Обнаглевшие (джен)

Погода этой весной походила на капризную женщину — переменчивую и непредсказуемую.

Уже после Пасхи, когда стайки ребятишек бегали от дома к дому с корзинками и, щурясь на солнышке, щебетали в унисон с пичугами, разместившимися в подёрнутых зелёной дымкой садах, неожиданно пошёл снег. Заледеневшие метлы во дворах сиротливо ждали оттепели, а из сараев домовитые хозяева подоставали убранные до следующей зимы лопаты. "Так себе апрель" — стал самым популярным хештэгом соцсетей на несколько дней, который вставляли под фотографиями кота, сидящего в сугробе со снежной шапкой на макушке, или белоснежных шариков снега на уже зазеленевших кустах смородины.

Однако к Родительскому дню апрель, видимо, отдал все долги зиме и робко стал сопротивляться. Снег растаял, дороги быстро подсохли, а неугомонные воробьи и скворцы радостно продолжили своё хвалебное пение весне.

На городском кладбище во вторник было, как всегда, людно. Родственники тех, кто присоединился к Большинству, прохаживались между могилами, негромко здоровались со знакомыми, всматривались в таблички на памятниках, вспоминая ушедших, и с тревогой посматривали на небо, которое с одного края было залито ослепительным солнечным светом, а с другого подёрнуто огромной чёрной тучей. Конечно, на Радуницу в любую погоду приходят помянуть близких, но никому не хотелось столкнуться с обещанной к обеду грозой.

У центральных ворот на добрые полкилометра с обеих сторон рядами стояли машины. Шустрые таксисты выставили свой арьергард прямо на подъездной аллее (двойной тариф). Тут же примостились несколько палаток с искусственными цветами (любая красота всего лишь за тройную цену). Усталая девушка в форме полицейского следила за порядком, но особых нарушений не наблюдалось.

В самый разгар паломничества, в районе полудня, к кладбищу подкатила чёрная "Приора". Водитель не остановил машину на обочине, не занял свободное место в одном из рядов, а поехал прямо ко входу. Минуя таксистов, полицейскую машину и ларьки с цветами, автомобиль тихо покатил прямо по центральной аллее кладбища. Прохожие вынужденно уступали машине дорогу — иные, погруженные в свои думы, спокойно; другие с любопытством; третьи провожали с явным неодобрением. Возле одного скопления людей на дороге машина притормозила, ожидая, пока путь освободится.

Молодая женщина цыганской национальности в длинной юбке до самой земли сердито поцокала языком, отступая в сторону и придерживая табличку, висевшую на груди, написанную печатными буквами на куске картона: "Памагите Криста ради". Увесистая коробка с мелочью в руках опасно покачнулась, и женщина что-то сказала на незнакомом языке. Однако внимание её привлекла старушка в цветастом платочке, которая, уступая "Приоре" дорогу, тоже шагнула на обочину прямо к оградке могилы. Женщина с табличкой тут же сменила сердитое выражение лица на просящее и завела с сильным акцентом:

— Помогите, люди добрые. На хлеб не хватает.

— Совсем обнаглели! — ответила старушка, провожая взглядом чёрную машину. — Ничего святого! Пешком им трудно! Обнаглели!

Цыганка же продолжала заунывно выводить притчу о "... помогите, чем можете", и старушка, наконец, переключила своё внимание на неё. Достала из кармашка кофты пятьдесят рублей, свёрнутые трубочкой, положила в коробку нуждающейся и перекрестилась.

— Держи, милая. Храни тебя Бог.

Старушка засеменила между рядами могил, а цыганка стала выискивать новую жертву, благо "Приора" уже скрылась из виду, очистив путь.

Чёрный автомобиль вырулил с центральной аллеи на второстепенную дорогу, где народа было поменьше, и здесь уже покатил пошустрее. Прохожие всё так же качали головами вслед или равнодушно уступали путь.

Наконец, "Приора" докатила до конца кладбища, свернула в боковой квартал, ловко объехала большую лужу, не успевшую высохнуть после выходок небесной канцелярии, и остановилась возле одной из могил.

Водитель, молодой парень чуть старше двадцати, и пассажир, выпрыгнувший с заднего сидения, быстро и слаженно открыли переднюю дверь и багажник машины. Из багажника достали инвалидную коляску, собрали её, поставили педали, лежащие отдельно, и установили возле передней двери. Аккуратно и осторожно из машины на руках вытащили женщину и усадили в кресло.

Полгода назад у неё умерла мама. Сама она после аварии перемещалась только в инвалидной коляске, а потому не могла, как обычные люди, прийти в выходной на могилку родного человека. Ни разу за полгода не получилось...

Сейчас в глазах не старой ещё дочери стояли слёзы. Она подкатила коляску к самой могилке и тихо сказала:

— Здравствуй, мамочка. Я пришла. Как ты тут?

Обещанная гроза подзатерялась где-то в других широтах. Чёрные тучи, победившие половину солнечного неба, неожиданно выплеснули из себя заряд настоящего града, колкого и ледяного.

Женщину в инвалидной коляске как раз успели привезти домой, когда белые градины понеслись наперегонки, отскакивая от зелёной травы. Она подъехала к окну и улыбнулась:

— Надо же, как мы успели... Это мама меня оберегала, всё устроила.

На могилке мамы светился крест в лучах солнца, выглянувшего после града и вступившего в полные права на сегодня. Словно умытая табличка с именем и датами жизни выглядывала из цветов, которые сегодня принесла дочь.

У центральных ворот кладбища больше не было машин. Родственники, наведав ушедших близких, разъехались, разошлись по своим суетным делам, забыв и о наглой "Приоре", и о несчастной попрошайке. У ворот валялась промокшая табличка из картона "Памагите Криста ради", выброшенная цыганкой, попавшей под град.