался неподвижен — даже, кажется, не дышал, — вытянутый в струну, с нечитаемым выражением лица. Пауза всё длилась и длилась, и Сара не знала, что добавить, и добавлять ли вообще. Как вдруг он сделал то, что она меньше всего ожидала — не глядя, нашарил её руку и сжал в своей. Не нервно и не ободряюще, просто… медленно. И нежно. Вот он так же осторожно поднял её ладонь и приложил к губам. Положил сверху свою, словно запечатывая поцелуй.
— Знаешь… — тихо, еле слышно начал он, опуская взгляд на её пальцы и поднимая снова. Чуть улыбнулся, — а ведь на твоём и на моём языке ответ прозвучал бы одинаково: ты не боишься меня, Сара. И никогда не боялась.
Его подушечки — не ногти — скользили по её ладони, будто читая. Смягчился излом бровей. Чуть приоткрылись тонкие губы. Еле заметно опустились резко развёрнутые плечи. Он будто отступал внутрь себя, втягивая шипы и когти, усмиряя движение, истончая линии. Увлекая за собой её ёкнувшее сердце, как тащит водоросли и морских ежей волна отлива — куда-то в переменчивую и неизведанную глубину.
— Ты боишься себя, — продолжил Джарет. — Зова иной, волшебной стороны. Ты узнаешь во мне то, что бьётся в твоём собственном сердце, напоминая, какой ты создана. Но думаешь, что волшебство предаст тебя и оставит ни с чём, рассыпется лепреконским золотом, едва ты перестанешь его творить. Потому отчаянно пытаешься выменять его на что-то понятное и стабильное: деньги, славу, отношения. Барахтаешься, поднимаешь брызги, выбиваешься из сил… Но знаешь, что без чего невозможно научиться ни плавать, ни танцевать? Без умения расслабиться. Довериться воде или партнёру. Чтобы желать, тебе не обязательно бояться или нападать.
Так вот как выглядит искушение: как скамейка, когда устал стоять. Доверять себе. Перестать быть себе врагом и надсмотрщиком. Ровно те же слова, что твердил её психоаналитик, словно забыв, как давно Сара приняла эту вахту: присматривать за собой, потому что на свете больше не было ни единого взрослого, который мог бы сделать это вместо неё. Двадцать лет. Долгих двадцать лет она не открывала глаза с ощущением, что грядущий день несёт ей только счастье, не смеялась от восторга, разогнавшись на велосипеде, не устраивалась спать, уверенная в безмятежной и непоколебимой безопасности мира.
— А если я просто забыла — как? — прошептала она. — «Борись или беги». Так поступает каждое существо. Есть, правда, третий способ: притвориться мёртвым.
И, не дожидаясь, пока Джарет что-то ответит, спрыгнула со скамьи.
— Идём. У нас ещё партия не доиграна.
* * *
Лёжа в ванне, Сара мысленно благословляла географию и культуру: Вашингтон, северный штат, «ворота в Канаду» гордился своими мощными котлами и «семейными» бойлерами, без усилий нагревавшими воду до состояния обжигающего кипятка.
То, что надо.
Она издала вздох, больше похожий на стон, и погрузилась по шею.
Сара проснулась чуть за полдень, с тяжёлой головой и болью во всём теле.
Как там в сказке «Огниво»? «И ходили измотанные, будто всю ночь танцевали с феями»…
Впрочем, Джарет и обещал нечто подобное:
«Я могу растянуть время. Но не до бесконечности. И не в эту фазу луны. Боюсь, с утра ты будешь себя чувствовать, как после вечеринки в Сохо»
Помнится, ей показалось мимолётно странным, что он так легко признался, будто на что-то неспособен, но всё затмило это «когда»: когда ты проснёшься — не «если». И Сара прикрыла своё облегчение колкостью:
«Как с любой вечеринкой, главное, чтобы оно того стоило».
Глазные яблоки двигались в орбитах со скрипом, а ресницы, казалось, задумали расти внутрь… Стоило ли оно того? Сара подцепила с сушителя маленькое полотенце, раскалившееся до нужной температуры, и прижала к лицу. Горячая ткань принесла ни с чем не сравнимое облегчение.
