Провинциальное фэнтази (джен)

Она остановилась на середине моста, глядя вниз, на серую речную воду.

Шёл дождь, и её блузка совсем промокла. Пустое: простудиться всё равно уже не выйдет.

Альбина подтянулась, села на перила. Перевернулась, свешивая ноги на противоположную сторону.

Запрокинула голову, глядя в небо, на золотые швы, сшивающие серые полотна туч.

С левой ноги соскользнула спортивная туфля, упала вниз, в воду. По воде пошли было круги, но их, как белый шум, мгновенно заглушили следы от сотен капель дождя.

Вторую туфлю Альбина сбросила сама, и снова пошли круги, и снова дождь победил.

Как оно там было, в том фильме? «Все эти мгновения растворятся во времени, как слёзы в дожде»? Но она не плакала.

У цитаты из фильма было и окончание. Тоже очень уместное и применимое.

Она закрыла глаза.

Чего-то не хватало.

Чего?

Молитвы? Сладостных воспоминаний детства? Тех самых слёз?

Пустое.

Ребята, конечно, на том свете засмеют. Могла бы, скажут, нарваться на какого криптида пострашнее, лечь пузом на гранату, в Чечню рвануть хотя бы. Но криптиду поддасться не выйдет, гранату поди дождись, а в Чечне слишком много шансов, что не убьют — или убьют не сразу.

Проще так. Быстрее, легче, удобнее.

Три дня она ходила по этому мосту — единственному в городишке, три дня сопротивлялась — зачем только? Немного боли — и всё закончится. Как говорил какой-то философ, «боль, если сильна, не долговременна». Вода внизу была маняще тёмной. И грязной, но уж это её не волновало.

Опершись на запястья, Альбина приподнялась, готовая сорваться вниз —

— Тут мелко, — сказал ей голос за спиной. — Все ноги переломаешь, а не помрёшь. Обидно будет.

Голос был мужской и сильно окал. Здесь, на северах, нередкое явление. Вот дома никто не окал, только Левченки и Конюшенки гэкали, да коммунист Нанасаки никак не мог усвоить, где "р", где "л".

— Я, может быть, не собираюсь помирать, — сказала она, не оборачиваясь.

— Тогда тем более не стоит. Говорю же, тут мелко совсем. Воробей вброд перейдёт.

Она всё-таки решила обернуться, посмотреть на незваного советчика.

Советчик был похож на подосиновик — коренастый мелкий грибочек под ярким алым зонтиком.

— Спасибо за совет, — сказала она, опускаясь босыми ногами на асфальт.

— Тебе не холодно? — спросил тот.

— Мне нормально, — ответила она.

Что делать дальше, она не знала. Все её планы заканчивались здесь, на мосту над речкой, унесшей куда-то вдаль её единственные туфли.

— Тут недалеко кафе недорогое. Показать дорогу? — спросил подосиновик.

— Показывай.

Раз уж не вышло помереть, хоть чаю попьёт.

Подосиновика звали Саня, и он работал на стройке штукатуром. А до того жил в Мурманске, был сторожем у дома подводников, а ещё до того работал в котельной на Камчатке. Родился он в Вологде, но рано уехал в Ленинград и там же окончил вуз — но что-то на месте не сиделось и понесла нелёгкая по кочкам великой родины.

— На Сахалин вот думаю поехать, — поделился с ней Саня. — Знаешь песенку?

— Про камушки с крутого бережка? Конечно знаю.

— Вот и я тоже знаю! Хочу попробовать, как это — бросать камни в далёкий пролив.

— И думаешь, что там найдёшь себе работу?

— А, кочегары и дворники везде нужны, — махнул тот рукой.

На кого учился — он так и не сказал. Она подозревала — на что-то гуманитарное.

— А я из Приамурья, — невесть зачем сказала она. — Из К.

— А я думал, узбечка. Из-за косичек. — Он хмыкнул. — Как, стоит к вам заехать? Областной центр, всё-таки.

— Какая область, такой и центр. Ещё Биробиджан мне вспомни, — скривилась она. — А зачем ты так мотаешься?

— Да просто. Интересно. Страна большая, люди в ней разные живут. А если сидеть на одном месте — так и не увидишь ничего, кроме родного болота.

— Хорошо болото из Ленинграда.

— Так болото и есть же. На болоте построен, — Подосиновик улыбнулся. — Ещё при Пушкине там на окраинах лягушки квакали. А комарьё и вовсе до сих пор летает, как будто ничего не изменилось.

— Что значит — не изменилось? Раньше такого количества вкусных человеков там не жило! — ответила Альбина и рассмеялась.

Ей было очень легко смеяться с этим Подосиновиком, даже удивительно — она ведь по жизни не из смешливых. И чай, с какими-то добавками, был вкусный — Альбина не помнила, чтоб у чего-то был вкус, всегда пила и ела просто чтобы наесться.

