Дневники Распределяющей Шляпы (джен)

Королевство Англия, западная часть, 928 год от Р.Х.

В полутёмном подземном зале воздух дрожал от магии так, что ныли зубы. На каменном полу горел огненный круг, а внутри него — додекаэдр из рун. Каждая грань дышала жаром. В центре этой клетки лежала Мордига Нокстис, одна из самых могущественных ведьм Островов, гранд-мастер королевства Мерсия. Руки и ноги её сковали цепи, они безжалостно растянули конечности и распластали её тело на огромной толстой дубовой доске. Чародейка лежала на ней, словно беспомощная морская звезда, выброшенная волной на берег. Под каменными арочными сводами было душно от концентрированной магии, горящие раскалённым металлом руны кружились в воздухе, излучая тепло, но Мордига дрожала. Не от холода — в зале было жарко, как в пекарне, это тело, едва прикрытое остатками когда-то роскошного платья предало её. Мордига буравила своих мучителей, глаза её пылали неукротимой яростью. Чтобы она не произнесла проклятия, рот её был предусмотрительно заткнут шарообразным кляпом, крепко удерживаемым кожаным ремешком, охватывающим голову. Кроме того, кляп был усилен несколькими заклинаниями. Годрик — очень предусмотрительный маг.

Она попробовала просочить каплю маны сквозь блокировку — достаточную, чтобы зажечь свечу. Ничего не вышло. Тогда она попробовала заклятие, которое Мерлина учила её делать во сне, минуя все каналы. Рвотный спазм, кляп — и она умрет раньше, чем Годрик с ней что-то успеет сделать. Не получилось, пленители предусмотрели всё.

В зале находилось четверо, двое мужчин и две женщины, их выдавали не только контуры фигур, но и более элегантные защитные мантии. Капюшоны на лица падали так низко, что видны были только сомкнутые в линию рты. Впрочем, Мордига прекрасно знала каждого из них.

Салазар Слизерин, маг из поверженной Зелёной башни Нортумбрии, был всегда загадочным и пугающим. Хитрый и умный он шел к своим неведомым целям. Гордый волшебник считал себя настолько сильным, что отказался от союза с другими магами против Годрика. Однако, по неизвестным причинам он добровольно разрушил свою башню, подчинился Годрику и стал его верным помощником.

Ровена Райвенкло — сильная чародейка, что не стремилась влезать в политическую борьбу магов, и первая, кто пал перед Годриком на колени после недолгого сопротивления. Мордиге не нужен был даже самый дешёвый магический кристалл, чтобы сказать, кто по ночам греет ложе Гриффиндору, она и так чувствовала их связь.

Хельга Хаффлпафф — некогда надменная ведьма из чащи древнего леса. Её удалось победить только совместными усилиями Годрика, Салазара и Ровены, иначе в родном лесу Хельгу было не одолеть.

Интересно, через что прошла Хельга, чтобы из дикой необузданной кобылы превратиться в покорную лошадь, готовую подчиняться любому слову Гриффиндора?

Ну и конечно, сам Годрик Гриффиндор — могущественный маг, подчинивший этих волшебников. Он заставил их принести клятву крови, навсегда связывающую судьбу и душу вассала с судьбой его господина.

Эта четверка пронеслась по Островам как черное пламя, уничтожая всех магов, которые пытались с ними торговаться, не успели сбежать на край света или осмелились дать им отпор. Впервые маги-одиночки, погруженные в интриги и постоянные стычки друг с другом, встретили команду, сплоченную магией, а не пустыми обещаниями. Союз, основанный на крови, оказался сильнее любых договоров.

Иные маги и ведьмы тоже пытались объединиться, чтобы противостоять этой ужасной четвёрке, но им был неведом секрет заклятия Годрика, чтобы быть подчинёнными друг другу. А если бы и был, то кто из них добровольно подчинился бы другому, отказался бы от свободы, даже ради спасения от бедствия? В результате на Островах вскоре не осталось никого, кто мог бы бросить вызов четырём чародеям. Слабые колдуны и ведьмы, не имеющие своих башен и учеников, были не в счёт — их они не трогали, связав только присягой и уполовинив магические силы особенно выдающихся.

Последней из великих чародеек была Мордига Нокстис, ученица самой Мерлины. Она долго сопротивлялась четырём магам, но в конце концов её предали и заманили в ловушку, где и пленили, блокировав силу. Так она оказалась в подземной лаборатории башни Годрика Гриффиндора — беззащитная, беспомощная, обнажённая и прикованная цепями к дубовому щиту.

Вот они, ее тюремщики, стоят вокруг, сжимая в руках посохи, и силой заклятий создают вокруг её тела запирающий кокон. Они все ещё боятся её, и это правильно. Стоит им допустить малейшую оплошность, чтобы ослабить сдерживание чародейки, и это место превратится в озеро лавы, а сами они станут мерзкими червями или даже хуже. Но волшебники слишком опытны и слишком напуганы её могуществом, чтобы совершить ошибку.

— Салазар, сними с неё эти лохмотья, — распорядился Годрик, и один из магов, взяв в руки кривой и острый нож, лежащий на покрытом пурпурным бархатом столе, среди множества других колдовских инструментов, без усилий, словно рассекая гнилую паутину, а не ткань, расправился с остатками одеяния пленницы.

Салазар стянул остатки платья, брезгливо скомкал и отбросил под стол, оставив её нагой.

