Шопенист, или Овечья гора (гет)

Есть вещи, которые невозможно повернуть вспять. Как воды рек, они текут вперед, преодолевают пороги, обрушиваются с утесов и никогда не возвращаются назад. И вода, которую набираешь в одном и том же месте, всегда — новая. Ее будешь пить, не ощущая разницы во вкусе, а может, попробуешь задержать, построив дамбу или плотину. Но, если у тебя только утлая сеть, она и удержит лишь речной мусор, а скоро ее сорвет. Тебя отнесет туда, где раньше никогда не был, где ты — уже не ты, и отражение твое покажет незнакомые черты, вода помутнеет, начнет горчить и жажды больше не облегчит.

Тот день, который меняет все — и воздух вокруг, и вкус воды — это день, когда ты становишься убийцей.

Теодор возвратился обратно в лес, нашел на вытоптанной полянке куртку Грубе — это была добротная кожаная куртка — и посветил фонариком на ярлык. Теодор мечтал, что самого Грубе уже не будет там, где его оставили. Может быть, он встанет, уйдет, решит, что ему надоело лежать на холодном снегу.

Но он был там — силуэт у подножья дерева, древесный дух, лежащий там так вольготно, как какая-нибудь дриада или Гилли Ду. Теодору не сразу хватило смелости направить на него свет, но он это сделал, и долго не мог отвести взгляд. Лицо Грубе теперь было спокойным — без этого его вечно самодовольного выражения — на виске леденела кровь, она же была и в его растрепавшихся по снегу волосах.

Теодора так и потянуло коснуться этого лица — вряд ли, подумал он, это можно считать педиковатым, если мужчина уже мертвый. Все же, этот человек так долго владел его мыслями, заставлял себя ненавидеть, делал все для того, чтобы оказаться в той ситуации, где он сейчас находился. Он получил только то, что заслужил. Теодор коснулся его губ, провел по ним непослушными пальцами. Эти губы говорили ему колкости, они же целовали его Биргит — и вот теперь они больше ничего не могли.

— Вот так, Хайнц, — сказал ему Теодор. — Как тебе такое, нравится? Что, молчишь?

Вдалеке он услышал шум мотора. Кто-то проезжал по Овечьей горе. Теодор выключил фонарик, замер и долго ждал, прислушиваясь, как постепенно снова все затихает. Нельзя было больше терять время. Да и болтать уже не хотелось — наоборот, хотелось исчезнуть отсюда и обо всем забыть.

Если оставить здесь тело, со свободой можно было распрощаться. Это вопрос нескольких дней, пока следствие, имея труп, не выйдет на преступника. Что, если двое напарников сдадут его анонимно? Он ведь даже не знал их имен, а телефонный номер, по которому им звонил, относился к фабрике, где наверняка нанимали сезонных рабочих без соответствующих документов и в целом был проходной двор. Кроме того, это именно Теодор избил человека до смерти, а не кто-то из тех двоих. Все говорило против него.

Но неподалеку все еще стояла машина Грубе, а ключи от нее были у владельца в кармане. И зачем он вообще их вытащил, выходя к Теодору всего на минуту? Видимо, был у него такой заскок — боязнь, что машину угонят — как будто такую неповоротливую махину можно так просто угнать. Это было даже смешно — как и многое в нем.

Теодор вытащил эти ключи, очистил снегом кровь с зажигалки и забрал себе. Из кармана кожаной куртки вытащил кошелек — набитый, между прочим, под завязку монетами и купюрами, расстегнул и вытащил ремень из брюк Грубе. Надо было постараться сделать так, чтобы тело не опознали по личным вещам. Одна ошибка могло стоить в такой ситуации долгих лет свободы.

