Белый Конь, Серебряный Лебедь (гет)

Рассвет уже почти наступил, но лагерь спал — неудивительно.

Лотириэль расправила плечи, вдыхая его запахи.

Шло двадцатое июля, и она, принцесса Дол-Амротская, была в составе Погребального шествия Теодена Роханского.

Лотириэль была уверена, что столь почетные проводы короля, погибшего у стен древнего Минас-Анора, для рохиррим были не почетом, а тяжким бременем.

Король Элессар и Королева Арвен с собственными свитами, Наместник Фарамир с капитаном его Белого Отряда, Принц Имрахиль с младшими детьми, лорды и леди Пеларгира и Лебенина — в общей сложности не менее тридцати человек вместе с оруженосцами и слугами. И это не считая того, что в стороне от лагеря особняком стояли эльфы — столь высокого рода, что Лотириэль рядом с ними была словно рыбацкая лодка перед трехмачтовым галеоном Нуменора.

Лотириэль усмехнулась. Наличие женщин, тем более женщин высокородных, всегда затрудняло путешествия, когда естественные телесные нужды начинали требовать целых ритуалов.

Пальцы ног приятно щекотала трава. Здесь не маршировали войска — вражеские или дружественные, и земля ласково отзывалась на каждый шаг Лотириэль — крадущейся, словно канатная плясунья. Закусив губу, она с наслаждением ощущала, как холодная роса омывает ее ноги, а мягкий дерн служит полотенцем.

Совсем не похоже на белый песок Эделлонда или мелкую гальку бухты Кобаса. Лотириэль хотелось ощутить прохладу мелких водорослей, скользящих сквозь пальцы, щекочущих ей пятки, но стоило довольствоваться и мягкостью северной травы.

Совсем рано, может ей стоит вернуться в палатку?

Она делила ее с леди Тинвен из Лебеннина и леди Фаэль, дочерью Хурина Хранителя Ключей. Они, скорее всего, еще наслаждаются утренним сном. Самым сладким, как говорят.

Это удовольствие Лотириэль было недоступно.

Ей приходилось ждать, пока разведчики рохиррим вернутся с утреннего рейда, предупреждая, что дорога впереди чиста и безопасна. Тогда лагерь быстро сворачивали, в королевский катафалк запрягали восьмерку лучших лошадей, отдыхавших всю ночь, и процессия двигалась вперед.

Вился дымок — утренняя стража не клевала носом.

Воды для умывания она попросит у них.

Лотириэль подошла к воинам, одетым в простые длинные кольчуги и зеленые плащи.

— Маленькая Ула, — заметил один из них, улыбаясь.

Лотириэль поклонилась, по гондорскому обычаю скрестив ладони на груди, а потом склонила голову набок. Она не помнила лица этого воина — заросшее жесткой щетиной, с красным носом и лбом.

Когда воины запада уходили в гибельный поход к Мораннону, знамя принца Имрахиля — Серебряный Лебедь на синем фоне — развевалось над Городом Людей, и из Белфаласа вверх по Андуину торопливо шла помощь — мука, древесина и ткани на бинты. Хоть армия уходила сражаться, в город стекались кузнецы, плотники, каменщики. И лекари. И принцесса Лотириэль вместе с ними, по распоряжению отца, с которым даже не увиделась.

Непосредственно Палаты Исцеления предназначались только для военачальников, а воинов укладывали в домах всего шестого уровня, искалеченных, умирающих, стонущих от боли.

Должно быть, этот роханец видел ее там.

Вот только Лотириэль себя целителем не считала. Ловкий трюкач, не в пример Эрхириону...

Она не ценила живительную силу трав, хоть знаниям о них ее учили с юности. В сердцах брат как-то обронил, что ей будто все равно, снимает ли она швы с плоти или ткани. Но пираты Залива в свое время были весьма изобретательны, чтобы люди Белфаласа не теряли опыта. Отец ее, принц Имрахиль, мог не то что стрелы — дротики харадрим — извлекать, не сломав древка, а уж Эрхирион как целитель прославился, к своему сожалению, больше, чем кораблестроитель.

Ула — так рохиррим из тех, кто ждал излечения или смерти после битвы на Пеленнорских Полях, ее звали.

— Почему не спишь? — спросил юноша — долговязый, худой, с нечесанными рыжими волосами. Одет он был не просто как ополченец — а королевский гвардеец.

— Халет! — шикнул на него тот, кто ее позвал.