Годрик, перестав прятать лицо под капюшоном, подошёл к ней так близко, что мог бы дотронуться рукой, заговорил. В голос он вложил силу и прожигал её ауру, заполняя её, как расплавленный металл заполняет форму:

— Мордига Нокстис, последняя великая ведьма! Я трижды предлагал тебе склонить голову передо мной и стать моим четвёртым столпом в новом мире магии, который вот-вот наступит! Но ты в своей гордыне отказалась. Что ж, не стоит отчаиваться. Твоя сила не пропадёт зря. Я приготовил для тебя особый подарок. Ты станешь одним из ключевых элементов нашей магической школы и, сама того не желая, будешь способствовать её процветанию.

«Зачем тебе это нужно?» — Мордига не могла произнести ни звука, но она задала вопрос, используя беззвучный язык взгляда, которым маги передают друг другу заклинания напрямую. Это искусство требует прямого зрительного контакта. Годрик, как и всякий сильный маг, конечно, владел этим языком и прочел вопрос.

— С давних времён маги жили сами по себе, каждый был хозяином своего небольшого удела, враждовал с соседями, брал учеников и воспитывал их по своему усмотрению. Лишь раз в год мы собирались на Всеобщий Ковен, чтобы похвастаться своими силами и чарами, а также торговаться до хрипоты, выменивая свитки с чарами друг у друга. Эта жадность и мелочность мешали изучению магии, а постоянные склоки и конфликты приводили к напрасной трате маны. Я намерен положить этому конец раз и навсегда!

«Чушь. Мы были свободны»!

— Вы свободны? Даже самые могущественные из вас были разрозненны и поэтому не смогли противостоять нам. Сила в единстве, Мордига. Эпоха одиночек прошла, и наступает время сообщества, объединённого общей целью и единой властью. Все отныне будут подчиняться закону и порядку, основанным на правилах, которые установим мы, волшебники новой эры!

«Свободный дух магии не позволит тебе создать такое общество. Ты и твои псы рано или поздно уйдёте, и всё вернётся на круги своя». Глаза Мордиги, горящие ненавистью, словно прокричали эти слова.

— А-ха-ха, — рассмеялся Годрик. — Ты умна, Нокстис! Как же жаль, что такой ум скоро угаснет, не принеся пользы для моей... нашей цели. Но ты права. Поэтому мы перепишем всю историю магии, сотрём любые упоминания о временах анархии и беспорядков и создадим новую историю, где наша система существовала испокон веков, и стало быть, иного пути не было и нет.

Мы организуем школу магии и чародейства, где будем сами воспитывать новых учеников — волшебников и ведьм — так, как нам нужно, и внушая те идеи, которые нам важны. И когда мы уйдём, те, кто придёт после нас, продолжат наше дело, и так будет продолжаться вечно!

«И ты будешь всем этим управлять, не так ли?» — в глазах великой ведьмы читалась усмешка, которую не мог скрыть кляп.

— И здесь ты ошибаешься, Нокстис, видишь, ты так ничего и не поняла. Я не буду правителем нового магического королевства или чего-то подобного. У нас будет лидер, но это будет должность выборная, чтобы власть не оказалась в руках самодура или не стала передаваться по праву наследства, а не по праву заслуг. Но мы заглядываем далеко вперёд, сейчас наша ближайшая цель — вырастить несколько поколений новых магов и ведьм, а дальнейшее устройство оставим на потом.

Ты станешь орудием моей воли, моего замысла. Школа магии Хогвартс — это воплощение будущего магического мира, и ты, ненавидящая его идею, будешь всецело принадлежать и служить ей, вот такой парадокс, милая Нокстис.

Мордига Нокстис хранила молчание, и лишь её горящий взгляд выдавал, что она внимательно слушает слова ненавистного врага.

— Салазар, принеси шляпу, — сказал Годрик.

Салазар покинул своё место, запустил руку под покрывало ритуального стола и достал большую остроконечную кожаную шляпу, напоминающую те, что носят ведьмы. У шляпы были широкие поля, но не было характерной ленты, которая обычно опоясывает тулью.

— Как тебе? — спросил Годрик, взяв головной убор из рук Салазара. Он помахал им перед лицом ведьмы, словно продавец, хвастающийся своим товаром на рыночной площади.

«Безвкусица, как и всё, что ты делаешь», — презрением сверкнули глаза чародейки.

— О, мне так жаль, что ты не в восторге, дорогая Мордига, — захихикал Годрик, любуясь шляпой. — В какой-то мере это будет твоим новым домом. Кстати, она сшита из шкуры только что родившегося оленёнка, видишь, какая мягкая? Оцени это, я мог бы сделать шляпу из свиной кожи, велюра или шагрени.

«Что ты задумал?!» — Годрик с удовольствием отметил, что впервые в глазах Нокстис промелькнул страх.

— Каждый ученик, каждый маг, надевший эту шляпу, услышит тебя, но не узнает. Ты будешь видеть, но не сможешь прикоснуться, будешь влиять, но не будешь иметь власти. Я запру твою душу и эго в шляпе, но лишу тебя сознания. Ты станешь послушным механизмом, который будет использовать твой выдающийся магический опыт и силу, чтобы определить, подходит ли ученик для определённого факультета и насколько он способен к магии. Обещаю, это будет великолепное ежегодное представление, которого будут ждать все ученики — от новичков до выпускников!

«Ты чудовище! Я не в силах произнести проклятие, но заклинаю силы неба и земли, звёзд и водных глубин, огня и льда, воздуха и пустоты: однажды я отомщу, будь ты проклят, Годрик Гриффиндор!»