Теодор обыскал его всего, прощупал одежду в поисках потайных отделений, чехлов, записок, документов. Снял с его руки часы. Перестал ясно думать и едва соображал от страха — казалось, что в любой момент за спиной раздастся крик полицейского и лай собак — и ему стали приходить в голову абсурдные мысли, например, что Хайнц Грубе носил паспорт где-нибудь под рубашкой или, еще того хуже, в нижнем белье, и, когда его разденут, тут же найдут и эту предательскую зеленую книжицу. Но зачем ему носить паспорт в нижнем белье? Теодор колебался, думая, стоит ли это проверить. Он побаивался трогать любые части тела, скрытые под одеждой, но в итоге не выдержал — захотел понять, что настолько особенного было в Грубе, чем он так привлек Биргит.

Но в нем не было абсолютно ничего особенного. Паспорта, впрочем, там тоже не было. Теодор все еще чувствовал любопытство и потому не сразу оставил Грубе в покое — его будоражило это ощущение власти, то, что он был во всем лесу с Грубе совсем один. Наедине — как на странном молчаливом рандеву, где один из партнеров мог все, а другой — больше ничего.

Под конец Теодор снял с его пальца обручальное кольцо — дернув что есть силы, потому что оно никак не поддавалось. “И в горе и в радости, и в болезни и в здравии”, — пробормотал он, вертя кольцо под лучом света, а потом попробовал его надеть. Но кольцо оказалось ему слишком большим, не держалось на безымянном пальце. Так что он убрал его вместе с зажигалкой и другими предметами внутрь своей куртки.

Он волоком протащил Грубе до его машины, распахнул незапертый багажник и посветил внутрь. Увидел кучу разного хлама — домкрат поверх запасного колеса, банки, коробки, еще влажную лопату. Багажник и так был небольшим, а его крышка, похожая на округлую солдатскую каску, сократила бы и то малое пространство, что оставалось. Чтобы суметь поместить сюда тело, требовалось вывалить все находящееся внутри наружу, а это, конечно, было исключено.

Пошарив на заднем сиденье, Теодор нашел одеяло и сбросил его на пол. Устраивая там тело Грубе, он весь запыхался — пришлось заталкивать его через переднюю дверь этой дурацкой двухдверной машины. И почему оно было таким тяжелым и неповоротливым, словно все состояло из мешков, набитых камнями и сшитых между собой. Теодор положил Грубе между сиденьями боком, прикрыл какими-то тряпками и его же собственной курткой — и теперь тот напоминал черта, лезущего из ада наружу, чтобы забрать с собой Теодора на тот свет — совсем как демоны, пришедшие за Доном Джованни в конце одноименной оперы.

И каким же было удивление Теодора, когда он кое-как устроился в машине, не с первого раза смог завести мотор, медленно тронулся и включил радио — и тут же услышал: “Дон Джованни, меня на ужин ты звал, и я пришел!” — в этой арии статуя Командора — символ неотвратимого возмездия — ожила, чтобы призвать великого распутника к ответу. Неужели Грубе последним делом в жизни слушал оперную радиостанцию, да еще и Моцарта?

Часы показывали полседьмого. Теодор не понимал, что он так долго делал — по его ощущениям, все произошло с молниеносной быстротой, но на деле, видимо, он целый час провозился в снегу, пытаясь затереть следы, найти мелочи, которые мог упустить, искоренить физические последствия того, что произошло. Ему вспомнился Шерлок Холмс — не зря его спутники упоминали о нем раньше, — что бы он сделал, если бы расследовал убийство? Ползал бы с лупой на коленях, выискивая следы подошв, и нашел бы обладателя подозрительных ботинок? Опросил бы жену покойного, узнал, что она подозревает ревнивого ухажера?

Теодор мчался куда глаза глядят — прочь от университета, в сторону фабричных кварталов. Он выехал из города на автобан, гнал по опустевшей дороге, и в голове у него было только одно — не думать, ехать дальше. В какой-то момент он сообразил, что следует тем же путем, которым давным-давно проехал с дядей Штайнбахом — когда в школьные годы навещал его в университете, и тот позволил ему сесть в его новенький темно-зеленый мерседес и даже немного повести. Потом, правда, дядя согнал его с водительского сиденья, сказал, что тому лучше продолжать тренироваться на деревенском тракторе, но, может, он еще станет мужчиной, и тогда дядя снова позволит ему взяться за руль.