«Сначала ты пеленаешь меня в смирительную рубашку дурацких правил, а потом называешь скучным?»
«Ни одно ограничение не способно лишить свободы. Только мы сами отнимаем её у себя».
Прежде чем ответить на это, Джарет на секунду закатил глаза, словно сверяясь с какой-то базой данных. И снова пробой в его обычной манере: имитация поведения робота, программы, а не… — Сара решительно отвергла определение «человека» — живого существа со свободной волей. Что-то в этой смене декораций её беспокоило, но сейчас её мозг был слишком занят принятием болевых сигналов, чтобы выдать хоть какую-то осмысленную активность.
«Виктор Франкл? — постановил он. — Ещё один специалист по эскапизму, но, стоит признать, в критических обстоятельствах… Сара, ну почему ты не можешь быть нормальным социологом с ворохом псевдобуддистких брошюрок какого-нибудь издательства при Пало-Альто?»
«Потому что «нормальные» социологи не видят снов. Если только в конце года, когда налоговая начинает интересоваться некоммерческими фондами…»
Кажется, на это он рассмеялся. Сейчас даже представлять себе громкий хохот было неуютно. Сара усилием воли попыталась расслабиться. «Хорошо, что я хотя бы не хожу во сне…»
Она нимало не заблуждалась: главной причиной её разбитого состояния была чрезмерно растянутая фаза быстрого сна, в которой тело, как известно, не отключается полностью, а пытается еле заметно повторить то, что происходит со спящим в сновидении. А ночь выдалась напряжённой…
«Вот бы ещё всё правильно запомнить».
Но в голове крутились какие-то обрывки, фрагменты, диалоги… Цветы и камни, вода и колкая серая галька, фигурно подстриженные кипарисы и хаотичная путаница плетей ежевики. Кажется, она даже спросила его, почему её сны в Стехикене становятся всё ярче, хотя могла догадаться сама: солнцестояние. Длинный световой день, мешающий нормально перейти в глубокую стадию сна. Летом на полярных станциях все превращаются в сновидцев.
Где-то под ней, на первом этаже, звонко грохнула крышка от кастрюли. «Ах да, ещё меня угораздило спросить, не Джарет ли убил местного кузнеца…»
Хотя всё началось с яблок.
* * *
— Почему персик? — спросила Сара, забирая с доски чёрного коня.
Жаль, что она не могла с такой же лёгкостью, как Джарет, растереть фигурку в пыль, вспоминая, как он потешался над её словами о кельпи.
— В смысле?
— Почему не яблоко?
— А… — Джарет усмехнулся, — хочешь, чтобы я сделал тебе комплимент? Дескать, тебе уже тогда претили слишком примитивные, прямолинейные образы?
Где-то это она и хотела услышать, надеясь, что он проговорится: что такого особенного было в её пути в подсознание. Сару всегда озадачивала неуловимая неправильность Лабиринта по сравнению с классическими снами-инициациями. Мелкие несоответствия, отличающиеся образы, странная композиция. Например, бесполезные помощники. Или кусачие феи. Или… да, персики.
— Назови хоть одну причину, Сара, зачем мне религиозный символ?
— У монахов нет монополии на фрукты. Её даже у Стива Джобса и Битлз нет. Но даже если так, ведь была и Ланнон ши?
Джарет поморщился, но что стало тому виной: её произношение или сама легенда, которую большинство исследователей склонны были считать новоделом? Сара и сама прежде не вспоминала эту историю, пока вдруг не задумалась о судьбе творцов, сгоравших тем ярче, чем быстрее.
— Дева… яблок? — переспросил он. — Первый раз слышу. Впрочем, это ни о чём не говорит: что бы ты ни думала, я вовсе не знаю весь волшебный народ поимённо… И кто она?
— Некто вроде музы. Но поэты и музыканты, подпадающие под её чары, слишком быстро уходят в мир иной.
— Звучит как метафора пьянства, — скептически проворчал Джарет. — Сидр и кальвадос сгубили больше поэтов, чем… любвеобильные феи. Так ты думаешь, я, — он лукаво усмехнулся, — муза?
— А что, нет? — подняла бровь она. — Сам же говорил, дескать, я всем обязана тебе…
— Даже если так, не все феи губят людей.