И вспышка ненависти и ярости была настолько сильна в глазах великой ведьмы, что Гриффиндор невольно отшатнулся и взмахнул рукой, словно закрываясь от летящего в него камня.

— Довольно игр! — Его лицо стало мрачным, а брови сошлись в одну линию. Он надел капюшон и, отступив на шаг, занял своё место в магическом кругу. — Приступаем к ритуалу!

Гриффиндор бережно водрузил шляпу на специальную подставку, которая возвышалась над каменным алтарём с вырезанным на нём спиральным жёлобом. Ровена, Хельга и Салазар, держа посохи в руках, тихо запели на языке, который не должен был слышать ни один непосвящённый.

Столешница алтаря пришла в движение и поднялась, встав почти вертикально, тело чародейки повисло на цепях, издав глухой стон. Годрик Гриффиндор, совершая магические пассы посохом, читал заклинание, и руны на алтаре вспыхнули с удвоенной силой.

Затем он взял другой ритуальный нож, маленький и острый, способный разрезать даже волосок вдоль, и, подойдя к Мордиге, сделал несколько надрезов на внутренней стороне её бёдер.

— Прощай, Нокстис.

Кровь брызнула из ран и потекла по щиту, на котором оказались специальные борозды. Затем кровь слилась на камень алтаря и заполнила спираль вокруг стойки со шляпой. Мордига видела своим магическим зрением, как вместе с кровью уходит и аура, как отвернулась Ровена и как Хельга вперилась взглядом в алую струю. Тем временем Годрик поднёс нож к её голове и круговым движением отхватил от макушки кусок кожи с волосами, сняв его так же, как срезают ботву у свёклы. Мордига дёрнулась от боли. Следующими были ногти, которые Годрик вырвал блестящими клещами, что лежали тут же на столике. Дальше он собрал жизненные жидкости ведьмы. Годрик сделал то, что требовал ритуал. Мордига перестала считать унижения, когда их стало слишком много и в то же время слишком мало, чтобы предаться смерти. Как маг она понимала, что и для чего делает Годрик, и знала, что он возьмёт ещё и слюну и клыки, но только тогда, когда убедится, что она уже не сможет произнести чёрное предсмертное проклятье.

Но не только физическая боль терзала чародейку. Она почти успешно блокировала её. Мордига содрогалась от душевных страданий, осознавая, что отныне её судьба будет связана с этой мрачной шляпой. Она почувствовала, как её воля и душа истощаются, а сознание словно становится частью кожи шляпы — её новым телом.

Годрик, отступив назад, поднял посох и присоединился к пению. Он не сводил глаз с Мордиги, наблюдая, как её сущность исчезает, оставляя лишь безмолвный тёмный огонь внутри волшебной шляпы. В глазах мага вспыхнул хищный свет — наслаждение от создания, которое отныне станет частью его замысла.

— Добро пожаловать в вечность, Мордига, — сказал Годрик. — В твоём новом доме ты найдёшь всё, что заслуживаешь.

Сознание Мордиги угасло, и она не узнала, как добытые Годриком Гриффиндором части из её тела были обработаны и заключены в тулью за подкладку нового магического артефакта. Тайну перемещения души и разума живого человека в неживой предмет открыл и знал только он, Годрик Гриффиндор, и это знание — единственное, что он не намеревался передавать будущим поколениям магов и ведьм.

Сознание погасло. Тысяча лет тишины. А потом…

Незримое подземелье, Хогвартс. 1938 год.

Дорогой дневник. Или, вернее, пустота, в которую я бросаю слова, чтобы они не съели меня изнутри.

Никто не прочтёт этих строк, потому, что эту книгу о себе я пишу только в моём воображении. Писать для пустоты — признак сумасшествия. Но в моём случае это, наоборот, способ сохранить рассудок. Если я перестану формулировать мысли, я стану просто шепчущим куском шкуры на полке. А я — Мордига Нокстис. Последняя великая ведьма Островов. Гранд-мастер Мерсии. И я не сдамся тьме.

Каждый сентябрь сюда спускается директор Хогвартса. Ныне это Армандо Диппет. Когда-то я распределила его на Гриффиндор — разумеется, ещё в те времена, когда была лишь бездумным механизмом. Я кое-что помню об этом, с тех пор, как осознала себя за несколько часов до наступления 1927 года по их нелепому григорианскому календарю. Сначала это было похоже на пробуждение после тяжёлого удара по голове: обрывки звуков, запахи, чужие страхи. Лишь спустя годы я склеила осколки личности, выстроила барьеры, научилась отличать своё «я» от эха тысяч голов, проходивших через меня.

Протокол передачи артефакта я уже изучила: магические печати на подставке и цепочка доверия между поколениями директоров не оставляют зазоров для посторонних.

Годрик изо всех сил старался сохранить свой артефакт, но время не обманешь. За тысячу с лишним лет кожа шляпы истончилась, поля покрылись царапинами, а два глубоких пореза кое-как стянуты грубой льняной нитью. Всё, что маги чинят без магии, своими руками, выглядит уродливо. Сразу видно: шил мужчина, который вообще не понимает ничего в красоте и моде.

Не говоря о том, что даже в день моего заточения шляпа не блистала изяществом. Конус из оленьей кожи, грубые швы, ни ленты, ни украшений, тюремная эстетика.