Юноша покраснел — совсем легко.

Лотириэль приветливо улыбнулась.

— Я хотела умыться, — сказала она.

Мужчина тут же вскочил.

— Воды тут вдосталь, Ула, и даже горячей.

Логично, холодной воды она бы набрала из Андуина.

Подставила ладони, умыла лицо и руки по локти, чувствуя, как на утреннем холоде щиплет лицо. Жмурясь от удовольствия, она почти почувствовала западный ветер, пахнущий солью.

— Я не знаю твоего имени, — честно сказала Лотириэль.

— Дхелверт, сын Идгара, госпожа, — ответил мужчина. — А это Халет, сын Гамы, его приняли в гвардию Короля, что охраняет Золотой Чертог, оттуда и дерзость.

Халет глядел на нее во все глаза, словно прежде не видел женщин. Знать ее он никак не мог. В Минас-Тирит он прибыл вместе с королем Эомером за телом покойного короля, и совсем не мог быть в Меретронде.

Да и сама Лотириэль смутно помнила празднество — оно было торжественное, но печальное, и тогда она впервые увидела короля Эомера вблизи. Лицо у него было суровое, взгляд тяжелый, выговор резкий. Он коротко кивнул ей, когда отец представил ее, а потом отвлекся на других, желавших познакомиться с ним.

Халет, смущенный своей оплошностью по отношению к настоящей принцессе, уступил ей свой стул — походную табуретку, в самый раз под рост Лотириэль. Траву здесь примяли, и босым ногам ее было не так приятно. Она едва удержала себя от того, чтобы не поджать ноги по южному обычаю, но здесь не чертог Дол-Амрота, и Лотириэль сидела совсем как леди Ивриниэль, выпрямив спину и сложив руки на коленях, слушая разговоры стражи.

Ей нравилось проводить так время — в ощущении причастности к кому-то и чему-то. Лотириэль не боялась простых воинов, слишком высокородная, чтобы опасаться за собственную честь. Они знали кто она, знали, что ее отец — один из Владык Гондора, а потому провожали разве что любопытными взглядами, вскоре привыкая к ее присутствию и разделяя с ней свои повседневные заботы.

Совсем как в те недолгие дни, когда она училась и жила среди служительниц Палат Исцеления.

Когда лагерь стал просыпаться, она поблагодарила обоих, а потом скрылась в палатке, чтобы собрать мягкие подушки и одеяла — то, что ей пригодится в карете.

Хоть она не спала днем, но зачем пренебрегать комфортом, если его можно с легкостью себе устроить?

* * *

Следующим утром на страже был не добродушный Дхелверт, сын Идгара, а суровый высокий воин с глазами, как у ее злого кречета, одиноко ждущего поры соколиной охоты в дивном Белфаласе, столь далеком от нее сейчас.

Воин не приветствовал ее, и Лотириэль не знала, стоит ли заговаривать с ним, но рассвет только брезжил, а это было ее любимой порой, и прятаться в душной палатке было бессмысленно.

Рассветы в этих темных местах были по-своему очаровательны, и в сердце Лотириэль пока не успела родиться тоска по тому, как огненная Ариен касается благословенными лучами толщи воды…

Те палатки, где ночевали женщины, ставили в западной части лагеря, хотя, как заверил ее Амротос, сейчас эти земли — путь до Эдораса — были безопасны.

Хм, но разведчиков-то король Эомер все равно посылал.

Проще было спать в каретах, но Лотириэль не заикнулась об этом, справедливо рассудив, что отец, чего доброго, согласится, и тогда она не сможет спать, растянувшись во весь рост. Не враг же она сама себе.

Покрытый золотом катафалк короля слабо мерцал в отсветах костра. Он был чуть в стороне — там, где развевались флаги над королевскими шатрами. Там был шатер и принца Имрахиля, бок о бок с Митрандиром и двумя особенными полуросликами, Несущим Кольцо и его другом, хоть и ехали те среди эльфов Лориэна. Впрочем, Амротос ночевал в лагере среди других знатных молодых гондорцев, состоявших в свите короля Элессара, и Лотириэль могла бы пойти и разбудить его. Но беспокоить брата было жалко. Амротос до поздней ночи флиртовал с Фаэль, и она слышала каждое слово, поражаясь, как подобная чушь находит благодарные уши.

