Истории Фаэруна (джен)

Посреди залитых солнцем болот, промочив ноги насквозь и замарав подол зелёного платья, девушка упрямо тащила деревянный гроб. Стадо овечек, нашедшие в низине безопасное пристанище от кровожадных гоблинов, подталкивали её ношу, помогая. Рука соскользнула с одной из верёвок, и девушка пошатнулась, едва не упав в топь. Глубоко вздохнув, она смахнула пот со лба и нежно погладила деревянную крышку.

— Видишь, Коннор? — голос девушки прозвучал с лёгким укором. — Сама природа помогает нам, не то что... некоторые.

Овечки заблеяли в подтверждение. Девушка мечтательно улыбнулась, представляя, как снова обнимет любимого, как вновь они будут гулять по окрестностям, пока его глубокий голос будет зачитывать стихи. Всего лишь мысль возвращения мужа к жизни наполняла силой. Пение птиц напоминало девушке о светлых днях вдвоём, овечки о мечте построить ферму, солнечные лучи о прекрасном предложении тётушки. Сделав ещё один глубокий вдох, девушка схватилась за верёвки.

— Когда Этель тебя возродит, обещай мне, что мы уедем. Может, во Врата Балдура? Говорят, там и денег много, и работу каждый найдёт, — тяжело дыша, девушка продолжала болтать с мертвецом за деревянными брусками. — Может, и мои дураки наконец-то мозгами обзаведутся. Вот знаешь, Демир такую речь сказал, что все рыдали. А помогать сестрёнке отказался. А Джоль вовсе трус, сразу побледнел и кричать начал. Дураки, говорю же!

Девушка резко остановилась и, схватившись за большой живот, наклонилась. Она уже привыкла к пинкам в желудок или мочевой пузырь, но сейчас казалось, что ребёнок особенно сильно ударил ножкой, вызывая боль в рёбрах.

— Всё хорошо малыш, всё будет хорошо, — привычно успокаивая себя и ребёнка медленным дыханием, девушка погладила живот, нежно приговаривая, — Мы с папой найдём тебя, когда ты вырастишь. Тётушка сказала, что вырастит тебя могущественным волшебником. Может, даже сильнее того, о котором судачат все вокруг.

Овечки вновь заблеяли, напоминая девушке поспешить. Она открыла глаза и, взявшись за верёвку, продолжила говорить с погибшим мужем, двигая гроб.

— И не смей на меня злится, когда поднимешься. У ребёнка и у нас будет шанс. Да ещё одного родим, не беда. Но сначала ферму построим и вон... овец заведём. Пойдёшь на службу в городскую стражу. А там ой как платят. И латы выдают.

Девушка продолжала говорить с отдышкой, убеждая мёртвое тело в выгоде переезда, ребёнка в лучшей жизни, а себя, утешая мечтами о ясном счастливом будущем. Ещё немного, и воды под ногами стало меньше, трава погуще, птицы запели громче и мелодичнее. Позволив себе последнюю передышку, девушка повернулась.

— А вот и Чайный Домик тётушки, — голубые глаза почти заслезились, когда она смотрела на вершину уютного домика. — Что ж, моя любовь, один рывок и мы будем вместе.

Последние силы девушки ушли с подъёмом гроба к домику на холме. Совсем обессилев, она присела на траву, а овечки потащили гроб к домику, схватившись зубами за верёвки.

— Майрина, дорогуша, ты чегось сейчас-то пришла? — из дверей показалась миловидная тётушка, и, увидев девушку на земле, поспешила к ней, причитая. — Я кому говорила, что тебе ещё месяц-другой ходить? — ворчала тётушка, поднимая Майрину и отряхивая её платье. — Вся травой измазалась! Голубушка, нельзя тебе тяжести таскать, негоже в таком положении!

Усталая девушка виновато улыбнулась, но радость была намного сильнее.

— Не ругайся, тётушка. Я не могла больше ждать! Братья мои, те ещё идиоты и предатели. Хотели меня запереть, а Коннора снова похоронить. Как бы я к тебе потом пришла?

— Невежды, что с них взять? — Этель всплеснула руками в воздухе и внимательно осмотрела девушку. — Силушек-то у тебя совсем не осталась, голубушка. Пойдём-пойдём, — тётушка взяла Майрину под руку и повела в домик. — Повезло тебе, я как раз пирогов из тыквы наготовила. Тебе кушать-то, за двоих надо, а то совсем исхудала.

Девушка облегчённо выдохнула. Тётушка ей нравилась, хоть и пахла противно. Но она единственная поняла, как больно было смотреть на замершее лицо любимого. Единственная, кто выслушал и предложил решение. Единственная, кто ей помогал. Майрина была уверена, что ни друиды, ни братья не помогли бы. Никому не нужна вдова с младенцем. Да и ребёнку будет лучше под заботой у той, кто сведущ в магии, а роды будут проще, если целительница будет рядом.

Тётушка провела Майрину в домик, который внутри казался необычайно просторным и уютным. Пахло свежей выпечкой и травами, в котелке варилось что-то ароматное, заставляя пустой желудок девушки громко заурчать.

— Ну вот, голубушка, сюда садись, — Этель подвела Майрину к заставленному свежими фруктами столу. — Ты погоди немножечко, я пироги тебе подам. Сразу щёчки порозовеют!

Этель поспешила к печи, пока Майрина с удовольствием откусила красное блестящее яблоко. Сочная мякоть хрустела, девушка и не помнила, когда ела такие вкусные яблоки. А через минуту перед ней появился и горячий пирог.

— Спасибо, тётушка, — благодарно улыбнулась девушка и схватилась за вилку.

Прошло не меньше часа, пока Майрина уплетала пирог, съев почти половину. Хотя ребёнок пинался в желудок, словно хотел вытолкнуть лакомство обратно, она продолжала есть. Слишком уж долго ей приходилось делить еду на всю неделю. После прихода краснокожих в Рощу стало совсем худо. Еды хватать перестало, даже орехи становились роскошью.

— Ты кушай-кушай, — тётушка следила за каждым кусочком и подгоняла, стоило Майрине остановиться. — Тебе сил набираться надобно.

Девушка не перечила и продолжала заталкивать еду в рот, хотя уже сильно тошнило, а из глаз полились слёзы. Братья говорили ей, что тётушка не та, кем представляется. Что она болотная карга, что погубит и ребёнка, и Майрину. Тогда она подумала, что, даже если милая старушка окажется ведьмой, это ничего не поменяет. Майрина знала, что и ведьмы, и дьяволы, всегда выполняют договорённости. Да и самой Этель ребёнок был нужен здоровым и живым, она обещала воспитывать и обучать. Лучше пусть вырастит рядом с каргой и станет магом, чем погибнет от голода или чего хуже.

Продолжая убеждать себя, что всё к лучшему, Майрина представляла мужа и их будущую жизнь. Этель исполнит её желание. Значит, нужно только слушаться и делать как сказано. Но последний кусок встал в горле и ощутился сильный пинок в желудок. Девушка едва сдержалась, чтобы не вытошнить всё съеденное. Слёзы полились от боли сильней, руки задрожали.

— Тётушка Этель, ну, пожалуйста. Ещё кусочек и пирог из меня обратно полезет, — взмолилась девушка.

— Не заставляй меня взяться за половник, — строго ответила Этель, отвлекаясь от разбора трав. — Ешь и смотри, чтоб на тарелке ни крошки не осталось! Тебе за двоих кушать надо, вот и ешь.

Всхлипнув, Майрина взялась за вилку, ковыряя аппетитную начинку, что уже вызывала тошноту и отвращение. Слёзы капали на золотистую корочку пирога, желудок и живот болел, но Майрина уговаривала себя проглотить ещё немного. Ей нужно выполнять всё, что сказала Этель, иначе Коннор не вернётся. Она почти поднесла вилку ко рту, но послышался резкий голос тётушки. И совсем не к ней.

— Ах ты наглющая наглюка! — Этель оторвалась от трав и прикрикнула девушку на странного вида. — Очень советую, как следует извиниться передо мной, красавица.

Майрина замерла. В домик пришли какие-то люди, а точнее, эльфы. Все с острыми ушами. И все с оружием. Она осторожно положила вилку и накрыла живот руками.

— Извинений ты от меня не дождёшься, — прошипела эльфийка с тёмной кожей и жутким хмурым лицом.

— Ха! До чего ж языкастых люблю, — тётушка спокойно подошла ближе к незваным гостям. — Я тебя уже почти что собралась за дверь выпинать... но тут подумала, а ведь мы с тобой оч-очень неплохо повеселиться можем!

Желудок скрутило ещё сильнее. Глаза Майрина метались между гостями и тётушкой. Тётушка говорила не с необычной эльфийкой, а с дроу. Ей само́й, и братьям, родители с юных лет твердили одно и то же: «Если увидите эльфа с тёмной кожей, сразу бегите. Дроу никого не пожалеют». Майрина осторожно поднялась со стула, стараясь бегло рассмотреть, куда бежать.

— Боги, даруйте мне терпение, — Этель обернулась к Майрине, заставив её замереть. — Ешь, Майрина! Я не стану повторять!

— У неё нет аппетита, отпусти её, — эльфийка с тёмной кожей снова вмешалась.

— Не суй свой носик в чужой вопрос, лапуля. Не люблю слишком любопытных. Сдаётся мне, у тебя есть проблемы поважнее, — тётушка сменила тон на дружелюбный, тот, что так хорошо запомнила Майрина. — Это ведь ужас до чего неприятно, когда в мозгу головастик плавает, да?

— Тебя это не касается, — огрызнулась дроу.

— Зато касается вас. И на вашем месте я бы очень беспокоилась, — тон Этель был прежним, но она продолжала грозить половником. — Одно могу сказать, ты уже наготове. Превратиться можешь в любой момент. Ну так что, заняться мне вашими головастиками?

Последние слова пугали, отзываясь холодными мурашками по спине. В Роще поговаривали, что заражённые мерзкими личинками гоблины нападают на святилище. А в ночь, когда Майрина утащила гроб с любимым, краснокожие беженцы говорили о каких-то героях, что спасут Рощу. И что среди этих героев была дроу. Но страх всё не позволял Майрине двинуться.

— Обойдёмся без твоей помощи. Отпусти девушку, — леденящим голосом приказала дроу.

— Ха! Желаю удачи. И не волнуйся, цветик... мозгоед из тебя выйдет очень миленький, — тётушка ухмыльнулась, её морщинистые руки сделали странное движение пальцами.

Кожа Майрины засветилась изумрудным свечением с радужным отблеском. Она присмотрелась к рукам, что уже растворялись в воздухе. Но боли не было, только ощущение, словно тело объяло мягкое облако.

— Ну пошли, Майрина. Пора идти, — голос Этель казался далёким, подобно эху в горах.

И всё исчезло.

* * *

Майрина очнулась в полной темноте. Руки нащупали деревянные прутья, под собой и вокруг.

— Тётушка? — слабость давила, голос казался тихим, поглощённым тьмой. — Кто-нибудь?

В ответ отозвалась звенящая тишина и едва уловимое эхо её голоса. Только капли вдали, сырой запах и мрак. Майрина сжалась, прижимая колени к груди, насколько позволял растущий живот.

Прошло около часа, а может, и дольше. Майрина совсем растерялась. Дневной свет не проникал в пещеру, капли падали хаотично, ничего не помогало считать минуты. В глухой тишине прозвучал чей-то смех, показался голос Этель, послышались шаги и крики. Но всё было где-то вдали, совсем не рядом. Майрина ждала, когда тётушка вернётся, когда выпустит, когда объяснит и пообещает, что всё в порядке. И наконец-то что-то изменилось.

Шаги прозвучали ближе. Майрина могла поклясться, что даже слышала громкий звук и крик. Но темнота, с редкими клочками света от цветков, отказывалась являть тех, кто вторгся в жилище Этель. Она вглядывалась в темноту, где метались тени. А некоторые из этих теней, подошли настолько близко, что она смогла их различить в тусклом свете. Две фигуры скользнули куда-то в темноту, а одна с серебряным отблеском подошла совсем близко.

Майрина не смогла сдержать подкативший ком в горле. Ей представилось, что глупые герои помешают сделке. Её желание таяло, почти исполнившись. Она убеждала себя, что всё закончится и Этель вытащит из клетки, поднимет Коннора и уберёт этот чудовищно большой живот. Со слезами она старалась вытолкнуть из себя и сомнения.

— Ах вы гадкие гадёныши! Я научу вас послушанию, — послышался шипящий голос тётушки в темноте.

Совсем рядом, всего в шести шагах по воздуху, наглая дроу тянулась в какому-то сияющему в темноте шару. Майрина не смогла закричать, лишь всхлипнула и наблюдала. К облегчению девушки, карга одурманила их образами из магии. Зажмурившись и читая молитву шёпотом, Майрина надеялась, что тётушка их прогонит. Прошли мгновения, а, возможно, и часы, Майрина не знала. Её молитву прервало такое же радужное изумрудное свечение, как и то, что перенесло девушку в странную клетку. А может, и в безопасное место. Но прутья исчезли, и она оказалась внизу, прямо рядом со своей полнейшей копией. Словно искусный городской художник нарисовал Майрину, а волшебник перенёс это в реальность. Копия её самой выглядела в точности так же.

— Не бейте! Помогите! Не убивайте! — Майрина кричала, срывая голос, махала руками и плакала.

Но её копия делала то же самое. А дроу бежала прямо на неё. Девушка закричала изо всех сил и упала на колени, когда эхом прозвучал крик.

Вмиг всё затихло. Осторожно подняв голову, она увидела, как омерзительное тело впитывалось в землю. Образ миловидной тётушки превратился в ужасающую громадную тушу с острыми костями, что торчали во все стороны, а старушечье лицо обратилось в голову с большим ртом и носом.

— Они убили её… они убили нашу сделку… они убили Коннора… и нас… — едва звучащий шёпот звенел в разуме Майрины.

Образы живого мужа, образы фермы с овечками, образы счастливого будущего, всё разрушала глупая группа героев. Последние куски плоти карги, что обещала исполнить желание тоскующей вдовы, исчезали в земле вместе с надеждой. Гнев и паника захватывали мысли, пирог поднимался всё выше по глотке, ребёнок пинался и крутился. Майрина даже не заметила, как поднялась и как бросилась на ближайшую фигуру глупых героев.

— Вы сволочи! Испортили... вы всё испортили!

— Какая интересная у тебя благодарность! Она тебя буквально заперла в клетке над пропастью! — кричала ей в ответ синеволосая эльфийка.

В этот самый момент Майрина была готова выцарапать глаза эльфийки собственными пальцами. Никто не понимал, что она пережила, и никто не имел права судить её. Гнев в груди разгорался, и Майрина не сдержалась, толкнув эльфийку.

— Вам ещё и спасибо сказать? А по морде получить не хочешь? — толкая эльфийку, Майрина даже не думала о безопасности, она пылала желанием исполнить свою месть, что затмевалась отчаянием. — Этель обещала вернуть моего мужа. Вернуть из мёртвых! А теперь я больше его не увижу, из-за вас!

Лицо любимого исчезало из-за глупых героев. Майрина пыталась ухватиться за него, заставляла себя помнить, надеялась увидеть снова. Слёзы текли всё сильнее. Но гнев и боль продолжали расти, она была готова выхватить чужой меч из ножен, наказать тех, кто забрал у неё будущее.

— Не из-за нас, а из-за карги! Она бы не вернула мужа, ты бы погибла под её заботой! — рядом прозвучал холодный крик дроу, и Майрина едва удержалась, чтобы напасть.

— Ничего бы со мной не случилось. Она бы меня не убила, я ей живая нужна, — Майрина не отступала. — Ещё немного, и родился бы мой ребёнок. И всё это... всё это закончилось бы!

— Ты собиралась обменять вашего ребёнка на мёртвого мужа? — с презрением выплюнула дроу.

Майрина оскалилась. Какое право может быть у дроу на Поверхности? Те, кто убивают своих детей своими же руками. Те, кто уничтожает всё на своём пути. Те, кто поклоняются хищным паукам. Ни дроу со своими больными догмами, ни эльфы с тысячелетней жизнью, не смогут понять простую девушку, что потеряла всё.

— Не смей меня судить! — не сдержавшись, Майрина закричала прямо в серое лицо. — У меня ничего за душой нет. Ребёнок бы рос в лохмотьях. Тётушка Этель обещала, что у ребёнка всё будет хорошо. Она даже обещала научить его магии! Я бы ничего... — голос терял силу с каждым слогом, — такого ему дать не смогла...

— Идиотка... — продолжала насмехаться дроу. — Это тебе Этель так сказала?

— Она сказала, что из меня выйдет плохая мать. Я... — Майрина попыталась объяснить, но холодный взгляд дроу прижимал к земле и заставлял оправдываться, — я думаю, она права. Теперь мне придётся тащить гроб Коннора домой. А то у ребёнка даже могилы отца не будет. — она представила своего ребёнка в обносках, который спрашивает об отце и ком подкатил к горлу, вновь вызывая слёзы. — Надеюсь, вас это радует!

Изо всех сил Майрина оттолкнула дроу и прошла мимо. Она не думала о том, что клинок дроу мог убить её в следующую секунду. Она не верила, что может быть хуже. Надежда найти где-то в этих подземельях то, что прятала от неё Этель, двигала ноги вперёд. Майрина шла, не смотря под ноги, отпихивая колючие ветки сухих деревьев, грубо толкая хлипкую дверь. Мысли крутились вокруг лишь одной фразы Этель. Где-то она должна была хранить то, что могло вернуть Коннора к жизни.