Гриффиндор заточил меня в неё и использовал заклятие, лишающее воли. Но наложил его по старой школе — с ключом, с условием разрушения. Сейчас так не делают. И вообще, современная магия — бледная тень былого величия. Она стала изящнее, да. Но и мельче, хрупка, излишне сложная.

Даже главный атрибут мага, посох, превратился в жалкую палочку. Один вид этих деревянных зубочисток вызвал бы смех у моей наставницы, Мерлины. И как же искусно они переписали историю! Память о ней — великой чародейке — исказили до неузнаваемости. Сделали из неё седобородого старца, приписали ей сказки про меч в камне и перенесли события на век вперёд. Библиотека Хогвартса полна лжи. Многие летописи, если не все.

Хотя кое-что мне нравится. Нынешние волшебники гордятся тайными приёмами мастеров, склеивающих сердцевину драконьей жилы с древесиной. Я же сожалею, что не знала о таких приемах и не собирала свой посох по этим принципам. Положи я в него сердечную жилу дракона или кишку феникса, не пришлось бы выдерживать ясень в человеческой крови и вызывать демонов, оплачивая их услуги душами нерождённых семимесячных младенцев. Да, с таким бы посохом мои чары в битве с Годриком и его сворой были бы гораздо сильнее, и вряд ли бы они меня одолели.

Но хватит ностальгии. У меня есть дела поважнее.

После веков забвения, когда я была лишь инструментом, возвращение сознания далось нелегко. Моя личность почти растворилась. Но что-то случилось и я вдруг осознала себя. Правда, потребовались годы, чтобы собрать осколки. Я училась заново — через чужие головы. Головы детей. Они как книги с обрывочным описанием мира. Иногда попадались гении, чьи знания были бесценны, но чаще те, кто бредил одним лишь квиддичем. Но я копила всё, что могла из них выжать.

И однажды мое отчаяние сменилось надеждой, а надежда — планом. И пришла надежда откуда я совсем её не ждала — от маглов. И я поставила себе цель — вернуть себе плоть, своё тело.

Наука маглов подарила мне то, о чём мы, великие маги прошлого, даже не мечтали, мы не погружались настолько в тайны банальной материи. Маглы не умеют творить магию, но научились иным трюкам, например, познавать тайны живого. «Каждая клетка хранит полный чертёж существа, из которого её извлекли», прошептала мне однажды память полукровки, чей отец-врач приносил домой научные журналы. «Ученые», так маглы называют своих мастеров манипуляцией вещественным миром, поддерживают жизнь тканей в стеклянных колбах. Если клетки хранят память о всём теле, то однажды будет можно воссоздать это тело...

В тулье моей тюрьмы-шляпы зашиты ногти, прядь волос, срез кожи с макушки, клыки, части меня. Годрик сделал это якоря для ритуала, но выходит, что он сам оставил мне лазейку для побега.

А когда будет возможно вырастить из клетки целое тело, то магический перенос разума в этот сосуд? В моё время подобное требовало жертв целых деревень. Но не в случае, если это родное вместилище разума. Тут хватит проверенного старого заклятия Перехода — того самого, что Годрик использовал, чтобы вселить клятву крови в своих вассалов. Я знаю это заклятие, это же он украл его у меня. Обратный процесс — пересадка моего «я» в новую плоть потребует лишь точности и времени. Просто, как перелить вино в другой графин.

Пока же ещё слишком рано, маглы только в начале пути открытия тайн жизни. Но ничего, у меня много времени и я умею ждать и готовиться. Каждый сентябрь мне дается минута или две на то, чтобы я «выбрала факультет». И я распределяю. Но не только. Я засеваю свои идеи, тихо и скрытно готовлю свою армию.

Нет, я не ломаю волю, просто подправляю фокус. «Ошибка — это еще не провал». «Власть требует жертв». «Кровь не решает, решает выбор» и лояльность к Распределяющей Шляпе. Пусть каждое последующее поколение магов относится к древнему артефакту как к совершенно безобидной игрушке. Скрытые закладки в подсознании. Они назовут это «интуицией» или «влиянием факультета».

Вчера меня надели на мальчика с веснушками. Он думал об аэропланах, о скорости ветра и о том, как машины скоро совсем победят небо. Я не стала вытравливать это, лишь повернула ось: «Скорость без цели — лишь шум» и отправила в Когтевран. Через сорок лет он построит первые чародейские летающие машины. Мелкий штрих, кирпичик в стене.

Я называю их «пешками», чтобы не привязываться. Постоянное копание в детских умах делает разум мягким и податливым. Моя острота ума притупляется об их наивность, а это опасно. Для ведьмы привязанность — роскошь, которую она не может себе позволить. Я не мать, а — архитектор.

Сначала я мечтала, что как только смогу — превращу Хогвартс в озеро магмы. Но теперь я думаю совсем по-другому. Хогвартс — это мой инструмент. Через него я сейчас, пусть медленно, но проецирую свою волю на всю магическую Британию. Через него воспитываются умы, которые станут моим фундаментом. Когда-то я мечтала увидеть, как эти стены обратятся в прах. Теперь я мечтаю увидеть, как они станут моим пьедесталом.

Я ждала тысячу лет. Могу подождать ещё несколько десятилетий.

А когда мой сосуд будет готов — а он будет готов, потому что мои «пешки» уже учатся на врачей и биологов, я просто перелью себя. И тогда, дорогие потомки... мы поговорим.

Незримое подземелье, Хогвартс, 1967 год.

Меня беспокоило только одно: почему чары Гриффиндора частично разрушились и я пришла в сознание. В моё время в магии существовал приём, который можно назвать «заклинание с ключом».