Около десяти вечера Теодор очнулся, увидев перед собой указатель въезда в Заарбрюккен. Точно, и тогда с дядей они приехали именно сюда. Но как Теодор смог пропустить все остальные повороты — к Майнцу, Бад-Кройцнаху или даже Манхайму — он не знал. Совсем скоро он пересек городскую черту и его охватила паника — почему он отключился от происходящего, почему не сообразил раньше, что в большом городе попасться будет намного хуже, чем в студенческом городке? У него было столько возможностей по пути избавиться от тела, но он этого не сделал. Правда, отчасти Теодор понимал, почему — было жалко выкидывать Грубе в лесу. Такое разрешение этой ситуации казалось неподходящим, неверным ни для преступника, ни для жертвы.

Никто не должен был узнать, что это тело — Хайнц Грубе. Но оно и не должно было безвестно сгинуть, разложиться под снегом или исчезнуть в пасти дикого кабана. Нет, ему следовало воздать что-то вроде последних почестей — в виде врача, который повесит бирку на палец ноги, в виде безымянной могилы. Пусть посмотрят на то, что сделал Теодор, оценят дело рук его, пусть знают, на что он способен.

Теодор остановился возле заправки, потому что его затошнило. Почти вывалился из машины, не забыв забрать с собой ключи — не дай бог дверь захлопнется и “боргвард” останется стоять тут, на окраине Заарбрюккена, с телом внутри. Именно в этот момент к Теодору обратился представитель дорожного патруля — в белой фуражке с черным козырьком, в светлом плаще, надетом поверх темной формы, с блаженным, совсем не полицейским выражением лица.

— Вы пьяны? — спросил он. — Едва на ногах стоите. И при этом за рулем?

— Нет, вы что, я болею.

Теодора, к счастью, не вырвало — от свежего воздуха ему резко стало лучше. Он убедил полицейского, что у него просто никак не проходит желудочный грипп и что на самом деле он певец, приехавший на службу — даже напел вполголоса пару строк из “Рождественской оратории”. Это подействовало, как целебная припарка — полицейский тут же улыбнулся, отдал честь и оставил его в покое. А Теодор, желая как-то отвести подозрения, подогнал машину ближе к колонкам и заправился. Сам он этого сделать не смог, потому попросил помочь сотрудницу — она не удостоила его даже взглядом, но сделала, что он просил — заправила машину и рассчитала его. Теодор расплатился деньгами Грубе.

Он поехал дальше, свернул во дворы. Двигался медленно и ждал, пока нутро ему подскажет, что именно тут безопасно остановиться. Он доверял себе в этом смысле, и скоро почувствовал — вот оно. По правую сторону было здание школы, закрытой на каникулы — с широкой лестницей и бронзовыми статуями подтянутых мальчиков, выполняющих гимнастические упражнения. Чуть дальше — в парке — возвышалась детская площадка, состоящая из металлических лестниц, похожая своей сложной конструкцией на тренажер для военной подготовки гитлерюгенда. После такого даже самый слабый мальчишка нарастит мускулы и бросится на врага с ножом. Теодор заглушил мотор, прислушался к тишине, присмотрелся к расположению фонарей, выхватывающих светом падавшую снежную пыль.

— Выходи, братец, — буркнул он, перегнувшись через переднее сиденье. — Я привез тебя в школу, иди учись, решай задачки по математике. И смотри не сачкуй, а то выпорю тебя прутом по ладоням.

Он стащил в сторону край одеяла, и свет с улицы упал на лицо Грубе. У Теодора от увиденного снова тошнота подкатила к горлу — щеки, подглазья, подбородок — все это стало черным от ударов. Если на Овечьей горе Грубе еще выглядел довольно мирно — словно прилег отдохнуть, — то теперь он будто долго бился головой об острые камни, засохшая кровь потемнела, и только его волосы — при жизни цвета болеющей мыши — сейчас обрамляли его всполохом желтого, как нимб.