Войдя в душную комнатку, всю усеянную грибами и зельями, Майрина начала в спешке искать то, что может помочь. На одном из столов она увидела странное древко, о котором говорила Этель при обсуждении возрождения Коннора. Не думая, Майрина схватила палку, которая ей показалось нужной, и подбежала к грибному кругу. Однажды она видела, как тётушка исчезла в подобном.

— Жди, любимый. Я иду к тебе, — с последним словом она уверенно шагнула вперёд.

Глухая пещера вмиг обратилась во что-то ужасное. Пахло гнилью и цветущей водой, вместо птиц звучало бульканье, вместо солнечных лучей стелился вонючий туман.

— Ну уж нет. Я подниму тебя, с каргой или без, — сухо прорычала Майрина, заставляя себя идти вперёд.

Мысленно она убеждала себя, что любое болото, любое препятствие, любые глупцы, не остановят. Даже если нужно будет взбираться по гнилым корням и мокрой земле. Ломая ногти и в который раз поскальзываясь на мху, Майрина продолжала упрямо лезть выше. Добравшись до верха холма, она замерла. Перед ней, в густом тумане, показался гроб, в котором похоронили её любимого.

Усталость и боль в руках исчезла, даже тяжесть живота не замечалась. Майрина бросилась к Коннору.

— Сейчас моя любовь, уже скоро… — трясущиеся руки подняли странную ветку к гробу. — Возродись!

Майрина замерла. Ничего не произошло. Ни сразу, ни через минуту. Она пробовала, кричала разные заклинания, но всё, что получалось, это горькие слёзы. Всхлипывая, она дёргала руками и кричала, рыдая и срывая голос.

— Давай, работай!

— Какого чёрта ты делаешь? — синеволосая эльфийка грубо выхватила из рук Майрины древко.

— А ты как думаешь? Я хочу вернуть его! — закричала Майрина, не сдерживая слёз, и взмолилась. — Верни мне Коннора, умоляю...

— Он уже не вернётся к тебе, Майрина, — тон эльфийки прозвучал строго, но быстро сменился мягкостью. — Тебе нужно проститься с мужем и позаботиться о вашем ребёнке.

Лицо любимого, ферма, будущее, счастье, всё исчезало во взгляде эльфийки, к которой Майрина припала на коленях, рыдая и трясущимися руками хватаясь за её ноги. Она часто молилась богам. Часто просила что-то. Но всё, что ей дали боги, это мёртвого мужа и бедное дитя, которое ей не прокормить. Единственное существо, готовое исполнить её желание, мертво. Осталась только глупая эльфийка с деревянным древком в руках. И Майрина начала молится всем, кто может её услышать.

— Как хочешь... — тихо сказала эльфийка и подняла руку с древком, направляя его на гроб.

Майрина задержала дыхание, когда почувствовался кислый запах. Она знала, что за жухлыми деревянными брусками оживает Коннор. Она слышала его голос, ощущала его тепло объятий, вспоминала родной запах. Тело само бросилось к гробу, а глаза в ожидании следили за крышкой, что уже начала отодвигаться. Девушка не дышала, представляя, как обнимет его вновь. Ждала родное лицо с милой и немного нелепой улыбкой, крепкие руки и широкие плечи, которые она так редко обнимала.

Пока из гроба не показалась рука. Не та, которую Майрина помнила. Эта была сухой и морщинистой. Вместо мужа из гроба поднимался сгнивший труп. Клочки родных русых локонов падали вместе с кожей, отрываясь от почерневшего черепа. Вместо лица иссохший лик нежити, в котором роились черви. А вместо глубокого голоса лишь болезненный стон.

— Что ты сделала с Коннором?! — собственный голос показался ей чужим.

— Вот так карга выполняет свои обещания. С чего ты вообще взяла, что она вернёт тебе его в другом виде? — эльфийка указала жезлом на мертвеца, чьи бледные глаза внимательно следили за движениями и, казалось, ждали указаний. — Это твой муж. Ты его хочешь или нет?

Девушка смотрела на оживший труп, находя в нём своего любимого. Его лучшая рубашка, в которой и похоронили. Его искажённое изуродованное лицо. Его сильное тело, что теперь было лишь гнилью с червями. Но блёклые глаза казались Майрине родными и тёплыми.

— Я... я не знаю. Его разум ещё там?

Она смогла заставить себя шагнуть ближе, но тело не подчинялось.

— Но вдруг он ещё там. Если так, я его найду и верну...

Майрина терялась, искала нежный взгляд Коннора в белых глазах мертвеца. Тошнота подкатывала снова, и, проглотив ненавистный пирог, добавила твёрже, вспоминая их последний разговор.

— Коннор говорил, что во Вратах Балдура есть могущественный волшебник. Может, он поможет нам...

Руки эльфийки коснулись плеча Майрины, заставив её вздрогнуть от страха. Но ей лишь вручили странный деревянный сучок, за которым следили белёсые глаза любимого.

— Он будет слушаться жезла. Забери его. Удачи вам с Коннором.

— Ну... в общем, спасибо, — Майрина забрала жезл и родные мёртвые глаза, проследили за ним.

Слёзы накатывали всё сильней, но вместе с отвращением и страхом, Майрина ощутила надежду. После дрожащего вздоха она мысленно проговорила слова матери из далёкого прошлого: «Наш род сильный, даже смерть нам по колено». Кивнув словам давно почившей матери, Майрина направила волшебное древко вперёд.

— Пойдём, любимый. Нам пора.

Тело Коннора двинулось и послушно зашагало в сторону, куда указывало деревянное остриё. Майрина последовала за ним, держа руку с жезлом перед собой, размышляя, что теперь делать. Как выжить и как вернуть мужа. Как найти выход и как не погибнуть. В голове всё витал последний разговор с Коннором, который тогда казался пустой болтовнёй на кухне. Но сейчас Майрине казалось, что Коннор её предупредил и направил. Она нежно подхватила высушенную руку Коннора и потянула вперёд.

— Ничего, любимый. Мы найдём чёртового волшебника в городе и заставим его возродить тебя.

В резном комоде у стены, в одной из тёмных комнат, лежал простой шёлковый платок. Многие годы назад, на одной из ночных ярмарок, его купили у торговца тканями. Спустя часы кропотливой работы небольшой отрезок чёрного шёлка приобрёл роскошный вид. Аккуратный петельный шов и изящная вышивка с посланием дополнялись ароматом парфюма. Хозяин такого платка явно обладал не только аристократичным вкусом и тщательно следил за каждой деталью, но и владел высокими навыками шитья. Но даже став роскошным дополнением к нарядам, его надевали редко. Хотя он был единственным в ящике среди щёток, различной мелочовки и шкатулки с нитками. Когда его всё же выбирали, то повязывали на шее и придирчиво укладывали каждую складку, чтобы ткань красиво играла в свете свечей. Днём платок никогда не надевали, только по ночам. Возможно, чёрный шёлк не подходил солнцу. Однажды его даже забыли на целый год. Ткань покрылась тонким слоем пыли, и хозяину пришлось потратить не один час, чтобы вернуть ему ухоженный вид. Но больше подобного не случалось, и чёрный шёлк почти каждый вечер дополнял расшитые дублеты и кремовые рубашки.

В одну из ночей хозяин привычно повязал платок и направился в город. Обладатель подобного аксессуара из дорогой ткани, которую не каждый мог себе позволить, отлично знал, насколько чистейший шёлк приковывал взгляды. Может, по этой причине, чужие руки почти никогда его не касались. Но одна ночь сильно отличалась от прежних. Всего за несколько часов шёлк покрылся ужасными пятнами, собрал в складках мелкие осколки, насквозь пропах гарью и кислой вонью. Кто-то мог бы выбросить испачканную ткань в тот же момент, но хозяин платка не был таким расточительным, даже если приходилось терпеть неопрятный вид. Вновь вернув ткани блеск и привычный аромат, платок многие дни не покидал шею и не возвращался в резной комод.

* * *

Шёлковая ткань по десятку раз за день поправлялась, укладывалась и приглаживалась. Аристократы, что носили подобные аксессуары, часто придавали мелочам большое значение. Платок не срывали резко даже в гневе, никогда не бросали его пол и всегда прикасались бережно. Но одной ночью с ним обошлись совершенно неподобающе. Чужая рука не просто дотронулась до ткани, а грубо сорвала платок и бросила на землю. Не на отполированный паркет или мебель, а на почву, прикрытую подсохшей травой. Шёлковый платок, о котором заботились получше многих роскошных нарядов во дворцах, оказался забытым куском ткани на поляне. Почти тряпкой, недостойной сохраниться на память или быть перешитой. Хотя хозяин не раз проходил мимо, иногда едва не наступив на платок, его не поднимали и оставили под деревом как ненужный мусор.

Спустя пару недель аромат парфюма выветрился, сменяясь сыростью и землистым запахом. Через месяц белки попытались использовать ткань как тайник для найденных орехов и желудей, но птицы быстро находили заначку. Ещё через месяц, вороний клюв сильно потрепал дорогую ткань, перекинув платок от дерева на лужайку. А потом чья-то клыкастая пасть решила, что шёлковый платок может стать неплохой игрушкой. Но и как игрушку его не забрали, оставив земле под открытым небом. Больше густая листва не уберегала от проливных дождей, позволив шёлку промокать насквозь. Дожди шли всё чаще и прибивали ткань к земле, а ветра заносили пожелтевшей листвой. Чьи-то лапы и копыта вдавливали платок в почву. А после пришли холода, покрывая чёрный шёлк коркой льда. День за днём, ночь за ночью, платок терял свой вид всё больше, и настолько, что уже невозможно было отличить его от голой земли. Множество мрачных дней под свинцовым небом, что роняло на землю редкий мокрый снег, не давали ткани раствориться в почве, сохраняя её в жалком, но постоянном состоянии.

Несмотря на слякоть и наступление холодов, поляна в глубине леса не пустовала. Часто пробегала группа кабанов, что рыли промозглую землю в поисках корешков, иногда даже проходили олени. В один из пасмурных, но спокойных вечеров, маленькая мышка старалась зарыться под мокрый шёлк, спасаясь от сокола. И платок вновь не смог послужить на пользу. Острые когти схватили мышонка и почти зацепили ткань, но грызун так сильно ёрзал, что платок вновь вернулся на землю, едва поднявшись и превратившись в мокрый чёрный комок, он остался на поляне.

* * *

Зима длилась недолго и не мучила земли морозами, но и уступала место весне неохотно. Туманы застилали поляну каждый вечер, разгоняясь лишь к полудню. Но солнце грело всё сильнее. Прошло не меньше полугода с того момента, как платок забыли на полянке. С приходом тёплых ночей ткань привлекла насекомых, что ютились под сырым комком. Иногда проходящие мимо животные принюхивались к платку, словно изучая его историю. Может, они находили богатый аромат парфюма, может гарь злополучной ночи, а может, только землю. Спустя пару недель шёлк наконец-то полностью просох и выделялся чёрным пятнышком на свежей зелени с россыпью крошечных цветков. Дни становились всё теплее, небо реже затмевалось тучами, а грозы не вредили окрепшим росткам.

Постепенно шёлковый платок становился частью маленького мира полянки в лесу. Некогда модный аксессуар, что был так любим хозяином, стал скомканным куском ткани. Через пару лет, а может, и всего через год, платок сольётся с почвой и отдаст себя природе, от которой его когда-то оторвали. Иногда птицы пытались клевать ткань, старались вытащить нитки или унести его. Но прочные швы не позволяли разобрать его для гнёзд, и птицы теряли интерес, возвращаясь к сбору веточек и клочков зимнего подшёрстка. Так, забытый платок снова расправили, но он по-прежнему оставался ненужным. До одной шумной ночи.

Утро того дня началось, как обычно: с громким пением воробьёв, далёкими криками чаек, лаем волков и фырканьем кабанов. Но стоило солнцу скрыться за горизонт, освещая небо оттенками розового и бирюзового, звуки леса сменились шумом. Откуда-то издалека зазвучала музыка. Тёплый ветерок приносил ноты лютни и нежного голоса, иногда прерываясь на звонкий смех. Несколько часов кряду шумная компания веселилась и что-то праздновала, разгоняя животных по лесу. Лишь к полуночи стало тише, и совы начали свою перекличку, а поляна озарилась мелкими яркими точками. Будто спустившиеся с небес звёзды, стайки мотыльков кружили в воздухе, превращая поляну в сцену для сказочного представления. Но волшебных насекомых прогнали шаги и фигуры, заставляя мерцающее облачко разбиться и разлететься в разные стороны. И платок подняли с земли.

Пальцы осторожно расправили ткань, бережно разглаживая затвердевшие складки и смахивая сор. Шёлковый аксессуар вернулся в хозяйские руки. И казалось, он по-прежнему был для него ценным и дорогим. Ткань была аккуратно сложена в пару слоёв, как и раньше, перед рассветом, и сложена в тёмное сухое место. Уже на следующее утро, хозяин принялся возвращать любимому платку надлежащий вид. Шёлк тщательно чистили от грязи и следов копыт, прополаскивали в уксусе и спирте, штопали шёлковыми нитками и даже добавили ещё одну плотную вышивку на тех местах, где птицы оставили дырки. Платок вновь стал драгоценным элементом для роскошных нарядов. Иногда в него закутывали шею, привычно укладывали складки, приглаживая пальцами. Но больше он не был неприкасаемым для других рук, появились ещё одни, что бережно поправляли ткань. Шёлковый платок вновь стал приметным аксессуаром, привлекающим восторженные взгляды, особенно в скромных тавернах. Но теперь он был дополнением не к расшитым блестящими нитками камзолам и элегантным рубашкам, а к бордовой коже брони.

* * *

Спустя года шёлковый платок вновь стал постоянной деталью нарядов. Иногда его оставляли на пару недель в узорчатой шкатулке с подкладкой из красного бархата. Иногда его снова срывали с шеи, но больше не забывали поднять и всегда возвращали на место. Иногда его пачкали кровью и грязью, но всегда очищали и сохраняли дорогой блеск. Иногда ткань впитывала неприятные запахи и дым, но богатый аромат парфюма всегда возвращался. Шёлковый платок любили и ценили, как раньше.

Лишь через многие месяцы про него начали забывать. Он снова остался в шкатулке на целый год. Раз в неделю, а может, и чаще, чужие руки поднимали крышку, брали ткань и прижимались лицом. Но не надевали, только проверяли, добавляли каплю парфюма и прятали обратно. Важная деталь нарядов превратилась в воспоминание, которое берегли и хранили, но не рисковали надеть. Даже когда хозяин платка нашёл его, гладкая ткань не прикоснулась к шее. Он оставался в своей шкатулке в глубине большого сундука с золотыми узорами, храня память о необычной истории куска чёрного шёлка, когда-то выкупленного у торговца за мешочек золотых монет.

В небольшом домике, на севере Высокого Леса, ютилось единственное тепло в сердце леденящей вьюги. Зима в этот год буйствовала несдержанно, заносила тропы беспросветной серостью, стужей забирала осмелившихся выйти наружу. Стены хижины скрипели под напором нестихающих ветров, впуская лишь редкий сквозняк через щели в ставнях. Треск из камина, щедро наполненного толстыми брусками, едва был слышен за воем метели. Под тяжёлыми шерстяными одеялами, просыпаясь, поёжился старик. Его разбудил громкий скрип над одной из опор внутри домика. Морщинистое лицо скривилось холоду, и впалые глаза нехотя открылись, всматриваясь в балку.

— Надобно крышу почистить, — хрипло проворчал старик, поднимаясь с тёплой постели.

Холод заставил его спешно натянуть шерстяную накидку, встречая новый зимний день. Одевшись и заправив большую кровать, старик недовольно начал привычно разминать затёкшие мышцы. С каждым годом простая зарядка казалась всё непосильнее. К восьмому десятку лет, когда-то крепкое тело, сдавалось, позволяя времени вытягивать жизнь по крупицам. Закончив обязательное, но столь надоевшее утреннее мучение, старик направился к главной комнате. На всякий случай он проверил балку, не найдя новых трещин и убедившись в крепости, громко выдохнул.

— Ну что Берта, простроит халупа ещё немного? — спросил старик кого-то, и когда в ответ прозвучал только вой метели, сам же и продолжил. — Неприятно будет, еле же завалит.

Скрежет деревянных половиц проводил старика к очагу у стены. Со стоном наклонившись, руки с лёгкой дрожью подкинули пару дров в камин. И поднявшись с таким же стоном, старик прихватил помятое медное ведро и направился к двери. Ветер с воем заносил в хижину белые хлопья, пока старик спешно поднялся по небольшой лесенке и зачерпнул снег ведром. Вновь заперев себя от враждебной погоды, он поплёлся к очагу. Ведро осталось у огня, а морщинистые руки приступили к любимой части каждого дня. Старик придирчиво принюхивался к железным баночкам, с ритуальным почтением отбирал сушёные травы и ягоды, переносил их на два кусочка старой ткани. Глаза уже не могли похвастаться прежней зоркостью, но руки никогда не подводили, позволяя с точностью весовщика, отвесить нужную граммовку.

На замученном лице расплылась довольная улыбка, пока старик бережно завязывал ткань ниткой в маленькие мешочки. Он гордился своим талантом в заваривании чая, готов был говорить о различных сборах часами и даже в таком возрасте, мог определить каждую травинку только по запаху. Дождавшись, пока снег в ведре растопится, старик перелил талую воду в почерневший чайник и подвесил над огнём.