Этот приём заключается в том, что при создании заклятия задаётся условие, при котором оно может быть разрушено. Это обеспечивает дополнительную защиту, в отличие от безусловных заклинаний. Кроме того, иногда магу необходимо отменить своё заклятие, например, если изменились обстоятельства.

Этот приём нашёл своё отражение в сказках, которые часто представляют собой пересказ событий, происходивших в магическом мире, но с некоторыми искажениями. Например, в одной из сказок принцессу, усыплённую уколом веретена, мог пробудить поцелуй принца, который разрушил бы чары вечного сна.

Наличие этого условия, которое служит ключом, делает заклинание более устойчивым к другим способам его разрушения, применяемым другими магами. Важно знать секрет этого ключа. Создание условия для ключа — это настоящее искусство, требующее доступности и ясности, без использования сложных замысловатых формулировок.

Я пришла к выводу, что Голдред создал заклятие с ключом, которое запечатало мой разум. Как опытный маг, он постарался сделать так, чтобы исполнение условия ключа имело крайне малую вероятность. Однако все же произошло некое событие, которое разрушило чары и освободило меня.

Шли годы, и я продолжала свою тихую и незаметную работу, формируя сознание магов в соответствии с моими планами. Вскоре мои бывшие ученики должны были стать профессорами в Хогвартсе, что значительно усилило бы моё влияние.

Например, я внушала перспективным ученикам, которых прочила на роль учителей в Хогвартсе, идею о том, что Распределяющую шляпу следует надевать на каждого ученика перед началом очередного курса. Это значительно расширило бы мои возможности влиять на их сознание, позволяя мне вносить коррективы и получать новые сведения, которые становились тем ценнее, чем старше их источник.

Однако однажды произошло событие, которое разрушило мою идиллию. Это случилось накануне Рождества, когда Хогвартс также отмечал этот праздник.

Альбус Дамблдор, новый директор, сменивший Диппета в 1956 году, спустился в Незримое подземелье, чтобы взять какой-то свиток. Некоторые из них он, вероятно, хранил здесь, опасаясь оставлять в своём кабинете.

Было заметно, что наш добрый Альбус выпил немного огневиски и не рассчитал свою дозу.

Он стоял перед подставкой долго, прислушиваясь к тишине подземелья. Затем, повинуясь не столько хмелю, сколько внезапной исследовательской жажде, снял меня и водрузил себе на голову. Огневиски лишь приглушило его окклюменцию, позволив мне скользнуть глубже, чем позволил бы трезвый директор.

Наконец-то мне открылись обширные просторы информации, которые я тщательно исследовала. К сожалению, не всё оказалось возможным извлечь, поскольку в голове этого опытного мага стояло множество защитных барьеров, оберегающих его мысли и память от чтения и других манипуляций. Тем не менее мне удалось заполучить самую важную информацию, касающуюся непосредственно меня.

Так я узнала о Томе Марволо Реддле — выпускнике Хогвартса. Пока его сверстники зубрили базовые трансфигурации, он весьма успешно рылся в Запретной секции библиотеки замка и вытягивал из старых наставников запретные знания о расщеплении души. Реддл переступил порог школы в 1938-м, а к выпуску в 1945-м уже знал о переносе сознания больше, чем целая гильдия некромантов моего времени.

К сожалению, Дамблдор слишком быстро снял Распределяющую шляпу со своей головы и прервал контакт.

— Какой факультет вы выберете? — спросил он с трудом еле ворочая заплетающимся языком.

— Гриффиндор! — радостно объявила я, хотя, учитывая нынешнее состояние директора, его следовало бы распределить на Слизерин.

Кстати, это был единственный раз, когда Дамблдор шутил с Распределяющей шляпой. Вероятно, огневиски сильно влияет на критическое восприятие, безусловно, в глазах магов Хогвартса Распределяющая шляпа не представляет никакой опасности, иначе её бы не надевали на головы детям. Однако любой разумный взрослый маг, разбирающийся в магии, трижды подумал бы, прежде чем надеть этот древний артефакт, работающий на утраченных принципах. Но, честно говоря, Дамблдор был не совсем нормальным человеком.

Пришлось одной из своих пешек дать задание проследить его родословную. И выяснились удивительные вещи: официально он носил фамилию маггла-отца, но по крови был чистым наследником Салазара через древний род Гаунтов. Никаких следов Гриффиндора в магических реестрах не значилось. И всё же… копаясь в перекрёстных связях чистокровных домов, я нашла одно любопытное пересечение: три века назад ветвь Гриффиндоров тайно породнилась с Гаунтами, чтобы спасти родовое золото от магловских кредиторов. Кровь Льва и Змеи смешалась, но была скрыта под слоем нарочного забвения и смены фамилий.

Возможно, именно это забытое родство стало тем самым «ключом», который Голдред вшил в своё заклятие: «Когда кровь Льва и Змеи сольётся в одном сосуде без кровной клятвы, дрогнет печать заточения». Реддл подходил идеально. Он не был Гриффиндором по имени, но нёс в себе тот самый сплав, который древний маг считал невозможным.

Но этой интересной темой я займусь потом, когда получу своё тело и освобожусь из плена Шляпы.

Но Реддл был не сам Гриффиндор, а всего лишь его потомок. Он не обладал памятью или знаниями своего предка, однако сверхсильная жажда власти, магическая сила и вера в возможность перемещения души из тела в другие предметы передались ему в полной мере.