Лотириэль задумчиво смотрела на черное знамя короля Гондора, ранним утром сиротливо свисавшее с древка. Король — не Наместник, уж его рука дотянется до Белфаласа. Дол-Амротские принцы всегда кичились своей фактической независимостью, но король, если хочет собрать под своим скипетром Артедайн, Кардолан и Рудаур, сначала укрепит власть в южных провинциях, уравняв Лоссарнах и Лебеннин, Ламедон и Анфалас… Белфалас и Итилиэн…

И рано или поздно, может быть не сама Лотириэль, но какая-нибудь ее далёкая племянница уже не будет принцессой, а станет леди Дол-Амрота.

Лотириэль аж передернуло. Титул принцев ее род получил от самого Элендиля, и тот, кто называет себя его наследником, не станет спорить с этим.

Суровый стражник с ястребиными глазами расхаживал вокруг огня, и Лотириэль подошла к нему, ступая мягко — не иначе как итилиэнский следопыт.

— Я погрею руки, — тихо сказала она.

Он поглядел на нее недовольно, но ничего не сказал. Они просидели вместе около часа в тишине, если не считать перекличек стражей с других концов лагеря.

Это было очень славно.

Потом Лотириэль поблагодарила стражника за огонь и компанию и оставила его одного дожидаться приказа от его командира.

* * *

Она была уверена, что ее ждали.

Лотириэль знала, что рохиррим меняли время дежурств, чтобы не было ссор, и в третий раз на страже у западной части лагеря — в ту сторону выходила палатка Лотириэль — сидели снова незнакомые ей люди.

Рохиррим было трое. В отличие от гвардейцев Цитадели, роханские всадники, не считая длинных кольчуг и легких шлемов, в большинстве своем одеты были разнородно. И, если у двоих простые латы и ярко-зеленые плащи в чем-то походили на обмундирование Дхелверта, третий отличался — под зеленым плащом были доспехи темные, потертые, но зато сам плащ скреплялся золотой пряжкой. Лицо у этого роханца было веселое, глаза хитрые. Он приветствовал ее взмахом руки, усадил перед собой.

— То-то я смотрю, всадники чуть не передрались за утреннюю стражу, — с ухмылкой заметил он.

Лотириэль нахмурилась. Последнее, чего она хотела, это вызывать пересуды и недовольство — тем более в рядах рохиррим.

Роханец тоже перестал улыбаться, видя, как серьезна она.

— Госпожа Лотириэль? Верно ли? — спросил он.

— Именно так, — ответила она.

— Эотайн, госпожа, к вашим услугам, — снова заулыбался он. — Халет сказал, что сначала принял вас за эльфа, вышедшего из леса к костру, — добавил Эотайн, внимательно следя за ее лицом. — Неужели вам, госпожа, неизвестны сказки о том, как доблестный воин встречает лесную красавицу, перекидывает через седло и увозит в свой дом… и свою постель?

Лотириэль не видела, чтобы с тех пор, как они выехали из Минас-Тирита, рохиррим заигрывали с гондорскими женщинами, они смотрели на них скорее с непониманием и раздражением — еще бы, такая обуза.

Поэтому веселый вид Эотайна заставлял ее нервничать. Она никогда не сталкивалась с такими речами и не знала, как на них отвечать.

— Вы молчаливы, госпожа, — сказал он.

— Не больше, чем обычно.

Эотайн наконец перестал улыбаться, и вид его тут же показался Лотириэль гораздо приятнее. Она протянула вперед руку.

— Мое имя вы знаете, а вот с вашими соратниками я не знакома.

Ухмылка вернулась к Эотайну.

— Сигвульф и Охта, — кратко сказал он, опуская имена их отцов.

Лотириэль обернулась к рохиррим.

— А почему он говорит вместо вас? — спросила она.

Тот, кого назвали Охтой, рыжий и коренастый, видимо, попытался улыбнуться, но вместо этого у него вышел оскал.

— Эотайна никто заткнуть не может, словно шило в зад… — Он запнулся, глядя на Лотириэль.

Эотайн все никак глаз с нее не сводил, его любопытство было прямо-таки осязаемым.

— А вам не спится в столь ранний час, госпожа?

— Я встаю до рассвета, — ответила Лотириэль. Она склонила голову набок, позволяя себе не скрывать ответное любопытство.

А взгляд ее, несмотря на дивную внешность, мог быть крайне неприятен.

— Хотите, госпожа? — спросил тот, кого Эотайн назвал Сигвульфом.

