Не прислоняться (гет)

Олеся

— Уверена? Ты же вроде про мать хотела узнать. У меня записано.

— Я передумала.

Часовщик почти не изменился за те годы, что мы не виделись. Так же хромает, так же смотрит исподлобья, как будто видит насквозь.

Правда, в прошлый раз мы встречались в малюсенькой будке, а сейчас — в огромной квартире.

Дверь мне открыла красивая женщина лет тридцати семи. Стройная, ухоженная, с модной стрижкой и тонким золотым браслетом на запястье. Даже в халате она выглядела так, будто через пять минут у нее прием гостей. Но лицо потерянное. Глаза красные, губы дрожат, и кажется, будто она едва держится, чтобы не расплакаться.

Я сделала вид, что не замечаю, и сказала как можно спокойнее:

— Здравствуйте. Я из больницы, укольчик Степану Вячеславовичу нужно сделать.

Семь лет моей службы истекли позавчера, и я сразу позвонила по номеру, который Часовщик дал мне, когда я только-только вляпалась в эту историю.

Безликий голос на том конце пробубнил указания, куда прийти и кем прикинуться.

Женщина моргнула, как будто смысл слов дошел до нее с опозданием.

— Опять медсестру сменили, — пробормотала она себе под нос, но тут же выжала из себя вежливую улыбку: — Проходите.

Провела меня по длинному коридору, мимо зеркала в массивной раме и комода, на котором стояла ваза с белыми цветами и миска для ключей. Я успела увидеть, что в гостиной работает телевизор; там как раз шла реклама ночной прогулки.

— Сюда, — сказала она, открывая дверь в дальнюю комнату, и объявила: — Папа, к вам доктор!

И вот я стою в полутемной комнате. Шторы задернуты не до конца, в щель между ними проникает бледный дневной свет. У окна — кресло с высокой спинкой, а в кресле старик.

Смотрит на меня как на музейный экспонат.

— Передумала, — со вздохом повторяет он за мной. — Значит, выросла, мамкина сиська больше не нужна. Теперь нужен мужской хер.

— Вам-то какое дело? Я же не прошу два желания. Я прошу заменить одно на другое.

— И что делать дальше будете, если я его вытащу?

Вопрос ставит меня в тупик. Ему-то какая разница?

— Вы сможете?

— Я много что могу, да только ты мне скажи, зачем тебе это? Он из дневного потока, ты из ночного. Он в камере побывал и больше туда не захочет. Может, все-таки мамку будем искать?.. Или тебе могу подсобить на дно залечь.

— Не надо. Я больше не буду ничего никому передавать. Обычную работу найду.

— Ох ты, — веселится старик, — какая шустрая. Где ж ты ее найдешь-то?

— В дневном потоке, — пожимаю плечами.

Старик смотрит на меня с прищуром.

— Испугалась, что ль, что чуть за жопу не взяли?

— Ничего я не испугалась, — огрызаюсь.

Пару минут мы играем в гляделки.

— Ты знаешь, кто у него отец?

— Догадываюсь.

— Даже если ты будешь безгрешна как младенец, он найдет, за что тебя закрыть. Камеры поднимет, соберет статистику, сколько раз за эти семь лет ты шастала по улицам не в своем потоке, — кряхтит Часовщик, поднимаясь из кресла.

— Это если я снова появлюсь рядом с его сыном.

— А ты, значит, не собираешься появляться?

Качаю головой.

— Тогда зачем просишь за него? Ты-то от него уже получила все, что тебе было нужно.

Вздрагиваю. Похоже, Часовщик в самом деле видит людей насквозь. Ну, либо имеет доступ ко всем медицинским картам в мире. Почему нет? Они же электронные.

— Понравился, — честно отвечаю я и часто моргаю, чтобы высушить навернувшиеся на глаза слезы.

Я бы хотела увидеть Данко еще раз. Попрощаться по-человечески.

— Сильно понравился? — издевательски переспрашивает старик.

— Сильно.

— А что больше нравится? Он или этот город?

Часовщик

— Папа, мне что, на коленях умолять? Вытащите его оттуда. Вы же можете.

С Васькой, хоть в это и сложно поверить, отношения у меня сложились почти дружеские. И пусть мы постоянно цапаемся, без нее эта квартира давно превратилась бы в помесь казармы и мавзолея.

— А Славка что же? Язык отсох?

— Ваш сын считает, что Данко должен на своей шкуре почувствовать, как поступают с нарушителями закона. Он хочет, чтобы Данко подчинился. У него принципы! Меня он не слушает. Я уже и так, и эдак… Милый, говорю, это же наш мальчик. Он оступился, но это ведь поправимо. Всего-то нужно пару кнопочек нажать. А Слава уперся рогом. Меня дурой обозвал, сказал, я во всем виновата. Как подменили его!

— Подменили, Вася… — нараспев говорю я. — Подменили. Прочитанные письма надо сжигать, Вась.

Она замирает с нелепо открытым ртом.

— Что?

— Сумку ему собери.