Звякнул в кармане верный Сименс. СМС из Центра: «Цель на Садовой, дом 3, поторопитесь». Дом три, Садовая... она сморгнула, перечитала. Там же Костик жил, вроде! Может, сосед какой-то? Нет, частный дом, какие ещё соседи. Опять же, дезертир... Не важно.

Надо поторопиться — Центру нет дела до её порывов покончить с жизнью и её сомнений, Центру надо, чтоб были результаты.

— Извини, мне пора, — сказала она.

— Дела?

— Да, работа. Может, ещё раз сходим куда-нибудь?

— У меня билет на завтра, — огорчённо ответил Подосиновик.

— Сходим сегодня вечером.

— Замётано.

* * *

Альбина ехала в трамвае — ещё три остановки до нужной, дальше пешком по Крестовоздвиженскому переулку и налево — и от нечего делать листала СМС. Получался довольно однообразный список: Центр, Центр, Центр, диспетчерская, снова Центр...

Вся её жизнь в паре десятков сообщений.

Добраться до цели, устранить цель, вызвать чистильщиков, направиться за следующей.

По возможности, не слишком светиться — хотя с её-то узкоглазой физиономией...

В жнецах никто не держится подолгу.

Кто-то, как папаша, спивается; кто-то, как дед и Дэвид Джонс, съезжает с катушек. Кто-то просто уходит в другое подразделение, как умница Леночка. Ну а кому-то ставят кенотаф и поминают, не чокаясь и не особо разбирая, сами они отправились к праотцам или кто-то помог.

На старте, когда всё только начиналось, их было десятеро. Десять новичков — сироты, беспризорники и она, наследница великого Гаврилы Слепцова. Команда мечты под руководством самого Шишиги, который вместе с дедом бил когда-то уродов из Аненэрбе.

Сейчас осталось двое, она — и Костик на Садовой, в доме номер три.

Костик, который виноват лишь тем, что ему надоела рутина из поездок и устранений.

Как будто только ему и надоела!

Но если жнецы не выйдут на жатву, то что станет с обычными людьми? С теми, кто беззащитен перед всеми этими контракторами Дьявола, безумными учёными и просто идиотами, решившими по дурости полезть, куда не следует? Нет, если руки уже не держат серп, если больше нет сил держаться — лучше уж с честью уйти, а не остаться жить в своё удовольствие, забыв о долге и чести.

Впрочем, честь нынче не была в чести. Нигде — ни в новой России, ни за её пределами. Все словно соревновались, кто ловчее обманет, кто больше украдёт, кто наглее соврёт в глаза. И только такие старики, как дед да Шишига ещё твердили что-то там про присягу, честь и защиту простого люда. Дед при этом был твёрдо уверен, что на дворе пятидесятые и проклинал Хрущева, ему простительно.

Плечи ныли, как от рюкзака после перехода на тридцать километров.

Вернуться бы туда, на мост — вдруг не ноги, а шею удастся сломать? Но нет. Там, где есть шанс выжить, лучше не рисковать. Ещё законопатят в психушку, а ей работать надо, если помереть не получилось.

Если она знала, что идёт на дезертира, то Костик знал, что за ним придут. Знал даже, что придут сегодня: заботливо открыл калитку, дорожку до крыльца всю исчертил печатями-ловушками, крыльцо изрезал знаками против врагов. Как будто за ним пошлют кого-то, кто не сможет их все стереть и отменить.

— Конечно, пошлют кого-то умелого, — ответил Костик. — Но видишь ли, один нюанс. Тебе, Альбин, пришлось потратить силы на то, чтобы убрать мою защиту. А я? Я отдохнувший, наевшийся. И ко всему готовый.

Как всегда, павлинится. Хвост распустил, все перья расправил — смотрите, дивитесь, восхищайтесь. Совсем не изменился с последней их встречи.

— Молчишь? Конечно, молчишь. Всегда хотел узнать — это ты такая гордая или никогда не знаешь, чего сказать? Теперь и не узнаю, в некромантии я не силён.

— В фехте ты тоже не блещешь, — сухо ответила она, призывая духовный меч.

В битве слов она не победит, в битве тавматургии — как знать, но в простом ближнем бою противников ей не было. С её-то ростом и весом ей приходилось брать мастерством — ну, или подохнуть. Она выбрала мастерство — тогда.

— Что поделать, есть грех, — он щёлкнул пальцами, пробуждая ещё ловушки. — Потому стараюсь до фехты не доводить. У меня было время, я подготовился. Я вообще, ты знаешь, люблю всё делать заранее, чтоб не приходилось потом корячиться.

Три огня на полу, наступишь — сгоришь, и что-то для частичной неуязвимости. Полной-то не бывает, это она усвоила ещё лет в пять. У каждого Ахиллеса есть своя мягкая и беззащитная пятка, у каждого Смога — дыра в броне. Ещё бы ей хотелось её найти...

Им бы разойтись бы по-доброму, пусть Костик живёт себе, коли такой вот трус и жатва ему не по силёнкам. Или может, подставиться? Уйти красиво, погибнуть на задании?

