Не прислоняться (гет)

Из законопослушного гражданина, призванного охранять границы между потоками, я превращаюсь в опасного преступника всего за шесть с половиной недель.

Наверное, этот путь должен быть гораздо более длинным, запутанным, полным сомнений, но я качусь по наклонной быстро, не сворачивая и без всяких колебаний.

Началось все, когда я «явился» домой.

Маман произнесла это слово с таким выражением, будто репетировала всю ночь и все утро.

Она сидела у окна в шелковом халате с чашечкой кофе.

На столе — телефон и пепельница с одной-единственной сигаретой, сломанной пополам. Маменька не курит. Значит, хотела начать и передумала. Либо это просто реквизит, без которого драма была бы не такой драматичной.

— Добрый день, — сказал я.

— Ты сам-то веришь в то, что он добрый? Где ты был? — прошипела маменька. — Я чуть с ума не сошла! Пошел пописать и исчез, даже куртку не надел! Мне пришлось краснеть перед Вяземскими, придумывая идиотские отговорки! Отец в шесть утра приехал со смены, заметил, что тебя нет! И что я должна была ему ответить? Что я потеряла тебя по дороге от Вяземских?

— И что ты ответила?

— Что ты остался у них, — поджав губы, прошептала маман.

Я поразился ее изобретательности. И мою жопу прикрыла, и себя не забыла похвалить, вот мол, как удачно все прошло, мы его сразу в постель к Сонечке уложили.

— Красиво.

— Ты мне ответишь, где шлялся? — маменька начала выходить из себя.

— А ты мне ответишь, от кого было письмо?

Она осеклась. Не побледнела, не покраснела и не стала орать. Это уже было ответом.

— Какое письмо?

— Мам.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь. То письмо, которое тебе принесли из другого потока.

Маман мгновенно поменялась в лице.

Схватила меня за руку повыше локтя и утащила в ванную. Там включила воду и прошептала:

— Ты с ума сошел! Немедленно прекрати выдумывать!

— От мужчины? Кто он?

— Я сказала, не смей менять тему! Я спрашивала про тебя. Я твоя мать, и я имею право знать, где и с кем ты трахался!

Вода лилась шумным потоком.

Мы оба замолчали.

Ни я, ни она не хотели приближать момент, когда придется сделать признание.

— Данко, я понимаю, ты злишься из-за Сонечки, но пойми, я всего лишь пытаюсь устроить твое будущее, пока ты не успел втрескаться в кого-то, с кем не сможешь быть вместе.

Я оценил, что она не стала говорить «в кого-то неподходящего».

— А ты, значит, успела до того, как вышла за папу? — хмыкнул я. — Может, мне ему рассказать о твоих записочках?

— Ты что, меня шантажируешь? — в ужасе вскрикнула она. — Да что с тобой там сделали?!

«Там» — это в ночном потоке. Если ориентироваться по компасу маман, этой ночью я побывал чуть ли не в притоне.

Я машинально провел ладонью по небритой щеке.

— Ничего со мной там не сделали. Ну так что, мы договорились? Каждый остается при своем?

Маменька упрямо фыркнула, потом все же сдалась.

— В следующий раз, если соберешься пропадать на всю ночь, будь добр заранее придумать правдоподобную ложь.

Я усмехнулся.

— Зачем придумывать новую? Я буду пользоваться твоей.

— То есть… ты собираешься продолжать? — Она-то думала, сейчас воткнет в меня шпильку, и я как послушный сын буду бубнить «прости-мам-больше-не-повторится».

— А у тебя это письмо первое, что ли? — грубовато ответил я вопросом на вопрос и свалил к себе в комнату.

Написать или позвонить Олесе я не мог. У нее-то была нелегальная симка, а вот моя, официальная, как и у всех законопослушных граждан, отслеживалась.

Оставалось ждать, когда она снова объявится в дневном потоке.

Ночь была длинной, Олеся многое успела мне рассказать.

Ее мать пропала без вести, когда ей было тринадцать. Опеку оформила Тасина семья, так что ни в какие государственные учреждения Олеся не попала. Осталась в своей квартире, начала разбирать вещи матери и обнаружила там письмо, где та писала: «Если со мной что-то случится, значит, я влезла куда не следовало. Помни, Леся, я не сбежала и не бросила тебя. Правила нарушай осторожно. Люблю тебя, мама».

Особенно мне понравилось напутствие про правила. Очень так… с материнской заботой написано.

Я рассказал Олесе про мужика, который так хотел увидеться с сыном, что специально схлопотал взыскание.

Олеся обозвала его идиотом.

В курьеры она подалась следом за старшей сестрой Таси, у которой вдруг завелись деньги и обширные знания о соседних потоках.

Ее привели в салон по ремонту часов — крохотное помещение, где за небольшим столиком сидел старик. Он объяснил суть работы, спросил, чего Олеся хочет больше всего на свете и пообещал, что при условии хорошей службы исполнит это ее желание.