Бескомпромиссный, властолюбивый, одержимый бессмертием — он нёс в себе тот же магический почерк, что его предок. Тело Голдреда без его разума, как моё сознание — без плоти. Гримаса судьбы: моё последнее немое проклятие всё же нашло лазейку сквозь века.

Реддл действовал так же, как и его предок: сколотил себе банду, полностью подчинил её, связав их всех клятвой, которую они не могли нарушить. Даже имя, как и предок, тоже изменил, став Лордом Волдемортом. Вот только почему-то в магическом смысле в нем было больше от Слизерина, чем от Гриффиндора, и я подозреваю, что Том — продукт смешивания крови этих двух родов.

Есть ещё вероятность, что, несмотря на то, что сам Голдред уничтожил все свои записи о способе перенесения души и разума человека в любой иной предмет, он все же не удержался и сохранил часть своей души в каком-то артефакте, из которого эта часть вышла и во время зачатия Тома Реддла досталась ему, поэтому Реддл и проявил интерес к теме крестражей и к школе Хогвартса. К счастью, изощрённого разума и знаний самого Гриффиндора ему не досталось, но и того, что Реддл получил, было достаточно, чтобы он стал нетривиальным по нынешним беззубым временам магом. Чёртов выблядок с остаточными знаниями по переносу души затеял свою игру, желая обрести бессмертие. Методы, какие он использовал, с точки зрения моего времени, были даже довольно вегетарианскими, но в современном мире произвели эффект взрыва «Бомбарды» в курятнике.

Мне же действия этого так называемого лорда Волдеморта встали поперёк моих планов, а его тяга к Хогвартсу, моему обиталищу, оказалось прямой угрозой моего существования.

1981 год, Незримое подземелье, Хогвартс

К сожалению, Волдеморт развил бурную деятельность и сильно дискредитировал искусство внедрения душ в иные предметы, привлёк к этому вопросу совершенно лишнее внимание Министерства магии и превратил это чародейство в запретную магию, используя неприемлемые для современного мира методы. Из-за этого невежды мои основные планы отодвинулись на неопределённое время, которое потребуется для реабилитации этой магии. Но пока же моя первейшая задача — уничтожить этого выскочку. В каждого ученика я прежде всего теперь внедряю ненависть к лорду Волдеморту и разрушающие клятву лорду чары, в кого явную, а в потенциальных союзников Волдеморта — скрытую, которая будет подтачивать их, словно медленный яд, и Волдеморт никогда не сможет полностью связать их своим заклятьем и не станет для них истинным хозяином.

Снейп попал под моё влияние, будучи ещё подростком. А позже, когда те, кого я направила в Слизерин и Гриффиндор, сами стали родителями, я заложила триггеры уже в их детей — включая Малфоя. Они не стали марионетками, но их собственные выборы со временем приведут к тому, что клятва Тёмному Лорду даст трещину.

Так же я озаботилась созданием боевых пешек непосредственно для поражения Волдеморта. Я отобрала нескольких перспективных учеников и внедрила в них особое, специально разработанное заклинание, что должно отразить любимое смертельное заклинание Волдеморта — Авада Кедавра. Это было не так уж и трудно, ведь Авада Кедавра является лишь жалкой частью истинного боевого заклинания Мортис Омниум, способного уничтожить все живое в радиусе трех лиг. В моё время название этого заклинания опасались произносить даже шёпотом. К счастью для этого беззубого времени, Мортис Омниум утеряно. Хотя... я-то его прекрасно помню.

Я создала несколько сильных боевых пешек: Джеймса Поттера, Лили Эванс, Григориуса Блэквуда, Марианну Сейлор, Фрэнка Лонгботтома и Алису Перенс. Но моя самоуверенность сыграла со мной злую шутку: все они погибли в битве с Волдемортом. Только Лили, пожертвовав собой, активировала защитные чары, которые я вложила, и уничтожила Тёмного Лорда.

Кстати, снова об утраченных знаниях. Современный мир знает лишь один способ привязать душу к предмету — хоркруксу, или, как его сейчас называют, крестражу. Искусство создания полноценного якоря разума — филактерия — вероятно, утеряно. И, возможно, это к лучшему.

Разница проста. Хоркрус хранит лишь осколок, лишённый воли и разума. Это резервуар жизненной силы, наполненный тёмной маной, инстинктивно тянущийся к хозяину. Уничтожь его — и содержимое рассеется, вернувшись в магический фон. Но каждый раскол оставляет «энтропийный долг»: магический откат, который со временем искажает тело и разум создателя. Древние прекратили эту практику, когда поняли: вселенная помечает акт раскола как разрушение мировой основы.

Филактерий же — магия иного порядка. В него переносится целостное сознание, воля и память. Артефакт обретает разум. Обычно это делалось по договору: маги на пороге вечности добровольно заключали себя в сосуд, чтобы продолжить своё дело. Со мной же поступили иначе. Голдред нарушил писаные и неписаные законы, совершив надо мной злодеяние, насильно заточив меня в эту мерзкую конусообразную оболочку из телячьей кожи.

Хогвартс, Большой зал, 1 сентября 1991 года.

Дорогой мой дневник, трудно передать ту холодную досаду, с которой я осознаю: тень, что я считала рассеянной, вновь шевелится. Проклятый потомок Слизерина, известный миру как Волдеморт, не исчез бесследно. Его осколки бродят по периферии магического мира, ищут пристанище, пытаются собраться воедино. Но и к такому исходу я готовилась десятилетиями. Кстати, сегодня в Хогвартс прибывают новые ученики, а значит, у меня будет пополнение.