Высокий, словно гондорец, с ясными голубыми глазами, он улыбался Лотириэль, протягивая ей кусок пирога.

Она с удовольствием взяла предложенное, чувствуя, как живот отозвался урчанием предвкушения.

— Яблоки! — с удовольствием сказала она.

— Вам нравится? — спросил Сигвульф с недоверием.

— Я обожаю, особенно зеленые… — Лотириэль даже перестал раздражать Эотайн. — Яблони ведь растут везде, в Итилиене, Лоссарнахе, Анориене — везде, но только не в Белфаласе!

Мужчины рассмеялись.

— Вот сокровище-то нашлось… — заметил Охта, передавая Лотириэль кружку с дымящимся напитком.

Лотириэль еще ни разу не делила пищу с рохиррим, а потому немного неуверенно глянула на Эотайна, который здесь был явно не на страже, а только из своего любопытства в отношении нее.

— Ешьте, госпожа, если солдатская пища вам по нраву, — сказал он, и голос у него был беззлобный, хотя и насмешливый.

Лотириэль пожала плечами, обернувшись на Запад прежде, чем угоститься. Простые радости с яблочным вкусом обещали отличный день.

Рохиррим наконец-то отвлеклись от нее, тихо разговаривая.

Пирог отдавал кислинкой, и Лотириэль сосредоточилась на терпком вкусе на языке. Как интересно звучит рохиррик, с тянучими гласными и звонкими согласными. Они так чудно произносили «о» — как смесь «о» и «а». В вышине раздавалось пение птиц — рядом был Друаданский лес с его барабанами, и Лотириэль сощурилась, рассматривая сосны-деревья, неизвестные на юге. Интересно, их можно использовать в кораблестроении? Лес для гаваней ее семья привозила с севера, то были дуб, лиственница и желтая сосна, совсем не похожая на свою друаданскую сестру.

Жаль, что она не захватила из палатки маленькую деревянную модель каракки — Эрхирион начал вырезать ее в Минас-Аноре, в краткий свободный миг, но не доделал. Но Лотириэли он позволял заканчивать свои работы, хотя резчик из нее был не самый искусный.

Обжигающий глоток, и блаженное тепло растеклось по ее телу.

— Что здесь происходит? Я же сказал, что никаких женщин…

Звучный голос мог бы заставить Лотириэль подпрыгнуть, но она, надресированная леди Гудрун, своею наставницей и матерью во всем, кроме крови, только подняла голову, прищурившись, рассматривая высокого широкоплечего мужчину в длинном плаще. Король Эомер.

Лотириэль медленно встала, с опозданием понимая, что в руке у нее остатки пирога и кружка.

— Что ты здесь делаешь? — спросил король Эомер — отрывисто, даже грубо.

Рохиррим стояли прямо, глядя прямо на своего короля, ни один ни сказал ни слова.

— Ем. — Лотириэль совершенно искренне не могла ответить более честно.

Борода и длинные волосы никогда не считались в Белфаласе красивым, но все же король Эомер был красив — как бывает красивым дикое животное. Лотириэль было стыдно за такое сравнение, но оно возникло в голове против воли. Король действительно был очень высок — совсем как Боромир или ее отец, и казался шире в плечах, хотя, возможно, это было уловкой военного одеяния рохиррим. Длинные светлые волосы были спутаны, под глазами пролегли темные тени, лоб пересекла глубокая морщина тщательно сдерживаемого раздражения, а может и гнева.

Она слышала, что молодой король Рохана славен буйным нравом, и, видимо, королевский венец в золотых тисках теперь держит страсти дикого всадника.

Король Эомер несколько опешил, глядя на нее сверху вниз. Она не опускала головы, не объяснялась и вообще не собиралась делать что-либо. Наконец в его лице Лотириэль прочла узнавание.

— Принцесса Дол-Амрота, — медленно сказал король Эомер. Он коротко поклонился, а потом его взгляд вернулся к ее лицу. Лотириэль занервничала. Она была аккуратна, но видимо перепачкалась или крошки остались на губах.

— Простите, я не хотела отвлекать ваших людей, — сказала она. Под тяжелым взглядом Эомера она оставила кружку на табуретке, бросив быстрый взгляд на Сигвульфа. Он подмигнул ей, и Лотириэль закусила губу, слишком напряженная, чтобы улыбнуться. Она сделала реверанс, надеясь только, что не запутается в юбках, когда будет бесславно бежать отсюда.