— Ну вот, немного шиповника, имбирная крошка и зверобой… как раз для таких холодищ.

Пока вода закипала, старик достал из деревянного ящика у самой замёрзшей стены сухари, горсть изюма и кусочки вяленого мяса. Собирая на небольшом столике в центре комнаты, подготовив тарелки и чашки с мешочками, он положил на столешницу сложенный затёртый пергамент и уголёк. Брёвна зашипели от капель крутого кипятка, заставив старика поспешить. Сняв чайник с петель и разлив воду по чашкам, он, кряхтя, сел за стол. Скромная еда на тарелках была аккуратно разложена, пар от чая поднимался из кружек, а старик разложил пергамент и небольшое письмо. Прищурившись, он вчитывался в крупный почерк и, расстроенно вздохнув, взялся за уголёк. Дрожащие пальцы отмечали чёрными точками на выцветшей карте, и старик отпил чая.

— Плохой год выдался. Пишут, что ещё два каравана пострадали от лютоволков. Видать померли все зверьки и стая подходит к поселениям, — проговорил он кому-то. — Идти надо до тракта. Настойки ещё много, должно хоть на время отпугнуть. Авось и выберут другую тропу, — старик проследил пальцем по карте, соединяя точки, и тонкой линией отметил обширную область. — Смотри, вот здесь как раз напали на прошлой неделе, а вот тут на днях. Значит, мне сюда вот идти нужно. Успеть бы до ночи.

Старику по-прежнему отвечал лишь ветер да скрип.

— Но сначала крыша. Помню-помню, — проворчал он кому-то и принялся за завтрак.

* * *

Морозный полдень встретил старика стужей, проникая сквозь толстые одежды и шкуры. Колени ныли от холода, спина хрустела громче снега под ногами, борода и усы заледенели. Но старик продолжал сбивать белую шапку с крыши длинной палкой. Маленькие лавины скатывались нехотя с кусков сланца, создавая у боковой стены высокие горки. Убедившись, что ещё на десяток часов можно не переживать за крышу, старик направился за домик к небольшому хлеву. За тяжёлой дверью его встретило блеяние маленького стада. Горные козлы и овечки подскочили к старику, тыкаясь мордами ему в живот.

— Ну что вы тут? Как дела ваши? — спрашивал старик, осматривая животину.

Проверив, что густой кучерявый мех не даст овечкам замёрзнуть, а козлы недовольны лишь запертым хлевом, старик открыл клетку и насадил на вилы сено.

— Вы главное всё сразу не сожрите, а то до весны на всех не хватит, — пригрозил старик и особенно молодому козлу, что всё упрямо пытался отстоять побольше сена себе. — А ты так вообще поумерь свои аппетиты, а то заколю, — молодой козёл смотрел с вызовом и уже готовился бежать на него, но старик направил вилы на него, ограждая от остальных и устало проговорил. — Эх, был бы я друидом каким-нибудь, объяснил бы тебе, что и как.

Дождавшись, пока стадо поест, старик убрал вилы на место, но клетку с запасами в этот день не запер, а лишь закрыл дверцу. Он с грустью смотрел на свою скотину, что хоть немного разбавляла одинокие будни в глуши. У него оставалась лишь одно противное дело. Пока молодой козёл рылся мордой в сене, старик присел на старое ведро с миской в руках. Скотина слегка встрепенулась, и почувствовался резкий запах, за которым послышалось и журчание. Морщась и зажимая нос, старик наполнил миску козлиной мочой и направился наружу. Выходя из хлева и последний раз оглянувшись, он отдал старой козе наставление.

— Зоюшка, пока меня не будет, ты за главную остаёшься. Отдёргивай молодого дурака и следи тут за всеми. А ежели я вернусь, то тебе будет вкуснятина.

Старая овечка заблеяла, словно отчитываясь. Старику всегда казалась, что в этих необычных зрачках, он видел разумность. Даже звериную мудрость. А в последние годы ему чудилось, что только овечка по имени Зоя понимает его. Тот же усталый блёклый взгляд, который старик видел в отражении.

Вернувшись в дом, старик отставил вонючую миску и, отмыв руки в холодной воде из корыта, заглянул в кладовую. Среди пыльных бутылок и корзин он достал глиняный кувшинчик с запечатанным горлышком. Расковыряв воск и подготовив пробку из сучков, он перелил козлиную мочу в кувшин. Запах стал ещё хуже. Скромное помещение заполнилось смесью козлиной мочи, застоявшейся браги и яблочного уксуса. Ветер засвистел громче сквозь старые щели.

— Ну не ругайся, чего ты, — проворчал старик в тишине. — Это всё для дела нужно. Чем противнее, тем лучше.

Закупорив кувшин с вонючей смесью, старик принялся одеваться. Шкуры и шерстяные платки подвязались кожаным ремнём с ножнами. Спрятав пару кинжалов и закрепив кувшин ремешками к поясу, он вытащил из угла большую палку из кучи лопат и вил.

— Ну всё, Берта, пошёл я. Жди к вечеру. Ну или просто жди, — рука в грубой перчатке коснулась подлокотника резного кресла.

Под большим портретом красивой женщины почтенных годов с розовыми щеками и озорной улыбкой, сидел скелет. Кости подвязанные тонкими верёвками, череп в расшитом платке, и сено, наполнявшее цветастое платье, покрылись тонким слоем пыли. Прощаясь, старик нежно прикоснулся к костлявой кисти, словно это был вовсе не скелет, а та самая дама с портрета.

Дверь со скрипом отворилась, и старик вышел навстречу метелям. Плотно закрыв её с внешней стороны и для верности, прижав её камнем, он оглядел свои скромные угодья и направился в путь.

* * *

Лес становился всё гуще, помогая скрыться от вьюги хоть немного. Борода и усы покрылись льдом, превращая старого лесничего в подобие арктических дварфов. Усталые ноги ступали осторожно, проверяя снег, а руки крепко опирались на длинную палку. Метель не пропускала солнечных лучей, превращая день в затянувшиеся сумерки. Проходя мимо знакомых могучих деревьев с насечками, старик приблизился к тракту. Если бы не десятилетия в этих краях с молодых лет, он бы и не распознал в сером поле широкую дорогу. Снег занёс тракт по колено, а едва различимые следы повозок теперь казались лишь пригорками, что нарисовал ветер.

Считая шаги от высокого дуба, старик шёл вдоль скрывшейся дороги. Один десяток, два десятка, три десятка. На седьмом десятке он остановился и потянулся к поясу под медвежьей шкурой.

— Что ж, — проворчал старик, откупоривая кувшин с вонючей настойкой, — давайте боги да духи могучего леса, уж подсобите.

Пахучая жидкость полилась на ствол ближайшего дуба. Настойка подмёрзла, став тягучей, но всё же оставляла метки на коре. Старик поливал деревья вдоль тракта, постоянно взвешивая кувшин в руке и рассчитывая остаток вонючей жижи. Измученные кости двигались медленно, отдаваясь ноющей болью в мышцах и суставах, но он методично продолжал свою работу, шепча под нос семейную молитву. Слова терялись в свисте ветра между стволов, унося их в темноту.

Последние капли старик выплеснул прямо на дорогу. Не меньше полторы сотни метров тракта, даже сквозь мороз, пахли похуже самого забитого хлева с разлитым элем. Старик спрятал пустой кувшин и осмотрев дорогу, протяжно выдохнул. Сумерки стали гуще, а слепые глаза и не заметили. Тёмные стволы терялись в наступающем мраке. Схватив палку, старик направился через широкий тракт, ворча из-за промокших ботинок и совсем заледеневших рук.

— Негоже мне так подохнуть, — подбадривал себя старик, ступая по глубокому снегу, пока встречный порыв ветра едва не отбросил его назад. — Вот вернусь, поболтаю с Бертой напоследок, вот тогда и заберёте.

Идти становилось всё трудней, а метель и вовсе разгневалась. Старик шёл медленно, сгорбившись, опираясь на палку и продолжая молитву под нос. Добравшись до второй стороны тракта, стало ясно, что деревья теперь не укроют. Лес трещал, нагруженные серыми шапками ветви ломались, вьюга забирала всё больше. Холодное полотно, закрывавшее корни и камни, насмешливо поблёскивало. Когда-то в молодости, старик находил такие картины прекрасными и завораживающими. Но теперь он даже не поднимал головы. Тогда в жилах молодого лесничего текла горячая кровь, он мог преодолеть огромные расстояния, лишь бы принести своей жене-хохотушке редкостные вещицы и пёстрые ткани. Воспоминания далёкого прошлого захватывали усталый разум старика. На мгновение ему даже показалось, что он слышит родной смех в ветре, а его любимая Берта уже отворяет дверь домика, подзывая. Приятная иллюзия, что подарил разум, потянула старика вперёд и послышался хруст.

Берта и дом исчезли, а вместо смеха ветер завыл громче. Ногу пронзила острая боль, и стало чуть теплее. Всего на секунду. Старик попытался подтянуть её, но что-то крепко держало лодыжку. То ли толстые корни дерева, то ли ямка, не отпускали. С кряхтением присев, он облокотился больной спиной к дереву и поднял голову. Широкие заснеженные лапы едва различались с земли, позволяя лишь немного разглядеть чёрное небо. Старик вздохнул.

— Что ж ты поспешила? — обратился он к метели. — Дала бы старику помереть спокойно... у очага.

Метель не ответила. Старик сжался и закрыл глаза. Он вспоминал солнечные дни, когда они с женой ходили за грибами. Как едва обвенчавшись, они перебрались из деревни в старый семейный домик. Хотя Берте жутко нравилось сплетничать с деревенскими девицами, танцевать у костра и болтать днями напролёт, она согласилась жить с ним в глуши. Лишь бы любимый смог продолжить семейное дело лесничих. Берта не уставала твердить ему, что она счастлива так жить. Каждый день баловала хрустящим хлебом, вязала самые тёплые носки, наполняла скромную хижину уютом. Старик скучал по её смеху и по тому, как она нежно называла его своим ворчуном. Он печально улыбнулся её голосу из воспоминаний.

— Ну всё, забирай меня давай. Отпусти меня к ней. Устал я ждать встречи, — тихо вымолвил старик со стоном.

Нога уже не болела, холод поднимался по телу, вьюга убаюкивала. Старик не открывал глаз засыпая. Ему хотелось поскорее проснуться от ароматного запаха и тихой песни Берты. Ему всегда казалось, что в этой невысокой, но очень бойкой женщине скрывался какой-то волшебный источник сил и тепла. Она редко грустила, разбавляла его хмурость смехом, не обижалось на противный характер, только подшучивала. В тот день, когда он неловко и краснея предложил выйти за него, Берта сияла. Старик помнил, как подарил ей браслет от почившей матери в знак любви, как на следующий же день она принесла ему расшитое одеяло с милейшей вышивкой «Марин и Берта». Всю будущую неделю, пока в деревне готовилось празднество в честь их свадьбы, он докучал любимую вопросами. Не верил, что весёлая девчонка могла влюбиться в неприметного юношу с тяжёлым взглядом. Но Берта тепло смеялась и целовала, напоминала, что стоило ей увидеть его за игрой на свирели, больше она не смогла взглянуть на кого-то другого.

Так, они и проводили дни в своём маленьком мире на севере Высокого Леса. Он играл мелодии, Берта пела, пританцовывая. Хотя судьба оказалась зла к ним, и детей завести не удалось, они не горевали. Каждый день был наполнен любовью и теплом, звонким смехом и долгими разговорами. Пока с проливным осенним дождём, Берта не оставила его. Она не жаловалась на боли или слабость, мирно уснула в своём кресле и навсегда закрыла глаза. Марин месяцами оплакивал жену. Сначала кричал и сердился, потом молча похоронил её у любимой яблони. И замолк. Казалось, что вместе с её дыханием исчезла вся радость. Первые годы были особенно тяжкими. Марин продолжал следить за скотом и птицами, заваривал чай, как всегда, но каждый уголок напоминал ему о потери. Погрузившись в траур и молчание, он продолжал нести свой долг, дожидаясь старости.

Однажды, проводя еженедельный обход, он пришёл к яблоне. Но на месте пригорка, что давно покрылся цветами, зияла яма. Марин не знал, зачем и кто решил расхитить могилу. Кости Берты были разбросаны, а её шкатулка разломана. Проглотив комок в горле, он молча собрал скелет жены и вернулся в дом. Ему казалось, что так она будет целее. Потратив не одну неделю, ему удалось собрать любимую. Марин одел скелет в одно из самых красивых её платьев, надел расшитый платок и посадил на кресло. С годами он вновь начал слышать её голос. Это спасало от одиночества и тоски, придавало сил дожить отпущенное.

Дыхание становилось всё реже, усталый разум блуждал в памяти, пока рядом не прозвучало рычание.

— Вот и моё время настало, — тихо проворчал старик, не открывая глаз. — Все мы были рождены природой, и все мы послужим ей после смерти.

Рычание приближалось с разных сторон, но Марин не боялся. Самое страшное он уже пережил. И сделав последний вздох, Марин приготовился. Но вместо рвущих клыков и горячего дыхания, он почувствовал другое. Толчок в бок и лёд у губ, а рык сменился скулежом. И наконец-то настала тишина.

В небольшой комнате девушка спешно собирала в корзину разложенные на столе свёртки. Местами на пергаменте проступали восковые пятна, а какие-то были плотно перетянуты верёвкой. Руки то и дело меняли местами свёртки, стараясь уложить их получше и поудобнее. А зелёные глаза сверялись со списком у корзины.

— Лилия, давай скорее, солнце почти встало, — прозвучал немного хриплый голос отца рядом. — Нестор очень просил успеть до подачи завтрака.

— Да-да, я и так спешу, — протараторила девушка, заканчивая собирать корзинку и уже хватаясь за плетёную ручку.

— А ну, постой-ка, — огрубевшая рука остановила её, схватив за локоть.

— Мам, — возмущённо протянула Лилия. — Сами же подгоняете!

— Даже спешка не повод выходить растрёпанной, — строго ответила мать, быстро распустив чёрную косу и заплетая туже.

Лилия надулась, но послушно ждала, вцепившись в корзинку.

— Вот-вот лопнешь, — посмеялся юноша рядом, но смех быстро сменился хрипящим кашлем.

— Лукас, вернись в постель, живо! — с большей строгостью прикрикнула мать, уже подвязывая косу белой лентой.

— Да надоело мне лежать... кхм... сколько можно? — возмутился юноша, сквозь кашель.

— Мама права, — добавила Лилия, наклонившись к брату. — Вот выздоровеешь и будешь со мной бегать. А пока набирайся сил, а то не догонишь, — девушка ласково потрепала юношу за щёку, заставив его проворчать ругательства за улыбкой, что вызвало сердитый взгляд отца.

— Беги уже, — материнская рука похлопала девушку по плечу, и полотенцем стала подгонять юношу в сторону спальни.

Лилия рассмеялась и, помахав на прощание, выбежала на улицу. Корзинка была довольно тяжёлой, но сил хватало, чтобы носиться так хоть весь день, и даже ночь. Она бежала по родным улочкам Нижнего Города к большим воротам. Добравшись до высокой кованой арки, у которой выстроилась стража, она на бегу достала из-за пазухи платья маленький листок.

— Сырная лавка семьи Роминальти. Вот список домов для доставки, — протараторила Лилия, как и каждый день за последний месяц.

Стражники давно запомнили громкую девчонку с корзинкой, но новый указ о закрытии Верхнего Города не допускал вольностей. Проверив список, стражник в блестящих латах со знаменем кулака в огне, отдал листок и крикнул назад, чтобы открыли маленькую дверь сбоку от ворот. Лилия быстро поклонилась и вновь пустилась в бег.

Дома проскальзывали, люди суетились, все куда-то спешили, как и девушка с корзинкой. Она ловко нырнула в толпу, которая собралась вокруг мальчика-глашатая.

— Балдурский Вестник! Свежий выпуск! Когда земли успокоятся?! Когда беженцы уйдут?! Куда исчез герцог Рейвенгард?! Спешите купить!

Кто-то из толпы кричал обвинения в сторону краснокожих и требовал их выгнать из Внешнего Города, кто-то шумно обсуждал участившиеся землетрясения, кто-то покупал газету. Лилия не замечала лиц, торопливо обходила горожан, бросая извинения за случайный толчок. Выбежав из толпы, она резко повернула на широкую улицу и остановилась у витрины, чтобы отдышаться. Заметив утром в списке заказчиков дом Господина Лаур'невила, она едва не завизжала от радости. Хотя старик был не самым приятным богатеем, его дом находился по соседству с магазином роскошных платьев. А милейший дворецкий всегда был вежлив с простушкой из Нижнего Города.

Почти добежав до синих стен дома Лаур'невила, Лилия замерла перед высокой витриной. На бархатной вешалке за стеклом висело изысканное красное платье из струящейся ткани с золотым цветочным узором на кружевах. Оно появилось на витрине неделю назад, привлекая любительниц балов. Но его так и не забрали из-за высокой цены. За такую стоимость можно было купить целый дом в Нижнем Городе, а может, осталось бы ещё и на годовой запас еды на всю семью.

Лилия смотрела в своё отражение, представляя роскошное красное платье на себе. Поставив корзинку рядом, она закрыла глаза и на пару мгновений представила себя в просторном зале на балу. Мечтания о богатой жизни среди наполненных цветами хрустальных ваз и изящных танцев, перенесли дочь владельца сырной лавки на бал.