— О, разве? Мне казалось, наоборот.
— Однако, сама ты жива и здорова, — сварливо пожал плечами Джарет.
— В отличие от Карла Тайлера… — сама не зная, почему, ляпнула она.
Ничего более глупого и представить себе было невозможно, но Джарет так прочно связался в её сознании со всем, что происходило в Стехикене, что Сара выдала самое странное обвинение в своей жизни. «На любом языке».
Джарет остановился. Его голова медленно-медленно склонилась набок в жесте… чего? Подозрения. Знать бы, в чём именно.
— А ты изменилась, — сухо заметил он. — Лезешь в чужие дела, ворошишь чужие судьбы. Тебе же всегда было безразлично.
Он упрекал её. Но в чём — в прежней холодности или в теперешнем интересе?
— Надо же чем-то заняться, раз загадка, ради которой я приехала, не даётся в руки.
Джарет улыбнулся, но глаза эта улыбка не затронула. Даже не подобралась к ним.
— И как ты себе это представляешь? Просто любопытно: как фантом подсознания может убивать?
Будь Джарет реален — байкер, встреченный в пабе, или профессор за кафедрой университета — Сара бы, глядя, какая самодовольная, полная чувства собственного превосходства насмешка плещется в его глазах, уверенно поставила на то, что он лично перепилил петли соборной двери, но так хорошо спрятал концы, что теперь забавляется, красуясь собственной неуязвимостью.
Но вопрос от аллегории требовал другого ответа:
— Как любая страсть. Заставляет забыть о времени. Забыть об осторожности. Ведёт за собой, как болотный огонь. Сколько в Европе церквей и соборов, чьи архитекторы по легенде заключили договор с дьяволом?
Джарет хмыкнул: неубеждённый, но смягчённый этим намёком. Глубоко вздохнул и закатил глаза:
— Ты права. Я мог бы. Хотя разрушать такие места мне приятнее, чем помогать строить. Но… — он покачал головой, — церковь была исторической. Карлу Тайлеру — или кому-то другому — не разрешили бы ничего изменить, проявив «творчество». Только воспроизвести. Если кого и винить в его смерти, так это твою подружку Миранду.
* * *
После ванны она стояла под душем. Тоже горячим. «Надо будет оставить чаевые побольше, — думала Сара, прикидывая, сколько галлонов кипятка истратила только за это «утро». — Или вообще оплатить лишний день…»
Желание откупиться — верный признак нечистой совести, как утверждал её предыдущий психоаналитик. Видимо, по этой логике излечившийся должен был перестать платить за сеансы анализа…
Вину перед теми, кому не нравилась, Сара ощущать не умела. Но действительно вряд ли взялась бы дразнить хозяйку «Королевы», различи за её кипучим энтузиазмом старую трагедию и сообрази, что настолько чистые комнаты — признак уже не прекрасного сервиса, а душевного расстройства. И если мы о вине, то…
«…Океана
Не хватит их отмыть. Скорей вода
Морских пучин от крови покраснеет…»
«Эффект леди Макбет»(12) во плоти.
Миранда винила себя — это точно. За смерть Карла Тайлера? Более чем вероятно. И здесь Саре не нужен был Джарет, чтобы сообразить: никакая ревность, никакое чувство собственничества не бывают такими сильными, как страх. Миранда боялась за племянника до ярости, хотя ему не грозило ничего сильнее мимолётного увлечения. Если только ситуация не напомнила ей что-то своё.
«Интересно, Джим сильно похож на дядю? Ставлю, что похож…»
Был ли прав Джарет?
Пар заполнял лёгкие и ноздри. Сара закрыла глаза, с усилием вдыхая и выдыхая влажный, как в хамаме, воздух.
Вполне возможно, да. Нет, не по сути: конечно же, Миранда никого не «сглазила» и не «прокляла». Но она могла в это верить.
«Фейри — это эмоции. Магия — это эмоции».