Она заявила, что давно не верит в Дедов Морозов, однако старик ничуть не смутился и ехидно спросил:

«А в деньги ты веришь? А в возможность безнаказанно находиться на улице вне своего потока?»

Это Олесе было близко, и она согласилась. Но слова Часовщика о заветном желании никак не шли у нее из головы, и чем дальше, тем крепче становилась ее вера в то, что он ей поможет.

— Слушай, а когда ты спишь? — спросил я, когда время подбиралось к полуночи.

— Это вопрос или намек? — хихикнула она, быстро сполоснула наши чашки и схватила со стола ключи.

Мы вышли из квартиры и подошли к соседней двери.

— Вопрос.

— Да когда придется. Когда работы нет и неожиданных гостей. Ты согрелся? — быстро спросила Олеся, когда надо дверью загорелся зеленый индикатор.

У меня была секунда, чтобы выдать правильный ответ.

Правильным, если что, был ответ «да». Правильным было поблагодарить, развернуться, уйти и вспоминать встречу с ней как забавное приключение, какое должно случиться в жизни каждого молодого парня, прежде чем он станет приличным женатым мужчиной.

— Нет. Все еще рук не чувствую, — невозмутимо соврал я.

Не знаю, как Олеся это сделала всего за одну ночь, но, когда я шел по улице ранним утром, мне казалось, что город ненастоящий.

Раньше все было просто. Дед ворчит, потому что старый. Маман нервничает, потому что это маман. Отец служит, потому что так надо. Я ловлю тех, кто нарушает правила, потому что на них держится порядок. Закон есть закон. А все остальное аккуратно укладывается в отведенные часы, если ты не дебил.

Оказалось, что дебил здесь как раз я.

Я тащился по улицам не в свои часы с невыносимо бодрым, каким-то праздничным ощущением собственной испорченности.

Знал, что не попаду домой еще несколько часов. Подошел к будке, где в окошке торчало лицо злой, невыспавшейся тетки — такие, наверное, бывают только ранним утром, — взял хот-дог и сожрал его, стоя на остановке.

Я почувствовал совершенно необъяснимый прилив счастья. Как будто вместо сосиски именно в мой хот-дог положили мою любимую лососевую икру.

На следующий день маменька за завтраком щебетала о том, как мне понравилась Сонечка.

Я уминал омлет с бутербродами и кивал в нужных местах. Я совсем потерял чувство времени — вместе с рамками дозволенного — и чуть было не начал ломиться в закрытую дверь, чтобы побыстрее оказаться на службе. Маман бросила на меня предостерегающий взгляд.

С того дня она, скрепя сердце, врала, что я остаюсь на ночь у Вяземских, а отцу и в голову не приходило переспросить у отца Лариона, бываю ли я там.

Очень быстро я выяснил, что друг друга пограничники не проверяют. Мои наземные коллеги, завидев меня, всегда бросали взгляд на нашивку, кивали и шли дальше. Олесю, когда она была со мной, тоже не трогали.

Так происходит и сегодня.

У меня выходной, но я все равно одет по всей форме, потому что собираюсь провести день с ней.

Маман с утра особенно раздражительная, а отец — нервный. Скорее всего, комплекс мероприятий по ликвидации подпольной курьерской сети не приносит ощутимых результатов.

Я сочувствую ему, конечно, но не от всего сердца.

Дед уже поел и уткнулся в телевизор.

Я благодарю за завтрак и выхожу в коридор.

Маменька тут же материализуется за спиной и шепчет:

— Ты опять? Данко, прошу тебя, одумайся.

— Мам, я просто прогуляюсь, не сидеть же в четырех стенах за компанию с дедом, — спокойно отвечаю я, прислушиваясь к ее словам примерно так же внимательно, как к радио.

— Ну пойми же ты, я уберечь тебя хочу, — она хватает меня плечо, и я замираю. — Лучше сразу все это отсекать, чтобы потом не…

— Чтобы потом не быть как ты? — напрямик спрашиваю я, и маман вздрагивает, как будто я дал ей пощечину. — Чтобы не ждать записочек от чужого мужика?

— Да! — шепотом кричит она. — Да, Данко, именно так! Чтобы некого было помнить!

На одну очень долгую секунду мне становится жаль ее. Похоже, она в самом деле тоскует по этому своему… другу.

Если верить деду, она выходила за папу с истериками. Если верить ей самой — очень быстро одумалась.

— Ты что, не понимаешь, что закон запрещает отношения и, тем более, браки между представителями разных потоков? Или уверен, что быстро наиграешься? Хорошо, если так, а если нет? — маменька переводит дух и пытается взять себя в руки. — Не ходи туда сегодня, я тебя прошу. У меня сердце не на месте…

Я отмахиваюсь.

Я не хочу сейчас думать о том, что будет потом. Для пограничника наверняка сделают исключение. Ведь я по долгу службы имею право находиться в других потоках, значит, и с женщиной теоретически мог бы там познакомиться.