Василиса сначала даже не понимает. Стоит в дверях, держится за косяк, будто только он не дает ей сползти на пол.

— Кому? — спрашивает она шепотом.

— Сыну своему. Уезжает сегодня.

Она моргает часто-часто, потом трясет головой.

— Нет. Нет, что вы, папа. Я его никуда не отпущу.

— Вырос он, Вася, ему теперь не твоя сиська нужна. А здесь Славка его со свету сживет.

— Он не посмеет… оттает… отойдет… не посмеет… родного сына, — повторяет она уже совсем жалко.

— Так если бы он ему родным был, Вася-я.

Она за секунду становится белой как простыня.

— Что вы такое говорите? — одними губами спрашивает она.

— А то и говорю. Ты думаешь, чего он Данко так легко в эту мясорубку кинул? Славка, паразит, никогда ничего не делает, не просчитав все варианты. В ситуации с этой соплячкой он повсюду в плюсе. Коли не удалось прослыть великим ликвидатором подпольной курьерской сети, так хоть тебе отомстит… Ты чего дура такая, а? Ты зачем письма эти хранишь? «Как там наш мальчик?» — цитирую строчку из последнего послания. — Да какой он ему, блядь, мальчик? Ты что, не сказала, сколько вашему парню лет и что он уже вымахал под два метра? Тьфу!

— Папа…

— Анжелика-то моя, покойница, сразу тогда смекнула, чего ты так шустро прекратила скандалы родителям закатывать и под венец засобиралась.

Она делает пару нетвердых шагов, падает на стул и прячет лицо в ладонях.

— Это неправда.

— Правда, Василиса. И ты это знаешь лучше меня. Мне-то все равно, если хочешь знать. Я Данко родным внуком считаю. Он молодец, выскочил из этого капкана, в который и ты, и Славка когда-то так радостно залезли.

Она зажимает рот ладонью. Жалко ее мне в этот момент ровно настолько, насколько жалко человека, который двадцать лет сидел на пороховой бочке и удивился, когда она все-таки рванула.

— Да не реви ты.

Но Василиса уже плачет. Без всхлипов, без истерики — просто слезы катятся по лицу.

— Не реви, говорю. Ты же молодая еще, нового родишь. Теперь уже от Славки.

Она подскакивает на ноги, глаза сверкают:

— Не смейте! — судорожно вздыхает и требует: — Я увидеться хочу, прежде чем Данко…

— Сумку ему собери. Денег сколько не жалко. И собирайся. Сама сыну отнесешь.

Василиса бросает испуганный взгляд на часы, но не возражает, хотя они показывают без двадцати шесть.

Она исчезает за дверью, а я тянусь к телефону. Старому, с наборным диском. Никому и в голову не приходит отслеживать такую рухлядь. Славка до сих пор считает, что это муляж.

Слюнявлю палец по привычке и начинаю набирать номер.

В определенных кругах считается, что я могу все. Или почти все.

Думаю, некоторые соплячки, которые идут в курьеры, представляют меня плодом грешной связи лепрекона и джинна.

Кто-то даже интересуется, на кой хрен я этим занимаюсь? Мне ж скоро помирать.

А потому что жалко их, блядь. Потому что помню, как раньше было. Хуево было, не спорю, но душевно. Все тонули в одном и том же говне. А сейчас? Сейчас даже посрать там, где хочется, не сядешь. Даже для сранья место надо выпросить.

Я уже не верю, что мир вдруг станет другим. Не верю, что систему, которая так нравится ее создателям, можно разрушить. Но я еще верю, что из-под ее жирного тела можно кого-то вытащить.

Иногда человеку только шанс и нужен — кривой, грязный, последний.

И я его ему даю.

— Здравствуй, командир, — говорю в трубку. — А как же, пока не помер. Как помру — звонить больше не буду, обещаю. А пока выручай старика! Да как обычно!.. На мальчика и на девочку. Да хрен бы я знал, сколько им лет! Ему двадцать один пусть будет, а ей… ну, двадцать. Только чтоб имена красивые да необычные. Ивана да Марью я тебе в жопу засуну. Сегодня? А что так долго? — Мы хором кряхтим-смеемся. — Дама от меня подъедет, фотокарточки привезет, готовые корки заберет… А как же, красивая дама, других не держим!

Василиса вновь появляется в дверях, уже в этом своем женском обмундировании, с сумочкой и при бриллиантах. Выжидательно смотрит на меня, каблучком притопывает. Нервничает.

— …А вот ты сам у нее и спросишь, замужем она или нет!

Кладу трубку, вынимаю из книженции фотографию, которую девчонка притащила, да ту, что сам взял из папки, где Васька все наши документы хранит, — и отдаю ей.

Адрес не записываю, говорю запоминать.

Василиса берет квадратные снимки и критически изучает, поджав губехи.

— Но это же… разве это не… та медсестра, что вчера приходила? Как такое может быть? — растерянно бормочет она.

— Ну, насмотрелась? Оценка завершена? Что скажешь? — поддразниваю я.

— Мог бы и получше найти, — из вредности фыркает Васька, но я-то вижу, что лукавит.