Сара видела её постаревшей и успокоившейся, но не забыла, с каким воодушевлением та рассказывала истории, с какой злостью швыряла поднос с кофе… Страстная, творческая натура. И, с её рассказами о феях, — едва ли примерная прихожанка. Стехикен не мог её устроить, значит — она подбивала Карла уехать и вряд ли испытала восторг, узнав, что тот впрягся в реставрацию: Сара знала подобные проекты — они могли тянуться десятилетиями, крепко привязывая человека к месту.
Наверняка, они скандалили. Может было что-то ещё — ревность, амбиции… — кто знает? А затем несчастный случай замкнул петлю: она на него злилась, кидала в сердцах «чтоб ты сдох» — и вот он умер. Сара словно видела это наяву.
«И вот тогда… — Сара нырнула лицом в душевой поток, — она ударилась в легенды».
От горя многие уходят в работу. Но Миранда, похоже, намеренно запретила себе мечтать, даже книги выбирая практичные, без следа воображения или умственной активности: ни фэнтези, ни детективов. И это с учётом артистизма и харизмы, буквально бивших из неё ключом…
Джарет назвал то, чем занималась Сара, «лепреконским золотом». Умением создавать деньги и успех из воздуха, но твёрдо зная: с рассветом золотые монеты вновь обратятся в жёлуди и берёзовые листья.
«Люди создают вещи, феи — идеи».
И ещё:
«Потому фейри в мире людей вечно что-то мастерят, жнут, пашут, строят… работают за пятерых и едят за троих, привязывая себя к миру по эту сторону. А дети легче всего находят дорогу в страну фей: они верят в реальность фантазий».
Как и творцы. Как и безумцы.
— «Меня видят лишь одарённые и проклятые»(13), — пробормотала под нос Сара, закрывая воду и с силой растирая тело полотенцем.
Стало лучше, но всё равно, прикладывая руку к виску, она ощущала тяжёлое биение жилки. Нет, всё-таки одним солнцем такое объяснить не получится. Она как будто…
«Как будто чем-то отравилась».
Сара вылезла из ванной, мгновенно стряхивая с себя полусонную расслабленность. Миранда… да и весь этот слетевший с катушек посёлок — верили в фей, как подростки в рекламу косметики от угрей. А Сара — кто знает почему — явно задела какие-то ниточки в сознании Миранды, что та идентифицировала её как «кровь эльфов». Но какие именно? И что у местных принято делать с «феями»?
Картинка традиционных летних костров на Солтис в её воображении плавно трансформировалась в помост для сжигания ведьм. Сара фыркнула, надевая кроссовки и застёгивая куртку. Похоже, сегодня ей не обойтись без похода в библиотеку… А позавтракает она лучше какими-нибудь снеками из «7-Eleven»…
* * *
Перед тем, как вырулить с парковки, Сара запустила стереосистему, одновременно нажимая на кнопку «следующий трек»: она никогда не продолжала слушать песню, на которой остановилась в прошлый раз. Наверное, потому что вообще не любила возвращаться.
Но перед тем, как диск повернулся, выбирая следующую композицию, колонки всё-таки выплюнули обрывок фразы: «…чёрная дыра». Сара заглушила двигатель. Ах вот из чего был слеплен тот монолог Джарета… Ну-ка, послушаем подробнее.
Она дважды нажала «назад».
«Я боюсь американцев», — провозгласил Дэвид Боуи, на этот раз, ради разнообразия, признавший себя землянином(14).
— А я не в особом восторге от фей… — проворчала Сара.
Да, наверняка, трек тот самый, ведь пассаж о «самом американском виде эскапизма» она тоже запомнила хорошо… Она снова завела машину и поехала в сторону магазина и библиотеки, параллельно прислушиваясь к перипетиям лирики, но фраза о чёрной дыре так и не прозвучала.
«Похоже, просто мондегрин…»(15)
Она снова задумалась о Миранде. Так просто подумать, что сон просто аккуратно сложил пазл из мимолётных намёков и выдал ответ, но даже если так — зачем?
«Потому что в глубине души ты веришь, что страсть убивает».