Я вижу Олесю у метро, она стоит возле ларька и изучает товары на витрине. Подхожу и просто обнимаю ее сзади. Притягиваю к себе и целую в шею.

Распущенные волосы щекочут мне нос.

— Хочешь что-нибудь?

Олеся чуть запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. Солнце бьет в стекло ларька, и приходится щуриться, чтобы узнать, что тут продают.

— Слушай, по-моему, они утром ценники меняют, — фыркает она. — Тут все в полтора раза дороже, чем у нас.

— Если не выберешь сама, я возьму на свой вкус, — предупреждаю я, и Олеся тычет пальцем в квадратную булку.

Кусает сама и подносит ее к моим губам. Выпечка горячая и неожиданно вкусная.

Раньше я представил бы, как маменька грохнется в обморок, если узнает, что я купил еду у метро и тащу ее в рот, — но сейчас я уже ни в чем не уверен. Не удивлюсь, даже если выяснится, что она в юности пила кофе «три в одном».

— Тебе еще куда-то надо сегодня?

— Одна посылка осталась, тут недалеко, кстати. — Олеся выглядит довольной. — Столько бабла отвалили… Наверное, отправитель понятия не имеет, сколько на самом деле это стоит, — усмехается она.

Мы огибаем вестибюль метро, не заходя внутрь, и идем через небольшой парк.

Я почти привык к тому, что когда мы вместе, кто-то один из нас точно идет против правил. А иногда — мы делаем это вместе.

— Ты сейчас думаешь, что я тобою пользуюсь, да? — неожиданно спрашивает Олеся, когда мы выходим из парка и попадаем сразу во двор нужного дома.

Она останавливается, разворачивается ко мне, и я тоже замираю.

— Я думаю, что трахну тебя прямо в лифте, если время не начнет идти быстрее, — честно отвечаю я.

— Я серьезно, — тихо говорит она.

— А ты пользуешься, Лесь?

— Нет, — она растерянно мотает готовой.

— Ну и все…

Я не успеваю договорить.

Народу в абсолютно пустом дворе вдруг становится слишком много, хотя на самом деле, кроме нас, — всего трое. Из-под арки выходит коренастый мужик. Секьюрити жилого комплекса вдруг оставляет свой пост. А папашка с коляской, который до этого брел, уткнувшись в телефон, вдруг притормаживает прямо около нас с Олесей.

У «секьюрити» оживает рация.

«Молодой отец» лениво отодвигает полу куртки и демонстрирует нашивку пограничника с изображением сосновой ветки. Парковая охрана.

— Документы предъявите.

— В чем дело?

Меня он не трогает, а Олесю хватает за локоть и рычит:

— Документы.

— Лапы убрал от нее! Она со мной.

Коренастый и «секьюрити» тем временем отнимают у Олеси сумку и вытряхивают ее содержимое на лавку.

— Она со мной, я сказал, — наезжаю на «папашу». — Сопровождаю к месту оформления протокола, — добавляю, когда становится ясно, что они вот-вот увидят синий кружочек на Лесиных документах.

— Уже можно расслабиться, Данко Вячеславович, — он коротко хлопает меня по плечу и якобы дружески скалится. — Спасибо вам за содействие. Отлично сработано.

— Что?

Я подозреваю, что этот гондон меня с кем-то путает, но проходит всего мгновение, и до меня доходит, что он назвал меня по имени.

Блядь.

Блядь-блядь, не может быть.

Я трясу головой, как будто без слов могу объяснить Олесе, что меня подставили. Сам пока не понимаю, зачем.

— Леся, — говорю я быстро. — Это неправда. Я здесь ни при чем.

Она не плачет. В ее глазах нет ярости или ненависти. В них пустота и боль.

А потом она начинает тихо смеяться. Говорит всего несколько слов:

— Теперь понятно, зачем ты приходил.

Лапы «секьюрити» шарят в ее вещах.

— Документы где? — цедит он, и я вспоминаю, что Олеся носит их во внутреннем кармане куртки.

Значит, еще есть шанс.

— Я приходил, потому что скучал по тебе, — на выдохе шепчу я и надеюсь только, что она смогла прочесть по губам.

— Данко Вячеславович, просто подыграйте нам, черт возьми, — нежно поет мне на ухо «папаша». — Иначе выговором не отделаетесь…

Я круто разворачиваюсь и со всей дури въезжаю ему локтем в челюсть.

Бросаюсь на коренастого и «секьюрити», прекрасно понимая, что всех троих не одолею.

Но я машу кулаками, чтобы дать Олесе возможность сбежать.

Она быстро смекает, что к чему.

Наспех собирает барахло, швыряет его в сумку, хватает ее — и бежит без оглядки.

Прежде чем получить увесистый удар дубинкой, я успеваю увидеть, как луч солнца встречается со старым жетоном метро на ее сумке. Затем Олеся исчезает за углом, луч прыгает прямо на меня, ослепляет, бьет по затылку — и мир тонет во тьме.