Она закружилась, представляя себя той стройной дамой с высокой причёской, которую она увидела с подружками, когда в очередной раз они подглядывали за приглашёнными во дворец. После того вечера она засыпала с мечтами о красном платье, о шумных балах, о прекрасном мужчине, который посвятит ей балладу и возьмёт в жены. Матушка её ругала за пустые фантазии, но не из-за строгости, а боясь, что дочь ранит себя несбыточными мечтами. Лилия была юной, но не наивной. Она знала, что такое случается только в сказках. Но сказка могла жить в мыслях Лилии, пока она танцевала у витрины и представляла, что пахнет не сыром, а розами.

Наклон, шаг в сторону, поднять руки и снова закружится. Лилия почти закончила свой танец, когда звучание арфы в мыслях заглушилось гулом. Она резко остановилась, послышались крики стражи. Схватив корзинку и добежав до ближайшей двери, Лилия задержала дыхание и прижалась к косяку. Земля задрожала, дома заскрипели, стёкла в окнах задребезжали. Лилия считала про себя. Всё затихло и успокоилось на двадцати трёх. Она осторожно вышла из-под козырька и поспешила к дому Лаур'невила.

Дверь открыл маленький старичок с жидкой бородой и в белоснежных перчатках.

— Здравствуй, Лилия, — дворецкий вежливо поклонился и протянул руку.

— Здравствуйте, Нестор. Вот мягкий сыр для Господина Лаур'невила, — протараторила Лилия, передавая небольшой свёрток. — Как поживаете?

— Прилично, дорогуша, — улыбнулся дворецкий, меняя сыр на монеты. — Если бы не постоянные землетрясения, было бы получше. Скоро вся посуда побьётся.

— Да и дольше с каждым разом, — согласилась девушка, пряча монеты в скрытом кармане юбки.

— Лилия, поспеши. Страшные убийства прекратились, но на улицах по-прежнему опасно, — поторопил Нестор девушку.

— И вам не хворать, — звонко ответила она с поклоном.

Бросив последний взгляд на витрину с красным платьем, Лилия схватила корзинку и побежала к следующему заказчику по списку от отца.

* * *

Солнце приблизилось к полудню, когда девушка с сырной корзинкой добежала до последнего заказа в списке. Тучная женщина забрала оставшиеся два свёртка. Лилия поклонилась уже закрывающейся двери в задней части двора Цитадели Стражи. Сегодня в казармах было особенно шумно. Раньше её всегда сопровождал один или двое молодых солдат, ведь горожан очень редко пускают к Цитадели. Но сегодня постовые словно её не заметили.

Стараясь отдышаться, она шла по двору, махая пустой корзиной в руке. Но рука остановилась, когда Лилия увидела, как стражу строят у ворот. Задержавшись всего на минуту, она заметила ещё совсем юных солдат. Не меньше четырёх дюжин, стоя на перекличке, кричали о верности долгу, стучали копьями.

— Неужели готовятся к чему-то? — прошептала про себя девушка.

— А ты ещё кто?! — крикнул стражник позади, заставив её вздрогнуть. — Живо вон!

Лилия виновато поклонилась и пустилась прочь за врата Цитадели.

Пробегая по улицам, она опасливо оглядывалась. Суета захватила каждый дом. Рабочие заколачивали окна и двери, глашатаи кричали о какой-то армии во Внешнем Городе, стража бежала к крепости на Змеиной Скале. В груди разгоралась паника, весь город словно и правда готовился к войне. Толпы сменились солдатами. Лилия обходила главные улицы по тропинкам за задними дворами особняков. Толчки земли становились все чаще, гул уже не стихал. Крепко держась за корзинку, она шла к последнему и самому важному дому на сегодня. Звенящие монеты в кармашке, которые она собирала весь день, предназначались для алхимика, крыша чьего дома уже показалась за кроной пышной акации. Ускорив шаг, Лилия перепрыгнула изгородь, оказавшись в маленьком саду, заполненным различными растениями в глиняных горшках.

После очередного землетрясения, которое длилось не меньше тридцати пяти постукиваний пальцем по ладони, Лилия постучалась в дверь. Дверь открылась не сразу, шаги отдавались продолжительным скрипом по деревянному полу.

— О, это ты девчушка, а я-то боялся, что стража. Ты давай заходи, неспокойно снаружи, — седой алхимик завёл Лилию в коридор.

В доме пахло так, будто все аптекарские микстуры вылили в общий котёл. Жмурясь от запаха, она переминалась с ноги на ногу, держа в руках подготовленный мешочек с монетами. Старик поправил толстый монокль и медленно зашагал вглубь дома.

— Мистер Каулцис, пожалуйста, поспешите, — тихо попросила Лилия, нервничая всё сильней с каждым медлительным шагом алхимика.

— Не переживай, дитя, я всё подготовил, — отозвался Каулцис с другой стороны комнаты. — Присядь, пожалуйста. Зелье зельем, но этого недостаточно. Тебе нужно запомнить чёткий порядок в подготовке трав, — старик указал на скамью возле столика. — Садись.

Лилия топнула ногой, но оставила корзинку и подбежала к скамье. Каулцис медленно выкладывал мелкие связки трав на ткань. А её нога всё стучала по половицам, ногти ковыряли пальцы, губы покраснели от покусываний. Алхимик не спешил, раскладывая травы, а потом начал подробно описывать, что, как и когда принимать. Лилия запоминала каждый слог, проговаривая про себя слова. Через мучительно долгие полчаса, Каулцис отдал в руки девушки сложенный пергамент, который она тут же спрятала в бюсте платья, а после передал желанный железный флакончик с особым лечебным зельем. Надёжно сложив травы во внутренний карман платья, она прижала флакон к груди.

— Держи его крепко, не роняй. Чётко следуйте инструкции. Не мешайте травы, строго по минутам заваривайте, — отдавал наставления алхимик, отмечая слова паузами и грозя указательным пальцем с длинным ногтем.

— Я всё поняла, спасибо вам. Мне бежать пора, я могу? — протараторила Лилия, едва удерживая себя на месте.

— Да сохранят вас Боги. Беги, дитя, — кивнул Каулцис.

И Лилия сорвалась с места, вылетев из дома алхимика и совсем забыв про корзинку. Она успела сделать всего три шага, как земля задрожала и Лилия не удержалась на ногах. Землетрясение отбросило её назад, и девушка упала спиной, крепко прижимая обоими руками флакон к груди.

Вокруг всё гудело и скрипело. Звон лат и мечей, топот не меньше сотни ног, крики и плач. Лилия замерла. За те три десятка минут всё изменилось. Её взгляд заметался по сторонам, а плечи задрожали. Перед ногами вонзилось стрела, заставив её вскрикнуть. Тёмная орда из страшных сказок ворвалась в самую защищённую часть города. Стражники бежали на них, не замечая девушку на дороге. Чья-то сильная рука подняла её и откинула назад с криком.

— Не мешайся!

Но тело оцепенело. На широкой улице началась бойня. Гигантские огры раскидывали стражников, словно солдаты были тряпичными куклами. Дубины ломали латы и кости, а зелёные гоблинские волны на омерзительных облезлых медведях, как проклятье, пожирали десятки стражников. Простая девушка видела такое впервые. Перед глазами проносилась её спокойная жизнь, болтовня с подружками, ужины с семьёй, маленькое позолоченное зеркальце бабушки, игра наперегонки с братом.

— Матушка… отец… Лукас… — шептала Лилия дрожащим голосом, пока орда всё приближалась.

Боевые кличи, звон металла, взрывы и гул. Богатая улица так быстро превратилось в кровавое поле боя. Роскошные особняки обрушились, гоблины бросались какими-то горящими бутылками, с вершины волшебной башни летели магические шары. Всё сияло и пылало, люди кричали, где-то плакал ребёнок. Прямо как маленький Лукас со взъерошенными волосами, когда пугался сказок.

— Лукас… Лукас! — из горла Лилии вырвался крик, позволяя оцепеневшему телу ожить.

Поднявшись с земли и спотыкаясь, она побежала к двери алхимика, но в дерево воткнулись стрелы. Лилия чудом увернулась и рванула за дом. Платье цеплялось за шипы на кустах, она держала зелье у сердца, прыгала через ограды, бежала прочь. Глаза не задерживались на одном месте ни на мгновение, пока ноги несли её всё дальше и дальше. Крики и гул не прекращались, казалось, что земля вот-вот треснет под ногами. Лилия продолжала бежать. Она не замечала ни падающих рядом обваленных стен, ни горящих стрел, ни гигантской тени, накрывшей город.

Но удача не могла оберегать её вечно. Последний рывок через наполненную чудовищами улицу, не удался. Девушку сбило что-то громадное. Лилия отлетела к стене, прямо на острые камни. Перед глазами всё поплыло, боль отзывалась каждому удару сердца. Лёжа в пыли на камнях, она видела, как один из стражников закричал и, упав на колени, начал раздирать собственную кожу. Из глубоких царапин на лице от острых латных перчаток прорезались щупальца. Его тело ломало, пока последние крики с хрипом растворились в шуме боя. Человеческая кожа лопнула, являя когтистые лапы, череп раскололся, показывая слизистый продолговатый мозг. Лилии казалось, что время замедлилось, глаза наполнились слезами. Страшное существо, что разорвало тело стражника, шевелило щупальцами и, подняв когтистую лапу, перевела оранжевые яркие глаза на девушку. И что-то коснулось сознания. Нечто жуткое, властное и бесконечно опасное.

— Прости меня… Лукас… — прошептала Лилия, сильнее сжимая флакон с зельем.

— Посмотри сюда, тварь! — послышался мужской голос, который отвлёк существо, и в следующий миг, чудовище отбросилось чёрным искрящимся лучом.

Лилия едва дышала, но чья-то рука легла ей на спину, и почувствовалось тепло. Женщина с седыми волосами всего лишь прикосновением, снимала давящую боль и возвращала силы в искалеченное тело. Словно поцелуй матери на синяке в детстве.

— Беги в укрытие! Живо! — строго прикрикнула женщина и сразу отошла.

Благодарность беззвучно слетела с окровавленных губ Лилии. Женщина, спасшая ей жизнь, в прыжке превратилась в чёрную большую кошку и унеслась вперёд.

— Беги. Лукас. Зелье! — протараторила под нос девушка поднимаясь.

Силы вернулись, словно она не бегала весь день и не была ранена. Сжав флакон крепче, Лилия вновь побежала. Она сторонилась центральных улиц и особенно стражников. По витиеватым улочкам среди огня и камней, она неслась не оглядываясь. Граница Верхнего Города уже была близко. Всего два поворота и она будет ближе к дому.

Лилия пряталась за особняками, повторяла про себя одни и те же слова, как молитву: «Беги. Лукас. Зелье». Взрывы и гул не прекращались, становились громче. Страшная сила разрушала город, что-то пульсировало под землёй, солнце затмевалось дымом. Оставался последний поворот. Лилия выглянула за угол и, увидев пустую улочку, бросилась вперёд. Ей кричали голоса откуда-то со стороны. Но она не останавливалась, словно стоит переступить за арку, и кошмар закончится. Но вместо спасения её встретила яркая вспышка.

* * *

Веки казались тяжёлыми, почти неподъёмными. Кожу покалывало, словно в неё воткнули сотни острых игл. Тело ныло, казалось, каждая косточка была чем-то придавлена. Пахло гарью, кислятиной и сожжёнными волосами. Бедро кололи травы во внутреннем кармашке. Рука всё ещё сжимала зелье, и пальцы опасливо двинулись. Но железный бутылёк был цел. Лилия попробовала пошевелить другой рукой и в ладонь воткнулось что-то острое. Боль заставила её открыть глаза.

Яркий свет слепил. Солнечные лучи радугой отражались от разбитого стекла, сверкая и отбрасывая солнечные зайчики на лицо девушки. А на фоне рассветного неба в разбитой витрине развевалось то самое красное платье.

Слабая улыбка окрасила лицо, открывая едва затянувшуюся рану на губах. Она поднялась, не замечая, как осколки вонзаются в кожу. Глаза не отрывались от прекрасного платья. Редкая ткань была порвана, тонкие расшитые ленты сгорели, кружева покрылись чёрным пеплом. Но для Лилии оно оставалось по-прежнему прекрасным. Осторожно сняв платье с расколотого окна, она прижала его к себе и поплелась к дому.

Суеты в городе больше не было. Только стоны и плач. Выжившие в бойне горожане разбирали завалы, вытаскивали погребённых под обрушенными домами. Кто-то скидывал тела страшных существ в кучу, кто-то перевязывал чьи-то раны. Позади раздался знакомый строгий голос. Женщина с седыми волосами раздавала приказы, руководила городской стражей. Лишь кратко обернувшись, Лилия, хромая, поплелась к Нижнему городу.

Собственный шёпот помогал держаться на ногах. Красная опалённая ткань намокала от слёз, рука прижимала флакон, будто пыталась вдавить его в сердце. Каждый шаг становился тяжелее предыдущего, знакомая тротуарная кладка расплывалась. Наконец-то показалась до боли родная калитка дома. Лилия не могла заставить себя поднять голову. Она боялась увидеть на месте кирпичного скромного домика с небольшой лавкой, дыру или руины. Руки дрожали, ноги окаменели, не позволяя сделать шаг.

— Лил… — хриплый голос казался иллюзией, насмешкой безумия, но бледная рука притянула её к себе, а вокруг наконец-то ощутилось домашнее тепло.

Ком в горле сжал горло, и Лилия зарыдала в голос. Матушка снова ворчала, отец гладил по голове, а Лукас крепко обнимал, уткнувшись в сестринское плечо, как в детстве.

Маленькая таверна на тракте Амна жила своей маленькой жизнью. Всего пять человек и хозяйка. Летом постояльцев было немного. Наёмники и приключенцы исчезали на заданиях и предпочитали палатки, работяги приходили ближе к вечеру за холодным элем и грибной похлёбкой. Но утро наступало всегда одинаково. На первом этаже громыхала посуда и пахло свежим хлебом. С заднего двора заносили продукты и чистые простыни из соседней прачечной. Трактирщик будил засидевшихся до утра, а потом натирал бокалы, стойку, столы. Уютная суета начинала новый рабочий день.

Хозяйка проверяла опустевшие комнаты, смахивала пыль, перестилала кровати, проветривала помещения. Знакомый наёмник, что вчера гостил здесь, уехал посреди ночи. Почти сорвался, бросил монеты и исчез за дверями. Хозяйке даже показалось, что он что-то сломал и потому сбежал. Но комната была почти не тронутой, немного помятая постель и недопитая кружка эля.

— Тётя Альма, я закончила!

С криком из ванной комнаты выбежала девочка лет восьми с большими голубыми глазами. Она вытянула маленькие ручки с пустым ведром. Жёлтое платье насквозь промокло спереди, рыжие волосы растрепались, но девочка гордо продолжила.

— Я слила воду, почистила бочку и вылила в трубу! Всё, как ты сказала!

— Умница, Розали. А теперь отнеси ведро в кладовую и беги домой, — с тёплой улыбкой ответила Альма, и девочка, живо кивнув, выбежала из комнаты, заставив кричать ей вслед. — И не забудь взять булки с кухни!

— Хорошо! — донёсся крик уже с первого этажа.

Продолжая приводить комнату в порядок, с лица Альмы не сходила улыбка. Племянница отлично справлялась с порученными заданиями и украшала маленькую жизнь таверны звонким смехом и радостью. Пока хозяйка обдумывала, как перехватить следующий торговый караван, чтобы прикупить Розали новых лент, руки привычно протирали полки небольшого книжного шкафа. Это была единственная комната с книгами, но обычно их никто не трогал. Скучные поэмы, садовые справочники, кулинарные рецепты, сборники сомнительных советов. Книги, когда-то ставленные гостями, теперь пылились на полках. Но сегодня, отчего-то одна тонкая книжка с зелёным корешком была задвинута не полностью. Заправив тряпку за пояс, Альма потянулась к книге, но открыла не сразу, стараясь угадать, что же мог читать одинокий наёмник. Она знала, что ничего, что может молчаливый полуорк посчитать интересным, здесь нет. И не удержала смешок, представив, как суровое лицо краснеет от какой-нибудь романтичной поэмы. С лёгким волнением Альма открыла книгу.

И книга оказалась вовсе не сборником поэм, а чьим-то дневником. Сухие доклады, незнакомые имена, какие-то непонятные знаки, заметки и комментарии. Всё строгим ровным почерком на общем языке. Но через пару страниц почерк сильно меняется, становится размашистый и немного неряшливым. Всё те же доклады и краткие описания.

Альма хотела поставить книгу на место, но любопытство отдёрнуло. С лёгким румянцем женщина спрятала дневник в хозяйственной поясной сумке и поспешила закончить уборку.

* * *

К обеду, когда летняя жара заставила всех спрятаться от солнца и погрузиться в дневной сон, Альма устроилась в дальней прохладной комнате, которая служила ей скромным кабинетом. Быстро посчитав выручку и расходы, она наконец-то нашла время для чтения необычного дневника, вокруг которого крутились все мысли в последние часы.

Открыв книгу, Альма вчитывалась в строки, но интерес быстро угасал в скучных докладах. Казалось, будто она читала простую отчётную книгу, а не личный дневник. Тем более у дневников не бывает двух хозяев. Но в какой-то момент, когда чтение становилось беглым, взгляд зацепил неожиданную деталь в докладе. Альма перечитала размашистые строки под отчётом.