— Иди давай, — ворчу на нее, а сам снова снимаю трубку и набираю новый номер.

Данко

Маменька обнимает меня и держит так долго, что начинает болеть поясница.

— Какой же ты дурак, — шепчет на ухо. — Весь в меня.

— Как тебе удалось убедить отца?

— Никак. Он знать ничего не знает. Степан Вячеславович похлопотал.

— Дед? — ушам своим не верю. Хотя он мог сделать это чисто назло отцу и всему миру. Связи у него ого-го.

Маман то плачет, то улыбается, то часто-часто кивает.

— Это не навсегда. Пока все не уляжется. А потом вернешься и…

— И что потом? — усмехаюсь я.

— Посмотрим, — упрямо говорит она.

— А если мне там понравится?

— Типун тебе на язык, что там может понравиться? — на пару мгновений маменька снова становится собой. Той маменькой, которая способна лбом стену прошибить и прийти к компромиссу, в котором не будет ни единого плюса для оппонента.

— Говорят, там можно выходить из дома, когда захочется.

— Как будто здесь ты так не делал, — укоряет маман напоследок, с видимым усилием заставляет себя отпустить меня и отступает. Прижимает пальцы к губам. То ли собирается заплакать, то ли послать воздушный поцелуй.

И покорно наблюдает, как я иду прочь.

Я оборачиваюсь лишь раз, чтобы махнуть ей.

Пробираюсь сквозь толпу, крепко сжимая в руке документы и сумку.

На платформе сначала вижу огромную собаку, ту самую, с рваным ухом — и только потом замечаю Олесю.

— Ты почему такой страшный? — шепчет она вместо приветствия.

Морда у меня разноцветная, это да.

— Чтобы никакие девчонки не захотели познакомиться, — ухмыляюсь я.

Олеся вдруг врезается в меня всем телом и утыкается лицом в грудь.

Я обнимаю ее свободной рукой и прижимаюсь к холодной щеке.

Пес шумно вздыхает у наших ног, как будто просит заканчивать с телячьими нежностями и вести его в теплый вагон.

— Точно хочешь на верхнюю полку? — спрашиваю у Леси, когда мы заходим внутрь.

— Угу. Не хочу, чтобы туда взгромоздился ты и рухнул всеми своими ста десятью килограммами прямо на меня.

Она встает в дверях купе и наблюдает, как я запихиваю сумку в отсек под сиденьем.

— Во мне сто четыре.

— Поверь мне, результат будет тот же, что от ста десяти, — хихикает Леся.

Я выпрямляюсь, стараясь ни обо что не удариться.

Беру ее за руку и тяну на себя.

— Для человека, которого лишили всех чинов и сослали в Сибирь, ты выглядишь слишком радостным, — смеется она.

— Не догадываешься, почему?

Леся озорно щурится, в коридоре начинается какая-то движуха. Проводники гоняют провожающих.

Пес, которого Олеся зовет почему-то Барсик, еле-еле умещается под столиком и тяжело вздыхает.

— Интересно, а те, кто здесь работает, они откуда? — Я высовываю голову из купе, как будто ответ на мой вопрос можно найти в коридоре вагона.

Олеся тоже выглядывает, потом возвращается и усаживается у окна. Поезд медленно движется вдоль платформы.

— Не знаю. Наверное, где-то между. Все время в пути. Туда-сюда.

Я закрываю дверь, но уже через пару минут она открывается снова:

— Билеты и удостоверения личности, пожалуйста.

В проходе стоит проводница: темно-синий жилет, белая рубашка, аккуратный пучок на затылке. Приятное лицо. И голос тоже приятный. Теплый.

Я достаю билеты и документы, которые на скорую руку справил дед. Протягиваю ей.

Олеся все еще смотрит в окно, словно пытается запомнить каждый дом в городе, куда мы больше никогда не вернемся.

Проводница берет бумаги, сначала сверяет с удостоверением мой билет. Там другое имя и не моя фамилия, но фотка родная, не подкопаешься.

Потом смотрит Лесины документы.

И замирает.

Я тоже. Дед не мог напортачить. Или мог? А если он заодно с отцом? А если все это часть плана? Часть, которой отказался стать я?..

Проводница пристально разглядывает фотографию.

Потом смотрит на Лесю, которая все еще сидит вполоборота, подперев подбородок ладонью.

Поезд набирает ход.

Проводница снова смотрит на фото, и мне кажется, что она глазам своим не верит.

Я весь как сжатая до предела пружина, готов драться с парнями отца, которые вот-вот полезут из всех щелей.

Прислушиваюсь к тишине в коридоре.

Проводница делает шаг вперед.

Тянет к Лесе руку, как будто боится, что ей померещилось, и она сейчас исчезнет, как изображение на сломанном медиа-экране.

Я собираюсь помешать ей, но в эту самую секунду Олеся вздрагивает и оборачивается.

А проводница с несмелой надеждой зовет ее по имени, которое не могла прочитать в наших фальшивых документах:

— Лесенька?