В этом и обвинял её Джарет: что она не может решиться ни творить, «повенчавшись» со своим подсознанием — ни погрузиться в науку, разгадывая любые секреты. Ведь подлинная наука — тоже страсть и роман с интуицией, а не унылое перебирание следствий из чужих теорий…
Сара приняла вызов, готовая и выиграть — и сдаться на милость бушующему океану, прячущемуся за тонкой плёночкой человеческой логики и разума. Но словно в насмешку обхитрила сама себя: на исходе этой долгой ночи, после вопросов, скандалов, поцелуев, танцев и откровений — Джарет и Сара сыграли вничью.
1) Сейчас чаще упоминается в контексте рок-звёзд, обретших мировую славу и умерших до двадцати семи. Но старше высказывание, приписываемое Сартру: дескать, если не заставил мир обсуждать твои идеи, пока тебе не исполнилось двадцать семь, — то уже не заставишь.
2) Средневековый женский головной убор с характерным U-образным элементом, напоминающим рога: https://ru.pinterest.com/pin/168110998579259989/
3) В легенде о Минотавре царя Эгея (отца Тесея) не смогли предупредить, что сын остался жив — и тот шагнул с обрыва в море. Это и самоубийство — и несчастная случайность. Здесь ситуация зеркальна: самоубийство матери Сары одновременно, возможно, случайность. Сара после «сражения с Минотавром» перестаёт ассоциировать себя с матерью и как бы разрывает «общение» с ней: так мать умирает для неё вторично, она теряет её
4) Традиционно в психоаналитической интерпретации нижняя половина тела — желания, верхняя — действия, а сознание, контроль и логика — голова. Поэтому Фрейд иллюстрировал отношения сознания и подсознания через образы существ из античных мифов: например, кентавра. Здесь подсознание — животная страсть, а сознание — человеческая мудрость. В случае с минотавром (голова животного и тело человека) — всё с точностью до наоборот.
5) Аполлон — покровитель искусств и «начальник» муз, но также и покровитель математики и геометрии. Также, он бог солнечного света и враг тьмы и тайны, поэтому Аполлон олицетворяет торжество порядка над хаосом и точного расчёта над спонтанностью. Красота как математика.
6) Гауди — автор построек в парке Гуэль, известный архитектор-сюрреалист. Из-за того, что в последние годы, во время работы над собором Святого Семейства в Барселоне он довёл себя до нервного истощения и начал себя вести всё более странно и мрачно (например, для одного из барельефов делал гипсовые слепки мёртвых младенцев), некоторые специалисты считают, что он страдал шизофренией.
7) https://mcmag.ru/de-stejl-chto-eto-takoe/?ysclid=mvnumdxw6614315896
8) Состояние, которым в психоанализе принято описывать позицию младенца: я центр вселенной, моё желание — закон, я повелеваю миром. У взрослых элементы этого состояния включены в некоторые виды шизофренического бреда: бред величия, бред воздействия. Такой человек уверен, что судьба мира зависит от каких-то его действий или чувств.
9) Игра ассоциаций. Возгонка действительно иначе называется «сублимацией», но так же в психоанализе называется преобразование желания — в творчество, в деятельность — вместо его удовлетворения (в сексе или насилии).
10) «Страдания молодого Вертера» действительно породили волну подражателей — уровень самоубийств «от несчастной любви» среди молодых людей резко возрос. Что касается «фаустовского человека», т.е. типа личности, одержимого идеей познания, то считается, что до публикации «Фауста» Гёте этот тип личности как таковой не существовал: он как бы «создал» и «пропиарил» такую систему ценностей, описав яркий образ главного героя.
11) Ситуация, когда без всякого лечения приступы психоза становятся всё реже и слабее, а потом пропадают совсем.
12) Ощущая себя виноватым, «нечистым», человек с неврозом ударяется в навязчивое поддержание чистоты. Поэтому принято считать, что спусковым механизмом обсессивно-компульсивного расстройства часто является вина (в том числе воображаемая). Эффект назван по имени героини Шекспира, которой мерещилась кровь на руках.
13) Фраза из сериала «Твин Пикс»
14) Композиция «I'm Afraid of Americans» была выпущена в альбоме Боуи «Earthling» («Землянин»).
15) Мондегрин — «ослушка», слово или фраза, похожая по звучанию на то, что реально было в тексте, но совершенно другая по смыслу: белое колено, красавица Икуку... Что касается чёрной дыры или, иначе, «чёрной звезды», то Сара в 2001 году, конечно, не могла знать, что в 2016 будет выпущена такая песня. Как так вышло, оставляю на суд читателей (у меня версия есть).