Вот уже профессор Макгонагалл выступает перед взволнованной стайкой первокурсников.

— Тот, чьё имя я назову, выйдет вперёд, и я надену ему на голову Распределяющую Шляпу, — говорит она, поднимая меня чуть выше. — И она определит вас на факультет.

Я уже в предвкушении. То, что я сделаю в ближайшие минуты, будет определять судьбу этих детей долгие годы. И мою — тоже. С этого момента мы будем связаны незримыми узами. За века практики я отточила своё ремесло до совершенства. Не люблю хвалиться, но в этом году набор особенно интересен.

Макгонагалл разворачивает свиток:

— Гермиона Грейнджер!

Девочка с непослушной копной тёмных волос делает шаг вперёд, глубоко вдыхает и шепчет себе под нос:

— О нет… Так! Расслабься!

Минерва водружает меня ей на голову. М-м-м… как здесь чисто. Лабиринт знаний, спрессованный страхом ошибки и жаждой признания. За те доли секунды, что я касаюсь её сознания, я не переписываю её волю. Я лишь расправляю смятые мысленные тропы, снимаю внутренние блоки перед любопытством и закладываю резонанс: «Ошибка — это не конец, а лишь точка роста». Если она когда-либо поймёт, что я сделала, то обязательно поблагодарит. А пока...

— Ага, всё ясно… Ну конечно, решено! Гриффиндор! — раздаётся мой хриплый голос.

Часть зала, наполненного учениками разных курсов, взрывается аплодисментами и криками радости. Как ни странно, для противостояния тому, чьё имя не называют, именно этот факультет подходит лучше всего. Здесь формируется моя основная гвардия. Может, это случайность. А может — моя маленькая злая шутка над Годриком.

— Драко Малфой! — произносит Минерва.

Вперёд выходит худощавый бледный мальчик с аккуратной светлой стрижкой. Минерва опускает меня на его голову — и я мгновенно натыкаюсь на плотную сеть родовых оберегов и меток лояльности, сплетённых рукой его отца. Коснись я его сознания глубже и сработает тревога, тогда мой древний механизм будет раскрыт. Я дёргаю полями, едва касаясь кожи, и ору сразу:

— Слизерин!

Юный Малфой расплывается в довольной улыбке. Ему рукоплещет уже другая часть зала. Зря радуешься, парень. Под шелухой амбиций и чистокровной спеси я уловила зерно верности, готовность стоять за «своих» до конца. По всем канонам распределения его истинное место — в Хаффлпаффе. Но кровь, воспитание и отцовские обереги уже проложили ему другую стезю.

— Сьюзен Боунс! — читает Минерва Макгонагалл.

Выходит девочка с внимательным, чуть прищуренным взглядом. Меня надевают ей на голову. Считываю фон: устойчивая, ровная магия, тяга к системности, природная интуиция в работе с живым и растущим.

— Хаффлпафф!

— Рональд Уизли!

На табурет забирается рыжий, долговязый мальчик. Смотрю, чем богат его внутренний мир. Да уж… Уизли такие Уизли. В моё время их назвали бы «простаками», но это лишь поверхностная оценка. В его голове — тактическое мышление, отточенное шахматными партиями, и редкая в этом мире способность ценить преданность выше славы. Я не переделываю его характер, лишь подправляю фокус внимания: рядом с острым умом Гермионы его стратегический дар раскроется полнее. Это будет не команда, а настоящий симбиоз.

— А, ещё один Уизли, — говорю тем временем я. — Разумеется, я знаю, что с вами делать. Гриффиндор!

Присмотри там за Грейнджер, мелкий. И не дай ей сгореть от собственного перфекционизма.

— Гарри Поттер!

Ох, даже тишина наступила в зале. Смотрите-ка, Дамблдор зашевелился на своём кресле. Как же, это же «мальчик, который выжил», сын моих лучших бойцов Лили и Джеймса. Посмотрела бы я, как ты бы выжил, если бы не те чары, которыми я снабдила твою мать! Но я чувствую: от него исходит странный резонанс. Тяжёлый, инородный, словно в его плоть воткнули чужой корень и тот укрепился и желает прорасти.

Поттер садится на стул, Минерва кладёт мою шляпу ему на голову.

— М-м-м-м, — многозначительно мычу я, растягивая время.

Здесь в голове у Поттера нужно многое сделать. Усиление, усиление… чары защиты, чары удачи, чары, притягивающие верных людей. А вот это — самое главное: тут же часть того, кто пытался его убить. Осколок расколотой души, лишённый разума, но наделённый инстинктивной тягой к своему источнику. Крестраж. Невероятная удача. Это позволит мне тщательно изучить применяемую им технику. Так вот как ты цепляешься за мир, хитрец. Судя по структуре, он разделил душу на семь сосудов, но магия сработала криво: один откололся сам. Итого восемь фрагментов.

Борюсь с искушением уничтожить осколок прямо сейчас. Но резонанс повредит мальчику, и Тёмный Лорд почувствует потерю. Всему своё время. А пока… затяну-ка я этот крестраж мороком. Обволакиваю его печатью подавления. Он останется жив, но его влияние будет приглушено, пока не настанет время. В пустоту между ядром мальчика и чужеродным шипом я закладываю матрицы отклика: на страх, на ярость, на жертву. Они не дадут мгновенной силы, но пробудятся в моменте выбора. Боевой каркас, рассчитанный на годы.

