Эфир и лондонский туман (гет)

Челси, 1888 год

Свечи оплывали медленно, роняя восковые слёзы на серебряные подсвечники. В камине догорали угли, бросая рыжие отсветы на шёлковые обои, на тяжёлые портьеры, на абсурдно огромную кровать с балдахином, которая могла бы вместить небольшой оркестр.

Дазай лежал на животе поперёк постели, свесив одну руку с края. Из рук он не выпускал потрёпанный томик с пожелтевшими страницами. Что-то об истории медицины, кажется. Или о ядах. Оскар не вглядывался.

На обнажённой спине лежал лист бумаги. И на этом листе Уайльд выводил строчки.

Перо царапало бумагу. Иногда оно замирало, пока его владелец подбирал слово. Иногда — неслось вперёд, словно мысль обгоняла руку.

— Не шевелись, — пробормотал Уайльд.

— Я не шевелюсь. Я читаю.

— Ты дышишь слишком глубоко. Это сбивает ритм.

Дазай фыркнул, но послушно замер. Спина у него была узкая, лопатки выступали резче, чем следовало бы для его возраста. И Оскар знал каждый позвонок, каждую тень между рёбрами.

— О чём пишешь? — спросил Дазай, не отрываясь от книги.

— О красоте, — ответил Уайльд. — Безобразное нейдет нас и в жизни.

Он правда писал красивую трагедию. О том, как держишь в руках то, что тебе не принадлежит. О разнице между «позволять» и «отвечать». О том, что некоторые стихи рождаются только затем, чтобы сгореть в камине до рассвета.

Дазай не стал уточнять. Он никогда не спрашивал о стихах и не лез в душу. Принимал — да, с той странной, почти рассеянной благодарностью, с которой принимают неожиданный подарок. Но не просил. Не требовал. Не отвечал тем же.

Оскар знал. С первой ночи знал.

Осаму был из тех людей, которые позволяют себя любить. Не из жестокости. Из честной неспособности на большее. В конце концов, их не связывали никакие клятвы. Дазай приходил, когда хотел. Уходил, когда нужно. Между этим смеялся, спорил, позволял прикасаться к себе, засыпал рядом с чужой рукой на рёбрах. Но что-то в нём всегда оставалось запертым.

Уайльд не спрашивал, что именно. Потому что чтобы бы не прятал Дазай это не было страшнее Ордена. Или Потрошителя. Оскар знал то, чего Дазай искал годами и не мог найти.

И молчал.

Перо снова заскрипело. Строчка вышла кривой — рука дрогнула. Оскар смял лист и отбросил в сторону. Бумага упала к остальным.

— Что не так? — Дазай чуть повернул голову, скосив глаза.

— Рифма не ложится.

— Ты только что выбросил уже третий черновик.

— Ты считаешь?

— Я всегда считаю.

Пауза. Уайльд потянулся за новым листом, но замер на полпути. Вместо этого его пальцы коснулись чужой спины — там, где кончались лопатки и начинался изгиб поясницы. Кожа под ладонью была тёплой, живой.

— Оскар, — голос Дазая звучал мягко, почти извиняющимся, — я уезжаю.

Пальцы замерли.

— Куда?

— Йоркшир. — Осаму перевернулся набок, стряхнув с себя перо и чернильницу. Лист соскользнул на простыни. — Там есть кое-что. Кое-кто, возможно. Одна из ниточек, которая ведёт к...

Он не закончил. Не нужно было.

Потрошитель. Всегда Потрошитель. Письма, фотографии, карты с булавками, бессонные ночи над протоколами. Дазай был одержим этим делом так, как другие одержимы азартными играми или дурманом. Оно пожирало его изнутри.

А Оскар знал все ответы. Знал имена. Мог бы остановить эту охоту одним разговором.

И молчал.

— Когда? — спросил он.

— Завтра. Утренним поездом.

Свеча оплыла ещё на дюйм, воск закапал на подсвечник. В комнате стало темнее.

Уайльд смотрел на профиль Дазая — знакомый до боли, до последней чёрточки. Смотрел и думал: а если сказать сейчас? Если признаться — не в чувствах, в них-то Осаму и так знает, — а в другом? В том, что Орден существует, что убийства были спланированы, что «Джек» — это не человек, а легенда?

Если сказать — Дазай, возможно, останется. Останется жив, здоров и в Лондоне, может даже выспится. Но он посмотрит в сторону Оскара другими глазами. Теми, какими смотрят на предателей.

Уайльд выбрал молчание. Как выбирал каждый раз.

— Ты вернёшься?

— Не знаю, — честно ответил Дазай. — Когда-нибудь.

Когда-нибудь.

Это слово звучало как прощание. Оскар был мастером слов, но некоторые рифмы ему не давались.

Он провёл пальцами по чужой скуле, очерчивая контур, запоминая.

— Тогда удачи в твоём Йоркшире, — сказал он. — Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь.

Дазай улыбнулся. Той лёгкой, поверхностной улыбкой, за которой пряталось нечто тяжёлое.

— Спасибо за гостеприимство, Оскар.

— Всегда пожалуйста.