|
flamarinaавтор
|
|
|
FelisAstralis
Ну, некогда у этой истории было окончание. А теперь автор выбирает примерно между пятью альтернативами... |
|
|
flamarina
О, я бы не прочь прочесть все пять вариантов. |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
FelisAstralis
Ох, нет. Вот это точно нет. Это же история, а не эксперименальная пьеса какая-нибудь. Я говорю это просто чтобы вы знали: возможно всё 1 |
|
|
flamarina
Я шучу, конечно. Просто "Лабиринт" сам по себе многранен как и его король, так что теоретически возможно и параллельное течение реальностей) Но я готова к любому повороту событий, жду продолжения каким оно будет. |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
Пришлось поделить из-за размера. Вторая часть скоро. На этот раз без кавычек.
2 |
|
|
О, как же долго я ждала! Даже не верится, что это не сон и не шутки подсознания )) Очень хочется теперь прочесть вторую часть!!!
1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
FelisAstralis
Автор сильно извиняется =) Вот, сижу на умеренно-больничном и строчу )) На отметке 46кб поняла, что лучше поделить 1 |
|
|
flamarina
Хорошего Вам самочувствия! Буду несказанно рада продолжению! 1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
FelisAstralis
Спасибо =) постараюсь! |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
Поздравляю себя и читателей с преодолением планки "макси".
Все нити собраны, все ружья развешаны. Самое время строить предположения, т.к. потом будет уже поздно =) До конца осталось ровно 2 главы: "Солтис" и "Эпилог". При удачном стечении обстоятельств закончу до конца года или на Новый год. 1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
Товарищи, если хоть кто-то прочитал 2 главы, выложенные в этом году, очень прошу поделиться впечатлениями: как происходящее ощущается со стороны.
Ибо ружья я развешала, стиль попыталась не упустить и характер вроде раскрыла, как хотела, но... Кто его знает. 1 |
|
|
flamarina
Товарищи, если хоть кто-то прочитал 2 главы, выложенные в этом году, очень прошу поделиться впечатлениями: как происходящее ощущается со стороны. Я перечитываю сначала, ибо. Отпишусь обязательноИбо ружья я развешала, стиль попыталась не упустить и характер вроде раскрыла, как хотела, но... Кто его знает. 1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
palen
Ну, она и была "не для фанфикса" =) Но, скажу по секрету, в недрах "неназываемого и неоткрываемого" сайта номер 2 сны и диалоги с Джаретом как наоборот идут на ура )) а "для фанфикса", если повезёт, будет кое-что необычное на конкурс, но я этого не говорила... В следующей главе будет много неприятностей (и экшена), так что, конечно, мне было интересно, поймёт ли кто-то то, что не поняла Сара. Таких моментов минимум три, один сильно напакостит, другой выльется в катастрофу, а третий попросту захлопнет ловушку и оставит без ключей. один связан с медальоном, другой с Джаретом, а третий с таблетками |
|
|
То, что благодарные читатели у истории должны быть, не вызывает сомнений. Очень хочется перечитать целиком, чтоб увидеть картинку полностью. Так сто я смиренно жду.)
1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
flamarina
Ну вы пишите явно не Фик на раз. Там многое (для меня) в чем хочется разобраться. И подумать. Читая первый раз, я себе мысленно пометки делают, но таки несусь слишком резво по тексту. 1 |
|
|
flamarinaавтор
|
|
|
palen
flamarina И всё же напоследок вы меня погладили. Вот что значит по-настоящему крутой читатель...Ну вы пишите явно не Фик на раз. Там многое (для меня) в чем хочется разобраться. И подумать. Читая первый раз, я себе мысленно пометки делают, но таки несусь слишком резво по тексту. 1 |
|
|
flamarina
Спасибо) Реально крутой текст, но по кускам он, мне кажется, не может раскрыться для читателя полностью. Одно дело, когда ты прерываешься сам, задумавшись, другое, когда надо ждать. Этот не в укор! Просто оконченный, он засияет ярче) 1 |
|
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|