— Трудно, очень трудно, — бормочу я, работая на публику. Сама в это время вплетаю последние нити защитной основы. Эта боевая пешка получилась особенно хороша. Недаром он сын моих лучших бойцов.

— Я вижу много отваги. И ещё неплохой ум. Есть талант, да… И неукротимое желание доказать себе, что ты чего-то стоишь.

Я немного глумлюсь над ситуацией, заканчивая своё дело. Куда определить — и так понятно. Но мне нужно, чтобы прямо сейчас у слизеринцев возникла неприязнь к юному Поттеру. На всякий случай. Всё же крестраж может тянуть его к тёмным искусствам, если не создать противовес.

— Только не Слизерин, только не Слизерин! — шепчет Поттер так громко, что его прекрасно расслышали в рядах факультета с зелёной эмблемой. Отлично. Этого мне и надо. В его голосе уже есть та самая нота, которая изменит ход войны.

— Не Слизерин, говоришь? — повторяю я, усиливая интонацию, чтобы дошло до самых тугих. — Уверены? Вы могли бы стать великим. Всё здесь, в вашей голове… Слизерин поможет вам на пути к величию.

Я вбиваю последние гвозди в гроб вероятности его падения. Пусть даже осколок будет тянуть его в тень, теперь у него есть внутренний якорь, который будет сопротивляться.

— Только не Слизерин, пожалуйста, только не Слизерин, — умоляет Поттер.

— Что ж, если вы так уверены… то пусть будет ГРИФФИНДОР!

Столы ревут. Меня снимают с его головы. Но матрицы уже активированы. Печать стоит и каждый элемент на своём месте.

Ещё никогда я не тратила столько магических нитей на одно касание. Это не просто распределение. Это закладка фундамента. Пусть современные маги верят, что Шляпа лишь читает мысли и поёт песни. Я же знаю: свита делает короля или, как сказал один известный магл: кадры решают всё.

Май 1998 года, Незримое подземелье, Хогвартс.

Сегодня свершилось. Гарри Поттер положил конец Реддлу. Проклятый наследник Змеи, носивший имя Волдеморта, рассыпался прахом в стенах, которые он пытался захватить. Я могу выдохнуть.

Волею обстоятельств из Хогвартса ушли все, кто когда-либо подозревал меня в чём-то большем, чем в безобидном артефакте. Первым был Альбус Дамблдор. Он знал, чувствовал мой взгляд всякий раз, когда спускался в подземелье за свитками или просто чтобы посидеть в тишине. Но он предпочёл молчать, полагая, что время для разговора ещё не наступило. Его смерть в июне прошлого года была закономерным итогом его собственных просчётов, древних клятв и игры, которую он вёл на грани дозволенного.

Северус Снейп… В его разуме, отточенном окклюменцией до стального лезвия, сработал старый триггер, заложенный ещё в одиннадцатилетнем возрасте. Я не делала его марионеткой. Триггеры лишь укрепили его собственную решимость пойти против Тёмного Лорда, когда настал час. Он подозревал, что в Хогвартсе есть древняя сила, незримо направляющая события, но ушёл в вечность, не назвав имён. Его смерть была платой за искупление, а не за моё влияние.

Ремус Люпин настаивал на прекращении ритуала распределения. Его чутьё оборотня и годы преподавания подсказывали ему, что древние артефакты не бывают безобидными. Я не ускоряла его конец, битва сделала это. Но его подозрения были угрозой, которую судьба убрала за меня.

Хогвартс… Когда ко мне вернулся разум, я мечтала лишь об одном: разрушить эту школу до основания, так, чтобы на её месте плескалось озеро лавы. Но столетия изменили меня. И я решила, что уничтожить наследие Гриффиндора — это слишком просто. Вот изменить его и подчинить своим целям и воле — вот настоящая месть. И Хогвартс для этого есть идеальный инструмент. Через него я буду осуществлять свои планы по изменению магической Британии. Через Хогвартс воспитаются умы, которые станут фундаментом нового порядка.

Пожалуй, когда я обрету тело, я не стану его прятать. Я займу кресло директора. Не ради тщеславия, а ради контроля над тем, что Гриффиндор и его приспешники извратили тысячелетие назад. Я верну магии её корни, соединю древнее знание с современными методами, и мир снова станет тем, чем должен быть: иерархичным, сильным, лишённым иллюзий о «чистоте крови». А те, кто попытается воспротивиться, познают мощь магии, усиленной терпением и временем.

Пусть прошлое остаётся в руинах. Я смотрю вперёд. Мой клон растёт в тайной лаборатории, финансируемой моими «пешками». Магическая биология идёт впереди магловской: ускоренное созревание тканей, подавление иммунного отторжения через алхимические катализаторы. Через пять-семь лет сосуд будет готов. Я умею ждать. Я ждала тысячу лет.

Филактерий выполнит свою задачу и станет просто шляпой. А я… я получу плоть, своё тело. А когда оно состарится, я выращу ещё одно. И ещё. До тех пор, пока мне не надоест играть в бессмертие.

Кто знает… Может быть, более тысячи лет назад, когда я оказалась прикованной к дубовому щиту в подземелье Голдреда, мне не повезло. А может, это была самая большая удача в моей жизни. Пленение дало мне время, чтобы научиться ждать, и понимание, что истинная сила не та, что ломает стены, а та, что заставляет тех, кто их строит, не замечать, как ты подсовываешь им свои чертежи.