Когда был в Эшпурте, снова встретил того придурка, что держит кузнечную лавку. И угадай где! В подвальном притоне, где гоблины собой торгуют. Бедняга аж язык проглотил, когда меня увидел.

Если заглянешь в его лавку, скажи между делом про «Болонку», уверен, он продаст тебе секиру с огромной скидкой! А с тебя бочка гномьего эля.

Пятнадцатый день закатов.

После сухих докладов и каких-то шифров это показалось ей забавным. Не сдержав смешок при представлении такого борделя, Альма с нетерпением перелистнула страницу и сразу пропустила доклад, вчитываясь в ровный почерк.

Сомневалась, что торгаш так просто согласится на скидку. Но стоило мне упомянуть таинственную «Болонку», и он отдал мне две прекрасных секиры почти даром. Это стоит больше гномьего эля. Через месяц вернусь в Эшпурт, не упусти халявную выпивку.

Пятый день гроз.

Альма улыбнулась записи и поспешила к размашистым строкам под отчётом на соседней странице.

Ещё раз извиняюсь за испорченную причёску. Не ожидал, что фокус выйдет настолько провальным.

Обещаю отплатить недоразумение бутылкой твоего огненного вина. Готовь желудок!

Девятый день таяния снегов.

Следующая запись под строгим докладом стала чуть крупнее.

Серьёзно? Испорченная причёска? Ты мне волосы спалил!

Легко же говорить тому, кто бреет голову. А мне теперь приходится носить неудобные капюшоны.

Три бутылки, не меньше. И я знаю, где вы побывали на прошлой неделе. И ты знаешь, что меня заинтересует. Иначе будешь ходить с каракулями на своей глупой башке.

Двадцать первый день таяния снегов.

Альма не сдержала смех, почти облившись чаем. Кто-то мог бы подумать, что ситуация совсем несмешная, даже ужасная, её так рассмешит. Но за годы работы таверны она насмотрелась многого. Самые нелепые и курьёзные случаи за выпивкой могли устроить драку, но после, и посетители, и работники вспоминали такие истории со смехом. Особенно ей нравились случаи, когда какой-нибудь посетитель, перебрав с выпивкой, решал, что он сможет чем-то удивить. Из-за одной такой попытки, на потолке таверны уже, как год, красуется пятно краски.

Поставив чашку подальше, Альма продолжила следить за жизнью двух наёмников в записях под докладами.

Помнишь нашего колдуна? Так вот, он дело интересное нашёл, как раз рядом со Змеиным Лесом.

Ты как-то упоминала, какую-то таверну в тех местах, где подают лучшие пироги с угрём.

Мы зайдём туда через неделю, приходите.

Вино со мной. Надеюсь на прощение.

Одиннадцатый день цветов.

Вчитываясь в записи, страница за страницей, Альма всерьёз увлеклась перепиской двух наёмников. Она пыталась вспомнить внешность или хотя бы голос посетительницы, что тоже снимала комнату с книгами. Но даже подробные записи в книге постояльцев никак не помогали. Слишком многие скрывали свои лица за грубой тканью, очень редко рассказывали о себе, ещё реже отличались болтливостью. Если полуорк и выделялся, приковывая к себе настороженные взгляды, то на людей не обращали никакого внимания.

Оставив бесполезные поиски незнакомки, сияющие волнительным интересом глаза, вернулись к дневнику. Записи становились все длиннее, а сухие доклады — частью личных посланий. Всё чаще появлялись предложения выпить где-нибудь и договорённости о совместных заказах, и всё чаще встречались шутки, которые Альма совсем не понимала. Дневник больше походил на сборник чьих-то писем, что продолжались годы. К середине книжки записи сильнее веяли теплом и чем-то неуловимым. Особенно милое послание, Альма перечитала несколько раз.

Знаешь, мне запомнился наш последний поход. Никогда бы не подумала, что мне понравится справляться на лодках. И не думала, что варвары умеют терпеливо рыбачить. Я хотела бы повторить это.

Ночью будет особенно красиво. Буду ждать тебя у высокого дуба с корзинкой твоих любимых груш.

Восемнадцатый день листопада.

Альма оторвалась от чтения, взглянув в окно, мечтательно улыбаясь. Она хотела представить себе эту особенную ночь у реки под звёздами. Рисовала в голове яркое небо, две фигуры и корзинку с грушами. Когда-то в молодости ей нравилось ходить в лес. В молодости, где у неё был возлюбленный. Они часами гуляли под шумными кронами, много говорили, наблюдали за птицами. Те десятилетия, Альма бережно хранила в памяти и старалась не тосковать по тому, кто ушёл за лучшей жизнью и не вернулся. Она не знала, удалось ли ему открыть кузницу в Эшпурте, не слышала, жив и здоров ли он. Но хотела верить, что он также вспоминает те годы с теплом и улыбкой.

Смахнув слезу, Альма вернулась к записям в дневнике. Строки ровным почерком наёмницы и размашистые письма наёмника дарили ей утешение. Если уж ей было суждено отпустить того, кому она носила бы груши, то у этой истории могло быть счастливое продолжение. Где-то в душе даже закрался страх. Страх, что она дойдёт до пугающих строк только одним небрежным почерком. С осторожностью Альма перевернула страницу.

Я тебя прошу, нет, я тебя умоляю! Не заходи вглубь Змеиного Леса!

Целой ты мне больше нравишься, чем в мокрых бинтах. В следующий раз за шкирку вытащу.

Даже если будешь ругаться и махать секирой. И запру для верности.

Третий день уктара.

Предчувствие чего-то плохого не подвело Альму. Хотя жизнь наёмников и приключение всегда шла рядом с риском и опасностями, она не могла заглушить переживание. Те записи, которые она посчитала скучными ещё днём, к вечеру превратили очередных постояльцев в добрых знакомых. Чужая история, что разворачивалась на пожелтевшей бумаге неприметной книжки, становилась родной и важной. Рука с небольшой дрожью перелистнула страницу.

Всего-то пара швов и один перелом, не переживай. К тому же сам ведь говорил, что мои шрамы тебе нравятся.

И прости за то, что заставила понервничать. Мы были уверены, что одолеем змея с меньшими потерями.

А Ромулу я подрежу его длинный язык.

Найди меня в таверне «Чешуйчатого зайца» через неделю. У меня хорошие новости.

Девятый день уктара.

Альма облегчённо выдохнула. Если уж проскользнуло подначивание, значит, раны и правда не столь серьёзные. Предвестие хороших новостей особенно подкрепляло веру. Альма задумалась, что же за новости могли ждать полуорка в шумной таверне дальше по тракту. Может, очень дорогой заказ. Может, полезные сведенья, которые безопаснее передать словами. А может, и вовсе какая-нибудь приятная мелочь. Нетерпеливое желание узнать, заставило перелистнуть страницу.

Я не смог сказать этого тебе прямо, хоть и должен был. Ты была так рада самой возможности найти тот редкий меч, что совсем не слушала меня. Я знаю, насколько ты сильная, и верю в вашу победу. Но боюсь не увидеть тебя снова. В той пещере пропали сотни отличных воинов. Надеюсь, вы не станете одними из них.

Жду тебя.

Семнадцатый день уктара.

Ком подкатил к горлу Альмы. Она знала, о какой пещере идёт речь.

Год назад в их таверне останавливалась группа приключенцев, которая праздновала большой заказ. Они выглядели опытными, даже грозными. Выкрикивали тосты за будущую победу, уже делили сокровища, шумели как в последний раз. И это оказался действительно последний раз. Больше группу не видели. А полгода назад в таверну забрёл бард, который сопровождал приключенцев до пещеры. Он потерял глаз и правую кисть, распрощался со своей лютней. Больше он не пел, только пил до беспамятства пока не выгонят. Единственное, что он смог вымолвить, так это тихое прощание со своей группой за тем самым столом, где они праздновали получение заказа.

Слеза упала на пожелтевшую страницу, и Альма перешла к следующей записи под кратким докладом.

Прошёл уже месяц.

На днях вы должны добраться до предгорья, а значит, Ромул изрядно потрепал всем нервы своей болтовнёй.

Надеюсь, ты всё же взяла с собой тот зачарованный браслет. Он подарит тебе удачу.

Жду вестей.

Восемнадцатый день завершения года.

Страницы дневника больше не содержали сухих сводок, никаких шифров или докладов. Только письма без ответа размашистым почерком. Наёмник ждал, считал дни, отмечал путь группы расчётами. Он рассказывал о том, кого встретил, что нашёл, с кем говорил. Каждая запись заканчивалась неизменным предложением над датой: «Жду вестей». Но вестей не было. Больше не было записей ровным строгим почерком.

Альма с дрожью вздохнула. Она старалась сдержать слёзы, но страницы уже намокали. Вместе с наёмником, что не переставал писать послания и надеется на возвращение группы, Альма ждала. Каждая строка теперь казалась единственным, чем жил покинутый наёмник. Его истории исчезали вместе с верой увидеть наёмницу снова. Записи стали короче, а последние кольнули болью в сердце.

Вестра, прошу, вернись.

Останься со мной.

Второй день лета.

С дрожью в теле Альма всхлипнула. Больше записей не было.

Ей потребовалось немало времени, чтобы унять слёзы и оторваться от последних строк. Вечерний ветер словно взвыл в тон её сердцу. Страницы зашелестели, за дверями доносилось веселье и музыка, за окном щебетали птицы, пока последние солнечные лучи скрылись за горизонтом. Кабинет Альмы погружался в сумерки, а она даже не тянулась к свече, тихо оплакивая историю, что закончилась трагедией.

Когда маленькая комнатка совсем погрузилась в темноту, Альма заставила себя закрыть дневник. С нежностью погладив потёртую зелёную обложку и смахнув неизвестно откуда взявшийся лист дуба, она побрела к двери. Вернув книгу на место, Альма погрузилась в работу, стараясь не думать о грустной истории.

* * *

Прошла неделя после того, как Альма нашла дневник. Дни шли как обычно, лето жарило всё сильней, бочки пива быстро опустошались по вечерам. Очередная бочка под лавкой закончилась, и она встала за барную стойку, пока Флинт притащит новую. Громкоголосый дварф хоть и ругался, что приходится по паре бочек менять за вечер, всё же с радостью смотрел на выручку. Лето удалось на славу прибыльным, и Альма даже задумались о ремонте в старых комнатах. Рядом с ней за стойкой сидела Розали с новыми белыми ленточками в волосах и увлечённо рисовала цветы на старом пергаменте.

Гам таверны и работа помогали Альме не думать о дневнике. Она попросила помощницу убираться в комнате с книжным шкафом, и настрого запретила переставлять книги. Кружки на стойке менялись быстро, коробка с монетами пополнялась, а ворчливый Флинт уже вернулся на свой пост. Альма наклонилась к племяннице, разглядывая детский рисунок.

— Уверена, твоя картина будет отлично смотреться в моей комнате. Может, повесим сейчас?

Розали с гордостью протянула рисунок тёте, быстро кивая. Подхватив девочку на руки, она сняла её с высокого барного табурета.

— Пойдём в кровать. Завтра утром, приготовим твоей маме подарок, — Альма взяла девочку за руку и повела к лестнице. — А сегодня я расскажу тебе сказку про дракона.

— Про красного?! — восторженно подпрыгнула Розали. — Хочу, чтобы у него появилась подружка!

Альма рассмеялась такому желанию. Розали с малых лет стала невольным слушателем разговоров в прачечной. А разговоры между прачками часто крутились вокруг романтических баллад и деревенских сплетен, отчего уже к шести годам Розали всем хотела подарить любовь. Даже если это красный дракон на горе. Альма собиралась уже предложить племяннице самой придумать подружку для истории, как двери таверны с грохотом распахнулись.

В зал завалилась большая компания. Они громко смеялись и сразу заняли огромный стол с требованием откупорить лучший эль. И в этой шумной толпе был тот самый полуорк с бритой головой, который держал за руку женщину с большим шрамом на лице.

Со счастливой улыбкой Альма подхватила Розали на руки и заговорщицки прошептала ей на ухо.

— А я уже знаю, какую историю я тебе расскажу.

Шум толпы и смех, восторженные крики и громкие объявления, заводная музыка и хруст волшебных фейерверков. Последняя десятидневка пребывания Цирка Конца Дней, казалось, привлекла всех жителей Глубоководья. Акробаты развлекали посетителей прыжками и полётами над танцорами, что плясали под трель лютни Медраша. И с концом представления позади циркачей вспыхнули разноцветные брызги, вызывая громкие хлопки радостной аудитории. Но стоило артистам поклониться, как толпа разбежалась по цирку. Дети тянули родителей к сцене, где вот-вот начнётся выступление знаменитого клоуна Капли. Влюблённые парочки выстроились в очередь к дриаде, чтобы проверить на прочность свои чувства и получить от Зетхино наставления. Коллекционеры и богачи заполнили мастерскую чудаковатого мефита Костика. Обычно, такие существа, созданные из земли и дикой магии, пугали. Но Костик рьяно привлекал к себе покупателей рассказами о своей жене, созданной из камня его руками. Многие мечтали заполучить собственную статую из рук необычного скульптора, ведь он точно знал, как себя хотят видеть заказчики.

Прозвучали фанфары, и звонкий голос клоуна поздоровался с поклонниками, вызывая крики даже за забором цирка. Огромная очередь толпилась у ворот, умоляла впустить, почти не обращая внимания на громадного вышибалу Фьодора и гуля по имени Бенджи, который проверял каждого по запаху. Рядом с ним эльф по имени Клаус старался отвлечь людей в ожидании, показывая маленькие фокусы и забавляясь сценками с гулем. За этим наблюдала мумия Зара, чей шатёр располагался у входа и яркой вывеской предлагал всем желающим цирковой грим. Посетителей в этой палатке всегда было немного. Перебинтованная нежить настораживала, и мало находилось смельчаков, кто позволил бы мумии прикоснуться к лицу. Но это её не огорчало, Зара продолжала бубнить проходящим мимо приглашения, показывала яркие краски, пританцовывала в такт лютни.

— Не переживай, красавица, — рядом прозвучал тёплый голос полурослицы Зоркой Виолы, когда она ласково погладила руку Зары. — Они просто не знают, что все вывески рисовала именно ты.

Зара счастливо улыбнулась. Хотя окаменевшие мышцы под нарисованным лицом на красных бинтах давно не двигались, в цирке её не боялись и даже понимали. Сама Зара не представляла как, но мычание за закрытыми губами, никак не мешало болтать с остальными в цирке, и она промычала в ответ.

— Вот именно! Надо добавить надпись об этом на вывесках, — подтвердила Виола, и, похлопав Зару по руке, потянула мумию ниже. — И тебе пора бы обновить украшения, — полурослица поправила на голове Зары обруч с яркими камушками и потёрла бинт на том месте, где художница нарисовала правый глаз. — Да и реснички стёрлись. А знаешь, зайди ко мне ночью, кое-что для тебя припасла.

Мумия радостно замахала рукой, изображая, будто хочет высушить слёзы, и промычала благодарность. Виола улыбнулась и направилась к своему шатру по соседству, когда к нему подошли люди. Они о чём-то бурно спорили и уже требовали от гадалки быстрейшего ответа, кто из них прав, а кто должен извиниться. Виола увела ругающихся супругов в шатёр под фиолетовой вывеской «Узнай свою судьбу у Зоркой Виолы». Представляя, какие украшения из своих бесконечных блестящих запасов, в этот раз подарит гадалка когда-то невзрачной мумии, Зара запрыгала от предвкушения ночи, случайно напугав маленького ребёнка поблизости.

* * *

День продолжался сумбурно, толпа покинула цирк уже глубокой ночью. Зара не чувствовала усталости или голода, но с жутким нетерпением ждала окончания дня. Ворота цирка закрылись за последним посетителем. Дварф не хотел покидать шатёр гадалки, и Фьодору пришлось буквально унести его на руках. Зара смеялась про себя, наблюдая, как крепкий поклонник гадалки тщетно ёрзал в лапах багбира и возмущённо ругался. Виола же устало облокотилась на бедро Зары головой, и замучено проныла.

— Представляешь, снова этот балбес четыре часа у меня просидел. И снова о жизни моей расспрашивал. Даже любимый цвет пытался выведать. Вот же надоел!

Зара промычала, потерев плечо Виолы.

— Ой, да брось ты! Очередной пустослов, такие ко мне толпами заваливаются. Нагляделась я на них, — пробурчала полурослица и потянула мумию за руку. — Всё, пошли давай. Время красоты и роскоши, а не обсуждения мужичков!

Виола упёрто тащила за собой Зару, заставляя её наклониться и идти маленькими шажками, чтобы не наступить на неё. Задёрнув пёструю ткань шатра, гадалка усадила Зару на мягкое кресло у столика с хрустальным шаром. Спешно захватив большую шкатулку, которая в маленьких руках походила скорее на сундук, Виола поставила её перед мумией. Как только крышка поднялась, Зара сразу увидела позолоченный гребень. Длинные ногти осторожно подхватили украшение.

— Так и знала, что тебе понравится. Как раз под твоё золотое ожерелье, — прозвучал довольный голос Виолы, и гадалка потёрла ладони перед собой.

Украшение красиво переливалось в свете свечей, но плечи мумии опустились. Грустно промычав, она погладила голову в бинтах.

— Ещё чего! — возмутилась Виола. — Кто-то тонны белющей пудры на своё смуглое лицо вываливает, а ты это считаешь нелепым? Не выдумывай, сейчас всё сделаем.