Но что-то мешало, мозолило глаза.

А, вот что!

— Забавно, но я не вижу ни одной печати от крови Предка, — заметила она. — Так увлёкся подготовкой к визиту жнецов, что забыл про наших вечных противников?

— Нет, просто от них я в безопасности, — махнул тот рукой.

Ещё четыре печати. Она взлетела на стол, перемахнула с него на телевизор на табурете. Тот пошатнулся, но устоял. Хорошо, что старой модели, на новый плоскоэкранный так не скакнёшь.

— Все так думают, а потом им в дверь стучится ягд-бригада и хочет поговорить о господе их Розенкрейце.

— Видишь ли, Алюш, я принял меры.

— Такие же, как эти? Не впечатляет.

— Ну нет, в тавматургии соревноваться с егерями — не мой выбор, уж слишком суицидально. Проще было поторговаться. Они искали предателя, мне нужны были гарантии — всё к обоюдной выгоде и разрешилось.

Егеря искали предателя. Косте нужны были гарантии. Егеря искали предателя.

Больничная койка, белые-белые руки поверх белого одеяла, пустые не узнающие глаза.

— Ты выдал им Хильдебрандта, — не вопрос, нет, утверждение.

Конечно, его. Кого ещё? Все остальные бывшие сидели у собирателей, ну или прямо в Центре. Только она, такая вот дура и эгоистка, своего разагитированного держала при себе в помощниках.

— Всё время забываю, как его звали, — ответил Костик. — Такой, бровастый, по кличке Валькирия.

Дальше Альбина плохо помнила, но мыться потом пришлось как следует, и всю одежду оставить здесь. Хорошо, у Кости, видно, была какая-то кикимора — в шкафу висело несколько платьев и красный сарафан, пришедшийся Альбине внезапно впору.

Заодно она стянула чулки и взяла себе вьетнамки. Не ходить же ей босиком, пока не вернётся на базу — ноги и так замёрзли и противно промокли.

* * *

Подосиновик встретил её у входа в кафе.

— Ты совсем усталая. Что-то случилось?

— Знаешь песенку? «Куда идём мы с Пятачком — большой-большой секрет. А смысл нашей жизни в чём? А СМЫСЛА В ЖИЗНИ НЕТ». Вот так и я.

— Да, если смысла нет, устать легко, — согласился он. — А смысла вот прям совсем нет?

— Не знаю, — честно ответила она. — Как будто бы должен быть, я даже знаю, какой... но не могу в него поверить, понимаешь? Сделать своим, а не абстрактным смыслом.

— Бывает, — Подосиновик серьёзно кивнул. — У меня тоже так было, когда я только истфак закончил. Как будто бы всё понятно, что делать — поступать в аспирантуру, учить студентов, диссер писать... но всё это какое-то далёкое, как будто не про меня, а про кого-то другого придумано. Как чужое пальто: как будто по размеру, но жмёт в подмышках.

— И как ты справился?

— Уехал. Сначала недалеко, в Великий Устюг, к Деду Морозу. Потом оттуда — в Тикси, разнорабочим в порт. И как-то знаешь, город за городом, работа за работой — сам не заметил, как смысл появился.

— Мне уезжать некуда, да и нельзя, — она вздохнула, втянула носом запах чая с какими-то ягодами и листьями. — И даже надраться я не могу. Противно.

— Надираться?

— Ага. Отец последние лет двадцать не просыхает, насмотрелась на три жизни вперёд, — пожаловалась она.

Чайник стремительно пустел, летело время. Ноги ныли, постепенно отогреваясь. Завтра он уезжает — случайный попутчик на жизненном пути, с которым было можно смеяться и говорить, как будто век знакомы. Как будто он Голубок. Ну или Хильдебрандт.

Не думать о Хильдебрандте.

— Ты завтра уезжаешь?

— А ты?

— Сама не знаю, как скажут. Человек-то я подневольный.

Подосиновик смешно наморщил нос, потом сказал:

— Тогда пошли.

— Куда?

— Венчаться, — просто сказал он. — В ЗАГСе потом распишемся, там надо всё подавать заранее. А церковь вроде пока открыта.

Альбина сморгнула, не зная, что ответить. Потом сказала, немного неуверенно:

— Но ты же меня совсем не знаешь.

— Узнаю, — ответил тот.

— И у меня работа ужасная.

— Бывает, — ответил тот.

— Я убиваю людей!

— И это по нынешнему времени не редкость.

— Ты не можешь меня любить, мы только сегодня встретились.

— Вот именно. Мы встретились. Звезда осияла нашу встречу, — туманно ответил он, — И светлый рок на землю пал, и светлый рок меня настиг. Это не случайность, это судьба. Так ты выйдешь за меня?

Замуж за сумасшедшего, который скитается по всей России и верит в судьбу. Отличная идея.

— Конечно, да. Терять-то мне нечего.