Оглядываясь вокруг себя, Теодор вышел из машины, внутренне обмирая, с трудом вытащил тело за ноги и смог спрятать его за облезшими кустами. Одеяло и вещи Грубе он выкинул тоже — ему не хотелось проверять, есть ли них биологические жидкости, лучше было избавиться сразу от всего.

И вот уже он снова несется по автобану — боясь поимки еще сильнее — ведь спасение было все ближе, на расстоянии вытянутой руки. Чем больше километров простиралось между ним и Грубе, тем спокойнее он дышал, тем увереннее следил за дорогой. Радио он не включил — слишком громкими были собственные мысли, да и в голове ни с того ни с сего начал петь Фриц Вундерлих — тот самый, умерший спустя сутки в больнице от удара о лестницу головой. Почему должны уходить самые лучшие? Теодору было жаль Вундерлиха — такой голос, пожалуй, рождался раз в столетие. Но, может, Теодор и сам стал бы вторым Вундерлихом — ведь на нем теперь не висел гнет Грубе, гнет чувств самого Теодора по отношению к нему. Также он выполнил поручение дяди — и дядя точно обрадуется, что можно больше не бояться шантажа.

Биргит тоже освободилась. Вот так просто — всего за пару движений руки Теодора, всего за одну ночь. Было сложно поверить — но и потрясало, приводило в восторг — что Теодор все это сумел полностью сам. Убрал улики, съездил в Заарбрюккен — и никто ничего не заметил.

В очередном черном, невыразительном прилеске он задержался, чтобы размять ноги. Побродил по обочине, всматриваясь в деревья. Раньше бы его ночной лес напугал — сейчас же он ничего не боялся. Стал бесстрашным. Быть может, пока лишь временно — из-за прилива той особой силы, сопровождающей его с момента освобождения от Грубе. Силы — и беспокойного возбуждения.

Напевая “Пришел прекрасный месяц май” (как хорошо исполнил это Вундерлих! — неудивительно, ведь его фамилия это и значила — “причудливый” от слова "чудо", а значит — чудесный), Теодор решил, что у него хватит самообладания, чтобы еще раз проверить машину, очистить от грязи, если ее обнаружит. Он не хотел снова приводить в действие тугой рычаг и откидывать переднее сиденье, так что лишь наклонился в глубь салона, посветил фонариком, планомерно выхватывая лучом света все потаенные уголки. Тогда он увидел под задним сиденьем смятый бумажный мешок. До этого тот был под наброшенным на него одеялом, под телом Грубе — и, видимо, ими же и был примят. Теодор вытащил этот мешок, принялся, подсвечивая себе, рассматривать его содержимое.

Он вынул горшочек с цветами — маленький, поместившийся на его ладонь — типичный новогодний талисман. Такие бывали с клевером или фигурками трубочистов, по логике, ускользавшей от Теодора, призванными символизировать счастье в новом году. Только в горшке Грубе не было трубочистов — зато он натыкал между лепестками и зеленью бумажных полосок с нотным текстом. Помимо этого зеленеющего недоразумения в мешке лежала плоская коробка с марципановыми конфетами и открытка, еще переложенная промокательной бумагой. Теодор поднес ее ближе к лицу, вчитался в строки. Он сообразил, что открытка — как и остальное — предназначалась Биргит. А значит, была написана, конечно же, Грубе. Но понять сразу это было не так просто. И тут этот высокомерный дурак решил выделиться, писал неясно, малочитаемо, почти Зюттерлином — кто из молодых в принципе еще писал Зюттерлином? Шрифт, щедро сдобренный завитушками и закорючками, вообще нельзя было прочесть без подготовки. Получается, он и Биргит при жизни заставлял расшифровывать эти каракули.