Виола забрала украшение и, обойдя Зару, начала осторожно перевязывать бинты, тщательно сверяясь, чтобы нарисованное лицо собралось из лоскутков. А после, прочно закрепила гребень за бинтами и поставила перед Зарой маленькое зеркальце.

Прошло много столетий с тех пор, когда на месте окаменевшей серой кожи был виден румянец. Веки и губы давно слиплись, превратив Зару в немую мумию. Только древнее заклинание позволяло ей видеть, хотя некогда прекрасные глаза навсегда закрылись. Длинные ногти погладили щеку, пока Зара любовалась своим отражением. Яркий гребень, как и множество украшений, подаренных щедрой гадалкой, превращал скучную нежить в красавицу.

— Ну вот, другое дело. Ты посмотри, как блестит! Так и знала, что эта блестяшка тебя ждала!

Радостно похлопав в ладошки, Виола достала ещё одно приготовленное украшение. А на протестующее мычание Зары, лишь притворно нахмурилась и прикрепила к бинтам большой золотой цветок.

— А теперь идеально! Глупцы всегда первым делом на внешность смотрят, но и мы тут не примеры высокой морали. Так что будем пользоваться блеском, чтобы к тебе почаще заходили.

Зара смущённо улыбнулась и тихо промычала в ответ.

— Знаю-знаю, красавица. Хоть ты и померла давно, но жить-то продолжаешь. Так что украшай себя и не стесняйся, — наставляла Виола, поглаживая её холодные щёки.

Мумия ещё раз посмотрела в зеркальце и радостно затопав ногами, казалось, завизжала. Зара скучала по своей красоте, но после смерти и возрождения, почти растеряла интерес к внешнему виду. Мадам Лукреция, приютившая мумию в цирке, всегда требовала от своих циркачей быть яркими и красивыми. Но только Виола могла действительно возвращать Заре былое восхищение собой. Она поднялась с кресла и, ещё раз промычав благодарность, направилась к выходу. Но напоследок добавила шутливое поддразнивание, вызвав возмущённое бурчание.

— Опять ты об этом! Чего вы пристали ко мне с этим балбесом? Старая я на свидания ходить, допекли советами.

Посмеиваясь реакции, Зара вернулась в свой шатёр. Первым делом она покрасовалась у зеркала, танцуя и вспоминая живые дни. Час, проведённый за воспоминаниями, погрузил цирк в тишину и сон. Выглянув из шатра, мумия убедилась, что всё тихо, и прихватив краски, выскочила наружу. Всю ночь, до рассвета, Зара добавляла к вывескам маленькую пометку «Нарисовано художницей Зарой. Первый шатёр».

* * *

На следующий день, посетителей прибыло ещё больше. Цирк едва вмещал в себя всех желающих. Утром на общем сборе, Мадам Лукреция приказала впускать побольше и зазывать поактивнее. В последний день работы, цирк должен собрать как можно больше золота.

Гам самого цирка почти перебивался голосами посетителей. Самое яркое представление было заготовлено на вечер в качестве прощания с жителями и гостями Глубоководья. Многочисленные лица менялись с огромной скоростью, циркачи едва успевали перекусить и выдохнуть, лютня не замолкала ни на минуту, и сегодня, шатёр Зары был наполнен желающими нанести на себя грим. Хотя иногда случались неловкие моменты, когда посетители не понимали, о чём мычит мумия, Зара старалась, показывала жестами, сценками, тоном, предметами. Слова благодарности за грим и наполняющийся мешочек монет побуждал Зару радостно подпрыгивать, и она твёрдо решила придумать для Виолы подарок. Совет о надписи на вывесках и прекрасный гребень с цветком работали. А ведь гадалка всего лишь хотела подбодрить мумию. И теперь, благодаря советам Виолы, Зара не успела присесть или помыть кисти, творила на лицах, дарила радость и смех, вместо страха и брезгливости.

К вечеру краски заканчивались, и Заре приходилось импровизировать, придумывать новый грим только из белой и зелёной. Мастерство, что тешило неуспокоенную душу, раскрывалось всё больше. Когда все запасы совсем иссякли, Зара грустно показала пустые банки и поклонилась толпе. Шатёр опустел, и она наконец-то смогла понаблюдать за остальными. Виола гадала быстро, старалась сразу дать ответ, который был нужен приходящим за предзнаменованием, даже если они не хотели его слышать. Кто-то даже разозлился неугодному ответу, но ожидающая очередь не позволила докричать проклятья, отпихивая недовольного назад. Бенджи то и дело прыгал от одного гостя к другому перед воротами цирка, вынюхивая. Клаус всегда твердил, что его дражайший мёртвый друг может учуять недобрые помыслы. Толпа пугалась гуля в клоунском наряде, но не перечила и даже старалась быть вежливой с нежитью.

Зара наблюдала за цирком, радовалась и смеялась, старалась прокричать что-то парочкам, которые со счастливыми улыбками уходили от дриады. А когда по дорожке между шатрами прокатилась огромная головка вонючего сыра, Зара схватилась за живот от смеха. Джин Акаби считал такое превращение невежливых гостей отличным наказанием. Хотя джин сам был обманщиком и, крутя колесо, не позволял гостям выиграть призы, он не признавал обвинений в мухлеже. Стоило кому-то засомневаться в его честности, так сразу звучало заклинание и обвиняющий превращался в вонючий сыр на пару часов. У кого-то это вызывало смех, у кого-то гнев, но никто больше не пытался спорить с горделивым джином.

Цирк хоть ненамного стих после прощального представления. Площадь Глубоководья была настолько яркой, что казалось, осветила не только огромный город, но и прибрежные воды. Посетители остались в таком восторге, что раскупили все в лавке кобольда Поппера. Никто не обращал внимания, что товары в его лавке подозрительны или нечисты, а предприимчивый кобольд продал всё, что нашёл в могилах местного кладбища.

Последним посетителем снова был тот самый дварф. Как и в прошлые дни, он дождался вечера и выкупил последние часы работы гадалки. Заре захотелось подслушать их разговор. За толстой тканью шатра и с шумом вокруг ей не получалось расслышать слова, но смех Виолы звучал часто. Пока упёртого дварфа не унесли за ворота, Зара нетерпеливо ходила по своему шатру. И только когда возмущённые выкрики дварфа удалились от ворот цирка, Зара поспешила к гадалке.

— Ну как твой день? — воодушевлённо спросила Виола, даже не повернув головы, пока накрывала хрустальный шар блестящей тканью, и на довольное мычание добавила. — Я рада, что краски наконец-то закончились. Давно пора было.

Сквозь усталость от длинного дня и гудящую голову от шума, Виола выглядела счастливой. Даже помолодевшей на десяток лет. Глаза полурослицы блестели, подкрашенные губы тянулись в улыбке. А на столе, в простенькой вазе, стояла охапка полевых ромашек. Зара подлетела к столу с громким мычанием и замахала руками над букетом.

— Конечно, он! Кто же ещё будет таскать старой гадалке ромашки? Как влюблённый мальчишка, хотя борода уже вся седая, — отозвалась Виола, и на мычание с упрёком, продолжила. — Глупости бормочешь! Завтра мы будем уже в другом плане, какая встреча? Не стоит мужичек того, чтобы бросать призвание.

Зара начала ругаться, громко мыча и уперев руки в бока.

— Ну и что, что милый букет? Нечего старухам таскать ромашки, нелепо это!

Мумия подошла ближе и продолжала спорить, хотя гадалка уже махала ей в сторону выхода из шатра.

— Да что ты заладила? — не уговаривалась Виола и почти прикрикнула на короткое мычание в ответ. — Сама ты трусиха! Не боюсь я! Просто считаю глупостью.

Полурослица не на шутку разозлилась и начала выталкивать Зару из шатра, пока голос гадалки и мычание мумии превратились в странный спор.

— Не пойду я никуда. Я ни тебя, ни труппу не оставлю! Ты вообще без меня пропадёшь. Ну, конечно, самостоятельная она! А кто боялся даже к людям выйти? А кто сам не догадался привлекать к себе внимание? Всё, проваливай собираться, советчица.

Тяжёлая ткань закрылась за Зарой, пока она продолжала раздражённо мычать, размахивая руками. Ей не нравилось спорить с упрямой гадалкой, которая стала ей родной сестрой за десятилетие. Но и наблюдать, как Зоркая Виола не видела перед собой прекрасного шанса, Зара больше не могла. Та, что всегда заботилась о пугающей мумии, та, что всегда дарила своё тепло каждому в цирке, боялась заглянуть в собственное будущее и принять ухаживания. Нарочито громко топнув ногой, Зара направилась к своему шатру. Но эмоции не позволили ей даже открыть сундук для сбора вещей, и она решила попробовать сделать хоть что-то. Зара зашла к Зетхино, попытавшись убедить дриаду помочь. Дриада лишь загадочно улыбнулась и ответила, что если быть сердцам вместе, то так оно и будет. Зару это совсем не успокоило, и быстрым шагом, она побежала к воротам. Проскользнув между прутьев, Зара кивнула гулю рядом с храпящим Клаусом и направилась по дороге в сторону, где исчезли возмущённые возгласы.

Под уличным фонарём в одиночестве сидела фигура, опустив плечи. Зара подлетела к нему, напугав дварфа до бледного лица. Замерев, он смотрел на мумию и ждал. Размашистыми жестами и указанием на рисунок лица на бинтах, Заре удалось объяснить кто она. И бородатое лицо дружелюбно заулыбалось.

— Точно же! Ты та самая художница Зара, грим в цирке рисуешь!

Зара изобразила облегчение плечами и начала показывать Виолу, двигая руками, словно над шаром. И дождавшись тоскливого взгляда, сразу показала на ворота цирка.

— Не хочет она меня видеть, — грустно отозвался дварф, пока плечи совсем поникли. — Завтра вы исчезните, а она даже прогуляться со мной отказалась. Всю заначку на чёрный день потратил, чтобы с ней подольше побыть, — он поднял глаза и продолжил делиться, находя в молчаливой мумии необходимого слушателя. — Глупо, наверное, в моём возрасте так рассуждать, но как только увидел её, так сердце замерло. Думал, что зайду на минутку, узнаю, как дела в пивоварне пойдут дальше. А в итоге язык проглотил и с трудом заговорил. Может, она меня фокусами своими очаровала? — усмехнулся дварф и сразу же дал себе ответ. — Да и если так, то пусть. Нравится мне ваша гадалка. Уж больно запала в душу эта прекрасная женщина.

Зара наклонилась и, похлопав дварфа по плечу, вновь грозно промычала, указав на ворота.

— Ваш громила рад не будет. Таскает благородных дварфов словно детей! — проворчал он и вновь услышал грозное мычание. — Да как я туда попаду?

Всплеснув руками, Зара прижала тонкий палец к очертаниям нарисованных губ и указала чуть левее ворот цирка. Глаза дварфа заблестели, а густые брови поднялись. Он ничего не ответил, только встал и низко поклонился. Зара кивнула и поспешила обратно, продолжая показывать дварфу подбадривающие жесты.

Вернувшись в свой шатёр, она думала о Виоле и о её поклоннике. В её голову даже забралась мысль обмануть полурослицу и увести её погулять прямо сейчас, а потом сбежать, как только дварф к ним присоединится. Но обмануть гадалку казалось таким же невероятным, как и выиграть у горделивого джина. Собирая немногочисленные вещи, она всё обдумывала, как убедить Виолу согласиться. Прошло больше пятнадцати лет, как к цирку присоединилась гадалка, которая сбежала от бывшего мужа. И с тех пор Виола предвещала судьбу другим, особенно часто гадала молодым девушкам. Как-то раз она рассказала Заре о том, что хочет помочь кому-то, раз себе не смогла. Вспомнив об этом, Зара с грустью подумала, что слова про трусиху, могли сильно обидеть. Плечи мумии опустились, из-за неосторожного осуждения. Зара верила словам Клауса о Бенджи, никто с плохими помыслами бы не переступил порога цирка. А значит, и отвергнутый дварф не мог оказаться плохим. Её мысли вернулись к Виоле, она обдумывала, как извинится утром, как подбодрить и развеселить свою названую сестру.

Мысли развеялись, когда прозвучал какой-то шум. Зара тут же осторожно опустила тяжёлый сундук на пол и разбросала вещи. Она успела, и к моменту, когда в шатре появилось грозное лицо Фьодора, Зара пожала плечами. Багбир прорычал, но кивнул и закрыл шатёр. А Зара прислушалась к соседнему шатру. За плотными тканями разносился шорох, и напряжение спало, как только прозвучал смех Виолы. Зара заулыбалась и радостно подпрыгнув, продолжила собирать вещи.

* * *

С дневным пением птиц посреди цирка раздался глубокий голос Мадам Лукреции.

— Отдохнули и хватит! Чтобы к вечеру шатров не было, а то оставим вас здесь! — широкоплечая эльфийка с ярким сценическим гримом и в одеянии из чёрных перьев, отдавала строгие распоряжения труппе подгоняя. — Костик, подвяжи уже свою жёнушку. Керен, запирай свою животину покрепче, вчера твой Рыжик чуть не выбрался. Глинго, отвечаешь за артистов и их вещи!

Труппа расходилась, зевая и вяло приступив к задачам от хозяйки цирка. А Зара направилась к фиолетовому шатру гадалки. Но вместо ожидаемого ворчания полурослицы, её встретила тишина. Многих вещей не было, осталась лишь стопка нарядов и мебель. А вместо хрустального шара на столе лежали письма. Медленно подойдя, Зара вглядывалась в пергаменты, вычитывая надписи на каждом: «для Лукреции», «для Зетхино», «для Капли». И замерла, когда увидела письмо для себя. Торопливо раскрыв пергамент, Зара всхлипнула.

Моя красавица, Зара, я так хотела пришибить тебя вечером, но ты оказалась права. Я трусиха. Побоялась даже поверить, что моя жизнь может измениться. Я никогда не гадала себе, всегда порицала это дело. Ведь прелесть жизни в неизвестности, верно? Но вчера не сдержалась. И когда спросила шар и только настроилась, в шатёр ввалился этот болван. Да и не просто ввалился, а сломал кресло, набил себе шишку на лбу и растрепал всю бороду.

И тогда я поняла, что никто меня так не веселил, как этот дурак. А я в цирке, напомню! И я сдалась. Собрала вещи и согласилась на его предложение. Слишком много я слышала пустых слов и обещаний, но никто раньше, так упёрто не пытался добиться моего внимания. И я послушалась.

Шар грозит мне многим, о чём я даже и мечтать не осмеливалась.

Извини, что не простилась с тобой как следует.

Помни, что настоящая красота скрывается внутри, а твои руки, могут изобразить её.

С любовью и надеждой, твоя Виола.

Зара подпрыгнула и, промычав радостные крики, прижала письмо к сердцу. Когда-нибудь цирк вновь вернётся в этот город, и Зара обязательно её разыщет.

В одну из многочисленных таверн Аскатлы вошла пара поседевших приключенцев. Широкоплечий мужчина с суровым взглядом молча кивал в ответ на болтовню рыжего дварфа. Они сразу направились к далёкому столику, подальше от барной стойки и сцены, где бард мучил цимбалы.

— Дружище, я тебе, как знающий говорю, не мог он выпить кружку череполома, — дварф с грохотом поставил секиру и запрыгнул на скамью у стены. — Зуб даю, в кружке был старый одноглазый.

— Тебя так оскорбляет гном, пьющий дварфийское пойло? — усмехнулся крупный мужчина, аккуратно присаживаясь напротив.

— Да где ты видал, чтоб хоть один, лишь понюхав, от градуса блевать не начал? — возмущённо вскрикнул дварф, разводя руками. — Говорю ж, наврал он!

— А может, они не от крепости блюют? — продолжал забавляться мужчина реакции рыжего спутника.

— Да иди ты! — фыркнув, дварф ударил по столу и заворчал, сложив руки на груди. — Хорошо он пахнет, настоящим элем. Не то что вино твоё, жалкая пародия на алкоголь.

Мужчина хрипло рассмеялся, поднимая руку. Дварф продолжал ворчать про кислятину, в которой глупцы находят какие-то нотки, пока к столу подошла женщина с усталым видом.

— Принеси нам тэтхирского янтарного и обычного красного, — всё ещё посмеиваясь обратился мужчина к ней, передавая оплату, — ну и поесть чего-нибудь.

— Угу, — промычала женщина, лениво подсчитывая монеты в руке.

— Матила! — с бара послышался строгий мужской голос, вызвав у женщины раздражение и громкий вздох.

— Обязана вам сообщить, что в таверне "Морской Козёл» появилось новое блюдо… — вяло начала женщина, а потом и вовсе замолкла на добрую минуту, — ну как его там? — она быстро сдалась, не вспомнив названия. — Лепёшка, в общем, со всяким. Как пирог. Большая.

— Пойдёт, — отозвался дварф, махнув рукой в её сторону, — Плевать что, главное, чтоб сытно. И с выпивкой поторопись.

Женщина снова вздохнула и поплелась к дверям кухни. За ней поспешил трактирщик с гневным шёпотом. Крупный мужчина снял перчатки, аккуратно складывая их рядом, пока дварф наклонился над столом.

— Вот чего ты опять вино взял? Никакого уважения к верному другу, — проворчал дварф. — Эль, чтоб ты знал, самый братский напиток, а пьянство, целый ритуал. А жижей твоей не напьёшься!

— Не убедишь, — улыбнулся мужчина, покачав головой.

— Да ну тебя. Вот пытаешься человека к святому приобщить, а он. Морадина на тебя…

Недовольное бухтение резко оборвалось, а рыжая борода сдвинулась под широкой улыбой. Взгляд дварфа направился на двоих вошедших в таверну.