Свечи догорали. Скомканные черновики белели в полумраке, как маленькие капитуляции.

Ни один из них не сказал того, что следовало сказать.

* * *

Дувр, 1897 год

Ветер с Ла-Манша был свежим, резким и пах солью, свободой и гниющими водорослями. Небо над портом сияло той пронзительной голубизной, которая бывает только после долгого шторма.

Оскар Уайльд стоял у трапа парохода, опираясь на трость.

Тюрьма изменила его. Он похудел, ссутулился, в волосах появилось больше серебра, чем каштана. Исчезли перстни, исчезли кричащие жилеты и гвоздики в петлицах. Теперь на нём было простое твидовое пальто, которое сидело чуть мешковато, и шляпа, надвинутая на глаза, чтобы не привлекать внимания зевак.

Но в глазах, несмотря на усталость, снова появился свет. Свет человека, который выжил.

— Себастьян Мельмот, — просмаковал Дазай новое имя, которое Оскар выбрал для изгнания. — Звучит как герой готического романа, который плохо кончил.

Засунув руки в карманы длинного бежевого плаща, Дазай встал на шаг ближе. Ветер трепал его бинты на шее и пояс плаща. Он выглядел иначе, чем в той душной спальне девять лет назад. Спокойнее. Цельнее.

— Мне всегда нравилась готика, — усмехнулся Уайльд. Усмешка вышла немного кривой: не хватало одного зуба, потерянного в Рединге. — А имя... Что имя? Главное, что под ним меня пустят во Францию.

Вокруг суетились грузчики, кричали чайки, гудел пароходный гудок, предупреждая об отбытии.

— У тебя есть всё необходимое? — спросил Дазай. — Деньги, векселя?

— Да, благодаря тебе. — Оскар посмотрел на него. Взгляд стал серьёзным. — Ты сохранил не только мои бумаги, Осаму. Ты сохранил мне жизнь.

— Я просто вернул долг, — Дазай пожал плечами. — За дневник.

Повисла пауза. Оскар перевёл взгляд на горизонт, где море сливалось с небом, а потом снова на Дазая.

— Поехали со мной, — сказал он вдруг.

Слова вырвались легко, будто он обдумывал их все эти дни.

— Серьёзно, Осаму. Что тебя здесь держит? Этот город сожрал нас обоих и выплюнул кости. В Париже весна. Мы снимем мансарду на Монмартре, будем пить абсент, я буду писать, а ты... ты найдешь себе новую загадку. Или просто будешь жить.

В его голосе звучала надежда. Отчаянная, глупая надежда человека, который хочет вернуть то, чего никогда толком и не имел.

— Без Ярда, без памяти, — продолжил Уайльд, и его рука дернулась, словно он хотел коснуться рукава Дазая, но остановилась на полпути. — Только мы и искусство. Как тогда. Только без лжи.

Дазай улыбнулся.

Это была мягкая улыбка, в которой не было ни насмешки, ни прежнего холода. Только лёгкая грусть.

— Звучит заманчиво, Оскар. Правда. Абсент, Париж...

Он замолчал, глядя на чайку, кружащую над водой.

— Но? — спросил Уайльд, уже зная ответ.

— Но я не могу, — Дазай покачал головой. — У меня здесь... обязательства.

— Обязательства? У тебя? — Оскар недоверчиво хмыкнул.

— Представь себе.

Дазай вытащил руку из кармана.

— Я стал крёстным, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая непривычная, тёплая гордость, что Оскар опешил. — Мальчик. Совсем крошечный, крикливый и требовательный. Если я уеду, Чуя воспитает из него солдафона, а Акико научит расчленять лягушек раньше, чем читать. Кто-то же должен научить его хорошему вкусу и плохим манерам.

Оскар смотрел на него минуту. Изучал это новое выражение лица, этот спокойный свет в глазах, которого он никогда не мог добиться своими стихами и вином.

Дазай нашёл свой якорь. И это был не Оскар.

— Крёстный... — наконец выдохнул Уайльд и рассмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. — Боже, храни Британию. Бедный ребёнок.

— Эй! Я буду отличным наставником.

Гудок парохода проревел во второй раз, требуя пассажиров на борт.

— Не сомневаюсь, — Оскар поправил шляпу. — Что ж... Если тебя держит маленькая жизнь, то я не имею права спорить.

Он шагнул к трапу.

— Прощай, Осаму. Или... до свидания?

— Пиши из Парижа, — просто сказал Дазай. — И постарайся не влипать в истории, Себастьян.

Оскар Уайльд поднялся по трапу, не оборачиваясь. Его фигура в твидовом пальто растворилась в толпе пассажиров, среди шляп и зонтиков.

Дазай стоял на причале до тех пор, пока пароход не отчалил, вспенивая грязную воду, и не превратился в точку на горизонте. Потом он развернулся.

Ему нужно было зайти в кондитерскую. Он обещал Акико, что купит те особенные засахаренные фиалки, а потом его ждал визит к одной вдове, которую все обвиняли в отравлении мужа.

Йоркшир и Париж остались в прошлом. Его место было здесь.