Теодор, наконец, разобрался, что было написано:

“Мое сердце,

это тебе на счастье и удачу в следующем году. В этом году я был счастлив — верю, что ты тоже. Спасибо тебе за все. Я тут подумал. Деньги у меня есть, а будет еще больше. Если не хочешь ждать, можем сделать пару детишек прямо сейчас. Я буду для них самым лучшим отцом, буду носить их на руках, пока они не начнут бегать, — и потом тоже. Пусть это будет записано вот так, на бумаге — чтобы ты могла мне ее показывать, если буду пренебрегать своими обязанностями. Но это шутка. Не сомневайся во мне. Только обещай, что будешь продолжать петь. Навсегда твой, Х.”

От прочитанных слов Теодор ощутил душевный подъем. Ведь все это и осталось только на бумаге. Исчезающий фантом, который больше не помешает ничьим жизням, фантом, растворяющийся в морозном воздухе Заарбрюккена. Теодор решил забрать конфеты себе — попробовать их, когда появится аппетит — а талисман с открыткой отнес чуть подальше от дороги. Воткнул ее в снег и подождал несколько минут — смотрел, как она мокнет, темнеет, как расплываются написанные чернилами слова. Слепил из снега два шарика и оставил рядом — Хайнцу Грубе вместо детей, которых тот собирался делать. Теодор, получается, успел вовремя, предотвратил непоправимое.

Уже на рассвете Теодор припарковался на студенческой парковке в Кирхентале. Прошло меньше одного дня, но казалось, что успела провернуться, как шестеренки в часах, вся жизнь. Наступающее утро было особым — последним в 1968-ом году.

* * *

Штайнбах уезжал на праздники — дирижировал где-то во Франции, — а когда вернулся, Теодор ему сразу все рассказал. Дядя слушал в основном молча, задал пару уточняющих вопросов, и его глаза ничего не выражали. Но внезапно он схватил Теодора за воротник, притянул к себе, заставив склониться в три погибели.

Дядя ударил его по щеке — раз, второй — с таким спокойствием, с такой четкой, дирижерской выверенностью, что Теодора будто ошпарило кипятком. Было больно, как никогда, голова раскалывалась, в ухе звенело. После этого и нескольких следующих ударов он почувствовал, что дядя рассек ему перстнями кожу.

— Вы что, дядя? — прошептал он, глотая слезы. — Бьете меня за этого дурачка, который почти испортил вам карьеру?

— Это ты дурачок. Нет, ты не дурачок, ты дебил. Ты правда не понимаешь, что натворил?

Дядя прошелся по своему кабинету, заглянул в окна, задернул шторы. Провернул ключи в обеих дверях — в коридор и в смежную комнату.

— Ну что, задирай рубашку, — сказал он. — Штаны можешь тоже спустить. Ремень мне, кстати, отдай.

— Что? Зачем это?

Дядя с силой нагнул его над столом. У Теодора был ремень с широкой металлической пряжкой — в духе последней моды на американские вестерны — с рельефом дикого кабана, убить которого было не каждому под силу. Этот ремень ему очень нравился, казался даже эротичным, выгодно оттеняющим то, что находилось ниже. Дядя отходил его этим ремнем так, что Теодор вздрагивал от каждого прикосновения, уткнувшись в предплечье и закусив рукав рубашки. Сразу после, не дав ему подняться, дядя обошел вокруг стола, схватил его за ухо и держал — крепко, но уже без былой жестокости.

— Послушай, щенок, — он произнес негромко. — Ты понимаешь, что ты убил музыканта? Ты понимаешь, что ты сделал? Нет, не понимаешь. Ты настолько бесталанный, что даже не осознаешь тяжести своих действий. Иди отсюда.

Теодор привел в порядок одежду и вприпрыжку — немного прихрамывая — постарался побыстрее уйти. Несколько дней он скрывался, желая, чтобы зажили царапины на лице. Дядя вызвал его снова, заставил принести и отдать ключи Хайнца Грубе. Хотел забрать и все остальное, но Теодор сказал, что больше ничего нет. В своей комнате в общежитии, одолжив увеличительное стекло, он сумел под светом ночника прочитать надпись на зажигалке: “Песня окончена, но мелодия еще звучит. Где бы ты ни был, приходи. Со всей моей любовью, Биргит”.