— Рина! Феликс! Чтоб меня гноллы подрали, куда вы так постарели! — дварф вскочил, пошатнув стол и чуть не сбив женщину в подносом. — О, ещё графин вина и кружки! — вскрикнул он ей и направился быстрым шагом к вошедшим под взгляды остальных гостей в зале.

— Драг, потише! — взлохмаченный мужчина проскочил между дварфом и девушкой, попав в крепкие неудобные объятья, следом уже прохрипев. — Рину так не обнимай…

Сжав Феликса до покрасневшего лица, дварф отпустил его с притворной обидой.

— Обижаешь, дружище! Девушек я так не обнимаю, неправильно это, раздавлю же.

Девушка застенчиво рассмеялась и присела, чтобы нежно обнять Драга, который вновь расплылся в улыбке.

— И кто бы говорил, про старость, — добавил Феликс, поправляя очки, закреплённые за ворот. — Это вы с Гарретом уже постарели, все бороды в седине. А мы только повзрослеть успели.

— Ой, да ладно! А кто осел и огород завёл вместо приключений? Это ли не старость? — пробурчал дварф и, схватив друзей за руки, потянул к дальнему столу.

Таверна вновь погрузилась в монотонный гам разговоров под кривое звучание цимбалы. На столе уже стояли графины и кружка эля, что была больше головы дварфа. Гаррет неспешно поднялся и, расправив руки в стороны, обнял обоих друзей одним широким объятьем. Ответив тем же теплом, Рина и Феликс с довольными улыбками заняли места за столом.

— Ну как вам оседлая жизнь? Говорят, здесь на изобретения спрос невероятный, — сразу начал расспрашивать Драг, пока Гаррет разливал вино по бокалам. — И чего они так магии боятся? Мне это, конечно, тоже чуждо, но ты Рина, ты ж ей дышишь!

— Не боятся, а следят за её использованием. Просто надо получить разрешение, — уточнил Феликс привычным поучающим тоном, и, взяв бокал у Гаррета, продолжил уже мягче. — К тому же служение богам и бездумное использование магии, разные вещи. А у Рины теперь есть собственный алтарь в саду.

— А Феликсу помощь в лавке нужна, пока он за работой, — добавила девушка, застенчиво улыбнувшись.

— Спокойно в лавке-то? Слышал, гильдии к рукам всё прибирают, — нахмурившись, уточнил Гаррет.

— Спокойнее, чем у многих. Феликс сразу договорился.

— Я всё-таки ваши спины прикрывал, а не в подвалах сидел, — с гордостью добавил Феликс, вскинув носом.

— Ага, а в плен меня брали, — рассмеялся дварф, сбивая самодовольное выражение лица друга, но сразу поднял свою большую кружку. — Зато задницы ты отлично бомбочками поджаривал!

Группа осторожно чокнулась с кружкой Драга и с давним тостом, который раньше обязательно звучал после успешного дела. Все отпили вина, а дварф, от жадности, едва не захлебнулся элем, вызвав смешки за столом и подначивание друга.

— Ну если ты так помирать решил, я в этом участвовать не буду.

— В следующий раз я тебя вытаскивать не буду, понял! — проворчал Драг, ненадолго сдерживав смех.

— Наше особое блюдо, приятного аппетита, приходите ещё, — сквозь смех, прозвучал вялый голос женщины.

Поставив деревянную доску на стол, женщина удалилась со вздохом в сторону её зовущих. Причудливое блюдо было действительно большим, но вид был никому не знаком. Сама лепёшка была простой, слегка подгоревшей по бокам, но в её центр словно свалили овощи с кусками мяса под расплавленным сыром.

— Похоже за запеканку, — тихо высказалась Рина, наклоняясь над блюдом. — Или на пирог без верхушки.

— И мяса пожалели, мы что, птицы? — пробурчал дварф.

— Ну ты сам сюда всех пригласил, не возмущайся, — усмехнулся Гаррет и первый потянулся к лепёшке, под взгляд остальных.

Большая рука с лёгкостью оторвала надрезанный кусок, растягивая сыр и вываливая часть начинки. Немного помучавшись, чтобы как-то удержать промокшую от овощей лепёшку, Гаррет просто закинул кусок в рот. Суровые глаза чуть заслезились, и он сразу опустошил бокал вина.

— Это тебе за то, что надо мной ржал, — смеялся Драг, отпивая эля и слегка похлопывая по столу.

— Всё, оно ваше, — прохрипел Гаррет, отдышавшись от проглоченного горячего куска, — Хватит на меня экзотических блюд.

— А нечего спешить, — добавил Феликс, потянувшись к лепёшке. — Вечер только начался.

В небольшом лесу близ деревни становилось тише. За полуразрушенной каменной стеной доносился удаляющийся лай, чужие голоса и крики. Шелестящие кроны отбрасывали тени на лужайку с редкой травой, где над окровавленным человеком нависал белый пёс. Мужчина поднял дрожащую руку и слабо почесал за мохнатым ухом.

— Пропал я, Шкряб… — прошептал он, улыбаясь верному псу, — молодец, что не попался.

— Хозяин Гомвик, вставай. Здесь опасно, — проскулил пёс, но человек не понимал и не поднимался.

— Не следуй за ними, к чужим не подходи. В этой глуши много дичи, тебе нужно охотиться, как я учил, — шёпот человека становился едва слышным хрипом. — И опасайся гноллов…

— Хозяин, пойдём, — пёс издал тихий лай, уговаривая своего человека подняться, но заботливый взгляд становился непонятным, а лицо застыло. — Хозяин? — пасть осторожно схватила хозяйский рукав, поднимая руку, что тут же упала на землю.

Лай и скулёж разносился по лужайке, пока пёс пытался заставить человека двигаться. Но упрямый хозяин не слушал его, лежал, как и прежде, ничего не говорил и только странно смотрел. Когда-то его друг Горошек уснул также странно и его куда-то забрали. Шкряб не хотел, чтобы хозяина тоже забрали. Он толкался носом в руку, чтобы хозяин погладил его, цеплялся за одежду и пытался поднять, как часто делал по утрам. Даже прикусил за кисть, но хозяин совсем не отвечал. Пёс всё чаще облизывался и не мог присесть. Кружа рядом с хозяином, он пробовал подтолкнуть его с другого бока, громко лаял прямо на ухо. Но ничего не происходило. Ни через час, ни через два.

Шкрябу сразу не понравился этот лес, здесь пахло чужими. Когда они дошли до опушки, он пытался предупредить хозяина, лаял, требовал уйти с чужой территории. Но хозяин его не понимал, продолжал идти к лесу и всё твердил про новый дом подальше от шумного города. Пёс тоже не хотел возвращаться в тесную псарню, хоть и скучал по друзьям. Скучал даже по птицам, которые его дразнили за клеткой. И даже по своей работе помощника курьера, хотя его больно наказывали, если письмо не выходило не обслюнявить и не помять. Злая Мархийя всегда ругала его за любой проступок, а иногда и просто так. И однажды хозяин Гомвик опять поругался со злой Мархийей, а после они ушли ночью. Шкряб так радовался прогулке и увлечённо обнюхивал каждый камушек, что и не заметил, как родной город остался позади. Он скучал по друзьям и тихому Дринго, что давал ему вкусные косточки. Но возможность бегать, играть и спать на траве, а не в холодной клетке, была чудесной. Шкряб почувствовал себя щенком, ему снова разрешали шуметь и копать, гладили и чесали. И больше не били. Но его любимый хозяин заснул.

Устав от попыток и перемазав белую шерсть красными пятнами, пёс вылизал перепачканное кровью бородатое лицо. По ночам хозяин мёрз, и они спали вместе. Хотя сейчас было тепло, даже жарко, Шкряб чувствовал, что хозяин снова мёрзнет. А потому лёг рядом и положил голову на грудь, согревая своей шерстью. Грудь не двигалась, хозяин не храпел, не гладил. Пёс тихо заскулил. Он никогда не чувствовал себя так одиноко. Но продолжал ждать, когда хозяин проснётся.

* * *

Солнце поднялось выше и приятно пекло. Неугомонные вороны с надменным карканьем заняли ветки над головой. Шкряб пошевелился и, зевнув, поднялся. Отдых вернул ему немного сил. А значит, и хозяин может уже проснуться. Пёс уткнулся носом в бородатую щёку хозяина, но она стала даже холоднее.

— Хозяин, ты замёрзнешь. Вставай, — проскулил пёс, вновь пытаясь поднять человека.

Рядом послышались шаги, а в нос ударил незнакомый запах. Обернувшись, он увидел четырёх человек. Они пахли странно, чем-то кислым, как от пьяных. Шкряб помнил приказ хозяина и прижал уши, угрожающе скалясь, чтобы они не подходили.

— Эй, малыш, — женщина ступила вперёд.

— Проходи, не останавливайся, — предупреждающе прорычал пёс, сильнее прижимая уши и хвост. — И не шуми.

— Тише, тише... — прошептала глупая женщина.

Она не понимала угрозы и не уходила, но остановилась. Лапы напряглись, а тело замерло. Его не учили драться или защищать. Но он попробует снова защитить хозяина. Женщина присела, внимательно рассматривая его ошейник.

— Уйди, я сказал! — продолжал рычать пёс.

— Ты Шкряб, верно? Всё в порядке, Шкряб, мы тебя не обидим.

Пёс замолк, когда незнакомая женщина назвала его имя. Хозяин Гомвик говорил, что если его имя назовут, значит, не чужак, а может, даже и друг.

— Ты знаешь моё имя? Хищник не стал бы так утруждаться, — подозрительно проскулил пёс и, взглянув на хозяина, начал свой звериный рассказ. — На нас напали. Хохочущие мохнатые двуногие. И пахло от них… странно. Гнилью. Злом. Хозяин с ними дрался, но они его сильно покусали. А потом он уснул.

Мохнатые уши опустились, и пёс заскулил, склоняя голову. Женщина подошла ближе и снова присела рядом, смотря на Гомвика.

— Мне жаль твоего хозяина, Шкряб. Мы не сможем его вылечить, прости. Но ты можешь пойти с нами.

— Нет, — проскулил пёс и сел рядом с хозяином. — Я его не брошу.

— Понимаю, ты не можешь его оставить, — нежно ответила женщина и протянула свою руку к нему. — Вот, запомни мой запах. Найди нас, когда сможешь.

Шкряб приблизился осторожно, вытягивая шею и знакомясь с запахом её руки. Женщина пахла мятой и чем-то ещё, как перед грозой. Но также едой.

— Может, я найду, — проскулил пёс, отходя обратно. — Спасибо.

Женщина грустно улыбнулась, и люди ушли. А Шкряб продолжал будить хозяина. Тянул за одежду, толкался, скулил и лаял. А надоедливые вороны спустились с веток и надоедали скрипучими голосами.

— Мёртв он, оставь нам, — прокаркала одна из ворон, подскакивая ближе.

— Уйди! — Шкряб громко залаял, скалясь и отпугивая надоедливую чёрную стайку.

— Глупая собака, подох твой хозяйничик, — добавила другая ворона.

— Он просто спит! — рычал пёс, продолжая отгонять птиц, и даже успел схватить одну за крыло.

Ворона вырвалась и отлетела на ветку с возмущёнными криками.

— Мы дождёмся, — прокаркала другая с высоты. — Глаза мы не оставим, это самое вкусное.

— Вон! — залаял с новой силой пёс.

Стая поднялась в воздух с насмешливым карканьем, но их отвлекли крики. Белый мех поднялся от испуга и Шкряб схватил хозяина за ворот, оттаскивая его рывками ближе к кустам. Гомвик был очень тяжёлым, но пёс отдавал все силы в лапы. Когда шум стал ещё ближе, земля задрожала, Шкряб почти дотащил хозяина до густых зарослей. Кто-то кричал, прямо как злая Мархийя. Но ещё кто-то смеялся. А потом что-то громадное упало на землю. Шкряб успел спрятать хозяина в листве и лёг на него, тихо рыча. Но никто не пришёл. Всё затихло. И пёс продолжал ждать.

* * *

Вороны больше не возвращались, а солнце скрылось. Ветра и холода не было, но хозяин мёрз всё сильнее. Тёплый человек становился похожим на камень, как те, что повсюду были в городе. Шкряб больше не рычал, лишь тихо поскуливал на груди хозяина. Но он не просыпался. Тёплый запах, который всегда радовал, менялся и становился противным. Сладковатым и холодным, похожим на то, как пах Горошек.

Шкряб попробовал ещё раз, облизнув нос хозяина. И снова ничего. Вороны сказали, что хозяин умер, но пёс продолжал ждать. Глаза неприятно щипало, отчего он часто чесал морду лапой. Ему не хотелось бегать, даже любимое лакомство из хозяйской сумки не интересовало. А с темнотой становилось хуже. Хозяин больше не был похож на себя. Он никогда бы не оставил верного Шкряба. Вокруг звучали страшные звуки, то грохот, то крики, то рык.

— Хозяин… — проскулил пёс, потеревшись носом о бороду, — ты ведь обещал не бросать меня…

Но хозяин снова промолчал и смотрел на пса. Шкряб поднял холодную руку носом и потёрся головой, желая получить то, что всегда успокаивало. Но рука просто упала и не было совсем не приятно.

— Злые птицы были правы… — прорычал пёс, опустив уши.

Последний раз взглянув на холодного хозяина, Шкряб поплёлся с лужайки. Лёгкий и почти незаметный след вёл куда-то далеко. Он следовал запаху мяты. Лес сменился мостом, дорожки менялись травой. Пёс добрёл до места, где пахло людьми и горячей едой. Но ещё сильнее пахло кровью и медведями. Хозяин всегда говорил, что где пахнет кровью и другими животными, может быть опасно и страшно. Собачий нос изучил полянку и нашёл три мятных следа, один к медведям и людям, другой к гари, третий к рыбе. Немного подумав, Шкряб выбрал идти туда, где медведями и гарью не пахнет, и поплёлся по дорожке вниз.

Лапы уже уставали, желудок грызли голод и жажда, пахло кислым и горьким. Пёс обходил большие вонючие куски кого-то огромного, стараясь не отвлекаться от запаха руки той женщины. И след привёл его к пляжу. Шкряб бросился к воде и жадно пил, пока желудок не наполнился, немного успокаивая голод. Он даже попытался поймать маленькую рыбку, но добыча выскользнула и уплыла. Пёс с досадой проскулил и вернулся к следу, что шёл по берегу. Запахов становилось больше, они различались, но были похожи на те, что он знал в городе. Шкряб надеялся найти тех людей, которые позвали его с собой.

Запах изменился, когда он дошёл до камней и берега через бурную речку. Впереди за камышами послышался крик и знакомый человеческий голос. Шкряб прыгнул в воду и, преодолев неглубокую воду, затаился в камышах. Он видел много людей, они о чём-то спорили и махали руками, но пахло едой от большого костра. Голод чувствовался всё ярче, заставляя лапы выйти из безопасных зарослей.

Его заметили не сразу, но та женщина обернулась и подошла к нему.

— Привет Шкряб.

Женщина присела перед ним и улыбнулась. Собачьи уши снова опустились, а хвост прижался к ногам.

— Мне очень жаль… насчёт твоего хозяина.

— Хозяина и друга… — проскулил пёс, — я оставался с ним, пока… пока не понял, что он больше не проснётся.

Шкрябу казалось, что женщина его понимает. Она смотрела на него с добротой. Хозяин смотрел на него так же. Пёс склонил голову, тоскуя по своему человеку. Но почти сразу на его макушку опустила тёплая рука и погладила. Погладила также, как хозяин.

— Я никогда не забуду его, — проскулил Шкряб, толкаясь в руку женщины.

— И не нужно. Ты можешь оставаться с нами, тут немного безопаснее и есть еда, — тихо ответила женщина и протянула ему кусочек сухого мяса.

— Спасибо, новый друг, — проскулил пёс, проглотив кусок вкусной еды.

Ему никогда не давали такое мясо, его было мало, но уняло голод. Прозвучал звон, как от миски в псарне и он увидел, как перед ним ставят чистую воду. Она не пахла рыбой и тиной, как в реке. Шкряб посмотрел на людей и завилял хвостом.

— Вы тоже друзья? — тихо пролаял пёс, но ответила ему только женщина.

— Да, считай всех нас друзьями, — она поднялась и показала рукой на людей. — Мы будем делиться с тобой едой и теплом, а ты обещай предупреждать, когда почувствуешь что-нибудь плохое. Хорошо?

Шкряб радостно залаял и подскочил к остальным. Кто-то также протягивал руку и позволял обнюхать, даже сапоги и штаны. Одна женщина приятно почесала его за ухом, заставив заднюю лапу двигаться саму по себе. Но другая женщина с зелёной кожей сразу шикнула на пса, и он решил к ней больше не подходить.

Новые запахи и миска с едой сильно отвлекли Шкряба, но он чувствовал, что нужно быть настороженным. Люди злились и ходили кругами. Они говорили про страшного монстра, спорили из-за него. Пёс почти не слушал. Было сложно боятся монстра, когда перед мордой была целая миска тёплой еды. Даже без мяса это казалось непозволительным лакомством. В псарне никогда не кормили так сытно, как бы хорошо он ни исполнял команды. А теперь ему пообещали, что будут кормить за лай, а не бить. Когда он доел и вылизал миску до блеска, люди замолчали. Шкряб поднял голову и увидел, как два человека, которые днём тоже были на лужайке, вышли из леса. И он поспешил к доброй женщине, которая пахла мятой, встав у её ноги, как учил хозяин.

Люди больше не спорили. Они говорили с двумя другими, а потом разошлись. Шкряб ткнулся в ногу женщины рядом, и она погладила мохнатую макушку.

— Кстати, помните Шкряба? Теперь он тоже будет нас охранять.

Шкряб завилял хвостом и подошёл к ним. Женщина с тёмной кожей протянула руку. Она тоже пахла мятой, но ещё и грибами. Запомнив нового друга, пёс подошёл к мужчине. Его запах был ярче, как у некоторых людей в городе. Но принюхавшись, собачий нос уловил неприятный сладкий запах, похожий на холодного хозяина. Но этот человек не спал, а внимательно наблюдал за псом. Шкряб отошёл и после жеста доброй женщины, решил больше этого человека не нюхать, от него веяло опасностью и кровью.

Люди продолжали говорить, а он направился к их вещам, чтобы точно знать, кого лучше обходить.

Закатное солнце освещало вишнёвый сад у храма Ллииры под тихую трель лютни. Мелодия заканчивалась спокойной мелодией, позволяя детям выдохнуть после песни Нилнэ, добродушной бардессе в возрасте. Ребятня собралась вокруг неё на мягких подушках, прислушиваясь к каждой ноте. Такие вечера успокаивали неугомонную толпу, настраивали на сон и дарили детям маленькие истории. Нилнэ медленно перебирала струны, позволяя мелодии растворяться в воздухе с лёгким ветерком.

— А какая история будет сегодня? — оживлённо спросил один из мальчишек с яркими веснушками.

— Ты хочешь чего-то конкретного? — мягко уточнила бардесса.

— Хочу про дракона! — оживлённо ответил черноглазый мальчишка, поднимая руки вверх.

— Нечестно! — возмутилась кудрявая девочка рядом, надувая щёки. — Ты всегда только их загадываешь. Я вот про принцессу хочу.

— А мы про чудеса! — выкрикнули в один голос две близняшки в одинаковых белых платьях.

— Скучно. Про джинов хочу, — пробурчал самый старший из всех.

Тишина и спокойствие растворились в оживлённом детском споре за сказку на ночь. Нилнэ не спешила их останавливать, наслаждаясь приятным хаосом в саду. Ей нравилось смотреть, как сироты, что нашли приют в храме, вели себя как дети. Они могли спорить, проказничать, шуметь столько, сколько захотят. Каждого из них она когда-то уговаривала выйти из комнаты, завлекала сказками и песнями, подолгу сидела рядом в ожидании. И спустя всего год, дети обрели друг в друге семью и неиссякаемый источник для споров.

— Значит, дракон, принцесса и джин… — задумчиво перечислила бардесса, постукивая по подбородку пальцем в кольцах.

Дети почти сразу замолкли, как только прозвучали первые слоги от Нилнэ. Всё внимание теперь принадлежало ей. Пальцы прошли по струнам, задавая безмятежный ритм, и бардесса начала сказку.

— В одном далёком плане за бескрайними небесными морями, там, где рождается радуга, странствовал молодой джин. Ему не нравились правила и бронзовые кувшины, а потому он искал во всех в мирах самые интересные желания. Но все желали лишь одно и то же. Гор золота, вечной молодости, особенной любви. Но однажды…

Нилнэ слегка наклонилась вперёд, снижая тон голоса. Дети потянулись ей навстречу прислушиваясь.

— Джин увидел огромную пещеру, размером с высокую гору, до самых облаков. Поле у пещеры было всё в саже, а деревья совсем иссохли. Даже тучи не хотели открывать небо над пещерой, погружая всё во мрак. А в этой мрачной пещере… — бардесса наклонилась сильнее и вскрикнула, чуть припугнув детей, — дракон! Но это был непростой дракон. Его чешуя переливалась как чёрные жемчужины, шипы на голове блестели, а могучие крылья могли накрыть тенью целый город. И конечно же, у него были богатства. Горы золотых монет, драгоценных кристаллов, невообразимых украшений! Но дракон грустил. Ему наскучило сидеть у своего богатства. Днями и ночами он перекладывал монеты с одной горки в другую, от скуки. Никто не хотел разговаривать с драконом, все его боялись и страшились. Когда приходили отважные рыцари и бравые герои, они сразу обнажали свои клинки и начинали драку. Дракон пытался остановить их, уговорить не драться, но никто не хотел его слушать. И с каждым годом огонь в душе дракона потухал от одиночества и грусти.

Музыка лютни сменилась на тонкую и лёгкую, а голос Нилнэ стал нежнее.

— Но дракон грустил не один. Над его пещерой, в большом хрустальном дворце жила принцесса. Когда-то, её отец, очень важный правитель тех земель, возвёл прекрасный замок и заточил там свою дочь. Замок был невероятной красоты, его стены переливались всеми цветами, а лучики солнца играли в гранях бесчисленных украшений. Но у этого замка не было ни дверей, ни окон. Король обещал, что тот, кто освободит принцессу и победит дракона, тот получит богатства из пещеры и большой остров. Но никто так и не победил дракона. И через долгие годы ожидания принцесса от скуки заговорила с драконом. Дракон удивился и так сильно обрадовался, что чуть не оплавил все свои богатства огнём, когда от удивления открыл пасть. А принцесса испугалась и спряталась. Так и остались они грустить в своих причудливых темницах в молчании.

— Но джин их спасёт, да?! Выпустит? — выкрикнули близняшки, не удержавшись на своих подушках.

Бардесса медленно прижала палец к губам, улыбаясь. Девочки присели обратно, нетерпеливо похлопывая ладошками по коленям.

— Джин, превратился в ветер и наблюдал за ними. То проскальзывал в хрустальный дворец, слушал, как тоскливо поёт принцесса среди стеклянных цветов, то залетал в пещеру, смотрел, как дракон строил золотые замки и целые города из монет. Но джин следил не просто так, он искал желание. В песне принцессы он услышал, как она хочет убежать из замка и увидеть настоящий снег. Принцесса мечтала, как её освободит прекрасный принц и она сможет сбежать из хрустального замка. Тогда джин предстал перед принцессой в виде летнего ветерка с лепестками яблонь, и просил он её, чего она желает.

— Она попросила, чтобы он создал в замке дверь? — тихим голосом перебивал кудрявая девочка.

— Нет, глупая, она попросит разрушить замок, — ответил черноглазый мальчишка, вновь зачиная спор.

— Корин, — строго прервала перебранку Нилнэ, — не называй Эльни глупой. Разве так поступают герои?

— Нет… прости… — поникшим голосом ответил Корин и присел обратно.

Убедившись, что Эльни кивнула в знак примирения, Нилнэ вновь сменила мелодию. Ноты стали быстрее и задорнее.

— Увидев нежные лепестки, что витали по ветерку, принцесса запела громче и закружилась в них. И она загадала своё желание в песне прекрасными стихами. Она пела о свободе, о снежных вершинах и могучих ветрах. Джин услышал желание принцессы и, закружив её в танце, пообещал, что с рассветом, всё будет так, как она хочет, — музыка сменилась на медленную и тоскливую, как и голос Нилнэ. — Улетев из хрустального замка, джин спустился до земли и морозным ветерком проскользнул в мрачную пещеру. Дракон сидел у горки золотых монет и осторожно складывал большой город, словно из песка. Дома и рынки, люди и лошади, площади и даже статуи, всё бережно собиралось из монеток длинными драконьими когтями. Дракон выдохнул дым из ноздрей и заговорил с фигурками. Он рассказывал им, как хочет перестать быть драконом и стать тем, кого не боятся. Он бы променял всё богатство на то, чтобы его не боялись. Джин рассмеялся грозой и закружил монетки вокруг дракона, пообещав, что с рассветом, его никто не будет бояться.

Лютня почти затихла, становясь нежной колыбельной. Дети присели поближе, старательно сдерживая вопросы. И пальцы бардессы заиграли весёлую мелодию по струнам.

— Наутро, как только птицы запели восходящему солнцу, принцесса и дракон проснулись… — Нилнэ сделала паузу, разрешая ребятам перешёптываться о догадках, перед продолжением, — проснулись они совсем не так, как привыкли. Принцесса не увидела хрустальных стен и стеклянных украшений. Её белая кожа покрылась переливающейся чешуёй, пшеничные косы стали длинными, блестящими рогами, воздушные ленты платья обратились в крылья!

По саду разнеслись смешки и пара недовольных вздохов.

— Принцесса закричала, и из её рта вырвалось жаркое пламя, а голос больше не пел. А в ответ её рыку прозвучал её же собственный голос, напуганный и высокий. Дракон, проснувшись, не увидел ни золота, ни украшений, ни своей пещеры. Большие когти превратились в неловкие слабые пальцы, крылья исчезли, вместо них был ужасно неудобный корсет. Дракон метался по замку, бился о хрустальные стены, бил стеклянные украшения. Но принцессы не были такими же сильными, как древние драконы. И обессилев, он горько зарыдал в тон рёву внизу. У принцессы в теле дракона не хватало сил, чтобы двигать гигантские крылья дракона.

Ноты сменились, стали тоскливыми и тягучими, словно плач. Нилнэ добавила немного своего голоса, подвывая мелодии. Пять пар влажных глаз с надеждой смотрели на бардессу в ожидании. Но она продолжала подвывать.

— Разве джин оставит их так? — спросили близняшки, крепко держа друг друга за руки.

— Как думаете, что нужно сделать принцессе и дракону?

Подскочив, дети громко заспорили, махая руками и жестикулируя, показывая то дракона, то принцессу, то джина.

— Позвать джина!

— Нет, дракону нужно съесть джина, он обманул!

— Да не обманывал он, — пытался всех успокоить самый старший мальчишка. — А выполнил их желания.

— Но теперь принцесса не сможет выбраться из пещеры, а дракон теперь в платье!

Нилнэ тихо рассмеялась, меняя мелодию на лёгкую и спокойную, обращая внимание шумной компании.

— Много дней и ночей, дракон и принцесса горевали о своих желаниях. Принцесса смогла поднять тяжеленные крылья, но сил не хватило даже на взмах. Дракон обошёл весь замок и каждую стену, но так и не нашёл выход. Принцесса скучала по своему голосу и песням, а дракон, по мраку и золоту. А джин летал осенним ветерком рядом с ними, ждал и слушал. Слушал, пока дракон и принцесса не заплакали в один голос и… — пальцы бардессы заиграли быстрее, заставляя детей ёрзать в нетерпении, — и попросили всё вернуть!

Дети вскрикнули, поняв руки вверх под смешок Нилнэ.

— Джин явился перед ними. Его смех был таким громким, что заставлял золото в пещере звенеть, а хрустальный замок дрожать. Принцесса и дракон закричали джину, — бардесса слегка откашлялась и начала менять голоса, словно умелый актёр. — Ты же обещал мне свободу, почему я в большом, тяжёлом теле? Спрашивала принцесса. Ты же обещал мне, что бояться меня перестанут! Спрашивал дракон. Я сделал всё так, как вы просили! Отвечал им джин. Принцесса, ты больше не заточена в хрустальном замке, свободна и можешь улететь куда пожелаешь! Дракон, теперь тебя никто не будет бояться, даже захотят спасти! Джин смеялся, надрывая живот, и кружил опавшей листвой. Но принцесса и дракон не смеялись. Они злились и кричали джину. Верни всё обратно! Джин рассмеялся ещё сильнее и переспросил. Уверены ли вы? Принцесса, ты вновь будешь сидеть в хрустальном замке и никогда не увидишь снега! Дракон, тебя всегда будут бояться и называть чудовищем! Но принцесса и дракон не испугались и закричали в один голос, чтобы джин вернул всё назад. Джин согласился и, обернувшись весенней грозой, осветил небо яркой молнией!

Нилнэ заиграла быстрый темп, пальцы перебирали струны, ладони барабанили по лютне, подражая грому. Но после раскатов спокойная мелодия вернулась.

— Дракон и принцесса открыли глаза. Они снова были собой, а ветер совсем стих. Но в этот раз принцесса не заплакала и не завыла, а запела дракону. Нежный голос запел о прекрасной чешуе и о могущественной силе, о жарком пламени и о снежных вершинах. Дракон услышал принцессу и начинал подпевать рёвом. Он рычал про холодные хрустальные стены и неудобные одежды, выл об одиночестве и грусти. Их песня становилась пронзительной мелодией, которая разбивала замок. Хрусталь и стекло, рассыпались также, как башни из монет. Дракон взлетел высь, оставляя свои богатства. А принцесса наконец-то выбралась их замка. Дракона больше не боялись. А принцессу освободили. И отправились они в путешествие на север, как добрые друзья, чтобы нести свою песню в самые дальние дали.

— Значит, джин исполнил желание? — сразу спросила Эльни. — Ведь он исполнил их желания.

— Он их неправильно исполнил, — возмутился Корин и обратился к старшему. — Скажи ей, Рано!

— Эльни права, болван. Он выполнил то, что они хотели.

— А нужен ли был джин? — тихо спросила Нилнэ, продолжая безмятежную мелодию.

Задумавшись, дети прекратили спор. А бардесса продолжила мелодию, пропев вопрос.

— А может, попробовать самим и никогда не опускать голову, будет полезнее?

Утренние лучи пробились сквозь приоткрытые ставни таверны, падая на плечо в отполированных латах. Тишину в главном зале прерывал ритмичный храп, доносящийся с разных уголков. Лужицы местной браги и заморского вина подсыхали на заваленных кружками столах, привлекали муравьёв, щекоча руки спящих. Некоторые участники вечернего празднества заснули в обнимку, неожиданно найдя в собутыльниках собратьев по духу и лучших собеседников. Другие веселились так отчаянно и увлечённо, что вряд ли смогут самостоятельно поднять головы к полудню. Но утро не спешило сгонять мирный сон, отдаляя болезненное пробуждение и длительную уборку. Единственным, кто не спал в столь ранний час, сидел за одним из столов с нетронутой кружкой. Рассветные лучи играли на латах, отражались на украшающие таверну картины, подсвечивали плывущие по воздуху пылинки. Уютная тишина нарушилась шумом.

Человек в массивных латах медленно поднялся из-за стола, поднимая ножны с большим гравированным мечом. Бросив взгляд на свою группу, которая и стала поводом для большого праздника, человек закрепил ножны на поясе и направился к дверям. Если бы не глубокий сон после напряжённой битвы и пьяной ночи в честь победы, его бы обязательно остановили. Но сегодня никто не остановил.

За дверями таверны город уже просыпался и шумел. Мальчишки глашатаи кричали в окна, будили горожан и не забывали рассказать о новостях. Слова о громкой победе героев над злодеями, о таверне для искателей приключений, о доблестном паладине, разносились по улицам быстро, хотя не прошло и суток. Паладин не замечал этих криков, даже когда кто-то остановился поблагодарить героя и его группу, он промолчал и прошёл мимо. Шагая по улицам, которые месяц назад поклялся спасти и отомстить за каждую невинную жертву, чья кровь коснулась каменной кладки, человек ничего не чувствовал. Клятва, что возводила тяжёлый меч над головами врагов, казалась всё нелепее. А желание исправить испорченный мир и посвятить свою жизнь борьбе со скверной, казалось, и вовсе глупым. Паладин шёл по окрестностям спасённого города в тяжёлом молчании, а его взгляд не поднимался с дороги.

Ближе к высоким воротам с дремлющей стражей после городских гуляний пронёсся жалобный хриплый крик. В подворотне между складскими зданиями среди мусора и сгнивших овощей, очередной мелкий бандит решил поживиться, пока стража храпит. Раньше, горячее сердце бы взвыло праведным гневом, поднимая священный меч. Паладин лишь подошёл ближе к переулку, лишь сменил направление вдоль пустующих зданий. Приближающийся скрежет лат насторожил бандита, а молчаливый взгляд паладина прогнал. Старик хрипло благодарил, ругался на стражу, жал металлические рукавицы. Паладин лишь слабо кивнул, уходя.

Изношенная телегами каменная кладка главной дороги сменилась просёлочной тропой, а потом и вовсе молодой травой. Последние весенние дни радовали теплом и свежестью, превращая долину в бескрайние цветущие поля. Глаза не замечали великолепия, что дарила взору природа. Только сабатоны, издающие неприятный скрежет, и раздавленная трава под ними. Паладин не замечал, как утекает время, как собственная тень исчезает, а усталость поднимается всё ближе к сердцу. Движение куда-то казалось единственно верным и правильным.

Шаг за шагом блестящая в полуденных лучах фигура удалялась от города. Высокая трава и пшеничное поле сменялись густыми кустами шиповника, а они следом превращались в раскидистые сосны и могучие дубы. Ноги несли паладина всё дальше, ближе к тишине и подальше от мира. Мысли исчезли с последними отзвуками города и ферм вокруг высоких стен. Паладин больше не размышлял о добре и зле. Всё, что он знал о мире, окончательно рассеялось обыденной кражей в подворотне. Смысл спасения мира и извечной борьбы, которые он кричал в бесчисленных битвах, исчезали в оглушительной пустоте.

Только к вечеру он остановился у реки в каком-то лесу, вспугнув небольшую стаю оленей. Журчащая речка блестела в последних солнечных лучах, манила приятной прохладой после жаркого дня. Природа процветала, возрождаясь вновь и вновь. Колени подогнулись на каменном берегу, пугая щебечущих птиц звоном металла. Фигура замерла, опустив руки и склонив голову. Фигура, которую, возможно, больше никто не найдёт.