Теодору начали сниться похожие между собой сны. В них Хайнц Грубе навещал его ночь за ночью: иногда — аккуратный и причесанный, как после концерта, иногда — с окрашенным красным виском, иногда — с бородой и в обносках, с колокольчиком на посохе, точно библейский прокаженный. “Ну как ты сегодня? — спрашивал Грубе, предлагал ему содовую, вино или святую воду из церковной чаши. — Умой руки, умой меня, выпей за меня”. Он садился рядом с Теодором, хлопал того по плечу, даже выслушивал его рассказы о повседневных заботах, давал советы.

Бывало, Хайнц во снах увеличивался до размеров великана, поднимал Теодора к себе на плечо и показывал ему мир — посмотри, вот там Галилея, вот зеленеют долины поселения Марот, вот там коровы щиплют траву своими мягкими губами, а вдалеке — Елеонская гора. Случалось же, что Грубе, наоборот, уменьшался, выглядывал из нагрудного кармана рубашки Теодора и наставлял его, как вести себя на сцене — еле слышно, как суфлер.

Эти сны прекратились, и начались другие — более жестокие, те, что он плохо запоминал. От них он помногу раз за ночь пробуждался с испариной на спине, а сердце стучало так громко, как неисправный мотор.

В часовне при университете старались устраивать для близких тех, кто умирал или был тяжело болен, уголок для поминовения, прощания и воспоминаний. Спустя пять недель после исчезновения Грубе такой был организован и для него. Теодор часто там отирался, наблюдал за посетителями — и его поразило, насколько их было много. Биргит туда никогда не приходила, но другие — даже случайные люди — захаживали, садились у стола со свечами, рассматривали фотографии, кидали в коробку для записок свернутые листочки.

Вечерами заглядывал долговязый педагог Грубе — подолгу сидел там на стуле, опустив голову, бросал в ящик для сбора денег монету-другую, зажигал свечу и смотрел, как по ней течет воск. Щегольский приятель Грубе — цыган Каас — приходил тоже, любил поболтать сам с собой, задавал фотографиям вопросы. Второй приятель — малолетка-дирижер с ореолом торчащих во все стороны каштановых волос — вообще стоял перед столом на коленях, спрятав голову между поднятых рук, как у Стены Плача, и дрожал всем телом, а когда поднялся, лицо его было бордовым. Он оставил на столе свою дирижерскую палочку с запиской: “Я найду тебя после смерти в грядущем мире и сяду с тобой за одним столом. Я найду для тебя там фортепиано и исполню с тобой все концерты, которые захочешь. Прости меня за все, мой брат. От Михи Шульмана”.

Биргит, которую Теодор постоянно пытался втянуть в диалог при встрече, смотрела теперь сквозь него. Она вроде слушала, но отвечала невпопад, а иногда и вовсе забывалась, и требовалось повторить несколько раз вопрос, чтобы она вернулась в реальность, медленно переспросила, о чем шла речь, и отреагировала. Пела она на репетициях, впрочем, идеально — после ухода Грубе еще лучше прежнего. Видимо, одиночество помогло ей сосредоточиться и начать эффективнее заниматься.

Она была так хороша в роли Фенены, плененной евреями, так прочувственно исполняла, что Теодору — бывшему, между прочим, по сюжету ее любовником — так и хотелось ее обнять, закружить в танце, посмотреть, как она плачет, отвлечь от горестей так, как и должен был отвлекать женщину мужчина. А ведь хорошо, подумал он, что Грубе ее уже подготовил. Она не будет отпрыгивать от руки, как необъезженная кобыла, не будет противиться первому акту, боясь боли, и — если Грубе был в этих вопросах не совсем уж дубиной — она, наверное, даже знает, как изогнуться и двигаться для лучшего достижения совместных результатов.

Но он не будет торопиться. Он даст ей год, чтобы позабыть мужа. А потом вступит в игру снова — и Биргит его примет.

Была, конечно, проблемка, которую Теодор не сумел заранее предсказать. Он и так теперь пел кое-как, вокальная техника испортилась, хотя после избиения дядей он почти перестал его бояться — хуже, чем порка, уже не могло быть. Вышеупомянутая проблема заключалась в том, что в отсутствие Грубе качество его исполнения упало на самое дно. Теодору был нужен хороший концертмейстер, но никто — вообще никто — не мог сравниться с Хайнцем Грубе. Может быть, если бы Теодору аккомпанировал какой-нибудь профессор, они бы и справились вместе. Но никакой профессор не обивал пока порог его общежития. Да и потом, был определенный смысл в том, чтобы музицировать с ровесником, — не разбавлять концентрированную художественную мысль опытом разных лет.

Хайнц ощущал каждый его вздох, видел всю его суть по затылку — Теодору даже не нужно было поворачиваться и демонстративно кивать. Хайнц помог ему лучше чувствовать инструмент, предлагал в свое время разные упражнения — начиная с того, чтобы касаться спиной выемки рояля и заканчивая тем, что усадил его рядом с собой на банкетку, предложил поиграть басы из аккомпанемента, пока сам играл верхний голос. Положив ладонь Теодору на плечо, направлял его тело так, чтобы дыхание и движения рук происходили в гармонии. Хайнц не умел петь сам, но умел правильно дышать, мог, напевая, показать артикуляцию музыкальной фразы, знал, что стоит выделить, а что — спрятать. Обращаться к его видению барокко, классицизма, романтизма — было как смотреть в прозрачный колодец и видеть на его дне все камни, облака, небо и свое лицо.

Десятого марта у Грубе был день рождения — ему должно было исполниться двадцать четыре. В часовне собралась группа людей. Явилась Биргит под руку со своей подругой — почему-то не в трауре, как Теодор ожидал, а в светло-желтом платье — легкомысленном, как весеннее чириканье птиц. Но оно ей шло, ладно облегало тело, делало ее сочной, фигуристой манекенщицей — как аппетитная кремовая фигурка поверх торта.

А они и вправду принесли торт. Круглый, плоский, почти черный — похожий на американский брауни. Разделили на много узких кусков, раздали каждому, кто захотел — в том числе и Теодору. Помолились перед зажженными свечами, обсуждали возможность устроить концерт памяти. Педагог фортепиано Шульман вполголоса общался с Биргит, рассказал ей и людям вокруг несколько историй про Хайнца — о том, как впервые того встретил, когда тому было тринадцать, как Хайнц играл, одновременно как Страшила и как Железный Дровосек — долбил по клавишам совершенно бездушно, а forte наоборот, брал мягкими, словно соломенными, пальцами. “Совсем был безмозглым”, — сказал по этому поводу Шульман. Потом добавил, что вложил ему и сердце, и мозги. Что гордился им. “А главное, что должно быть у человека, — произнес напоследок, — место, куда эти самые органы вставить”.

Все стали расходиться. Теодор, поставив свою тарелку в стопку грязной посуды, тоже вышел. Пригревало мартовское солнце, ветер нес в себе обещания итальянских морей. За церковью путь Теодору преградила фигура.

— Послушай, ты, — сказал ему Ференц Каас — высокий, широкоплечий, с сжатыми в кулаки ладонями. — Тебе не кажется, что ты слишком часто тут бываешь?

.

.

__________________________________________________________________________________________________________________________________________

Гилли Ду — пугливый лесной дух из шотландского фольклора, носит одежду из мха и опавшей листвы и считается хранителем деревьев.

Шрифт Зюттерлина — немецкий рукописный шрифт, придуманный графиком Людвигом Зюттерлином в 1911 году. Был на момент разработки более простым и удобным в использовании шрифтом, чем те, что существовали до этого. Массово преподавался в немецких школах, но в 1941 был запрещен нацистами вместе с другими готическими шрифтами по причине того, что был “изобретен евреями”. Хотя после этого шрифт и вышел из обихода, его все же можно было встретить, так как именно им пользовались те поколения, что изучали его в школах.