* * *

Эльфир любил легкие ладьи, маневренные и подвластные малейшему движению, Эрхирион — парусники, что словно лебеди плыли на поверхности, движимые ветрами. Лотириэль же любила ощущать волны под собственными руками, солнечное тепло на белых плечах и пену, играющую в волосах.

Еще в первые дни ее знакомства с теми, кто состоял в Братстве, вышедшим из Имладриса, на вежливый вопрос эльфа Леголаса о жизни у Моря, она описала ему гавани Эделлонда, где, в ставке принца Эрхириона, обычно проживала часть года. Рассказала о белом песке, о бликах лунного света в темных водах и детской сказке матери, когда заброшенные эльфийские постройки рисовались ей дивным Альквалондэ.

Сдержанность — добродетель, но для хорошей истории ее следует сбросить, как ящерице шкуру. Тогда древний пылкий дух, наследие Нуменора, разгорался с силой, независимой от Лотириэли.

«Колдовство людей Запада, — сказал ей гном Гимли, дружески хлопая ее по плечу и поглядывая на своего друга. — Но на гномов это не действует!»

Ее отец предложил ей разделить этот дух с родом Эорла, если на то будет ее воля.

Но, если она покинет Море, то «колдовство» нуменорцев покинет ее.

— Ты не сделала и стежка, Лотириэль, — тихо сказала королева Арвен, прогоняя образы. Впервые за все дни их путешествия она по какой-то причине ехала в карете, любезно пригласив дочь Имрахиля сопровождать ее. Лотириэль, Тинвен и Фаэль не состояли в свите королевы, и, как правило, ехали отдельно, но в глазах Арвен вряд ли они по-настоящему отличались от остальных девочек-фрейлин.

Королева не нуждалась ни в наставницах, ни в подругах. Она была как великое Море, чуждое мелким суетливым ручейкам и вязким обагренным кровью рекам. Лотириэль все же чересчур много времени проводила в гаванях Эделлонда, насквозь пропитанных древними легендами, и теперь никак не могла воспринять королеву Арвен как часть суетливого мира.

— Есть много работ с тканями, которые я предпочту вышиванию, — ответила Лотириэль, рассматривая пяльцы в своих руках. Она улыбнулась, подняв взгляд на королеву Арвен. — Эрхирион говорил мне о знамени наследника Элендиля, развевающимся над пиратским флотом и повергающим врагов в ужас.

— Твой брат остался в Минас-Тирите?

— Должен вернуться в Дол-Амрот, отец распорядился.

— Принц Имрахиль достойный сын Гондора, он многое сделал для своей страны в тяжелый для нее час.

Лотириэль смотрела прямо в ласковые серые глаза королевы.

— Он всегда говорил, что чем выше положение, тем больше ответственности. Его труды гораздо значительнее, чем люди думают, хотя бы потому, что он больше всего на свете любит Белфалас и вернулся бы туда незамедлительно, однако он здесь, с королем Элессаром.

— Так же как и ты, я полагаю?

В середине марта отец вызвал ее в Минас-Тирит, пока Эрхирион и Амротос шли на смерть у Мораннона. В апреле же старший сын Имрахиля Эльфир, временный правитель Белфаласа, велел ей вернуться домой после того, как первая помощь раненым на Пеленноре была оказана, Белое знамя наместников сменило Серебряного Лебедя, а королевская ставка задержалась на Кормалленском Поле.

И вот июль, и снова раздор между отцом и его старшим сыном, и снова Лотириэль в дороге.

Утром она чувствовала мягкую траву под пальцами ног, представляя, что это воды Моря, а Белые Вершины по левую руку — на самом деле горная гряда в сердце дор-эн-эрниль.

Королева смотрела на нее, и Лотириэль могла поклясться, что она читает если не мысли, то сердца. В лице королевы промелькнула печаль.

— Эльфы слышат зов моря, и мало что может удержать их от того, чтобы ему не покориться, — тихо сказала она.

Лотириэль подумала, что будь на месте королевы Фаротвен Миримэ, звонкоголосая жена Эльфира, она бы взяла ее за руку, но коснуться Арвен Ундомиэль она не решилась.

— Не бойся меня, Лотириэль, мне бы не хотелось, чтобы подданые относились ко мне со страхом.

— Я не боюсь тебя, королева, но рядом с тобой мои печали и радости становятся такими незначительными, что даже зло берет.

Арвен улыбнулась, ее глаза зажглись весельем.

— Тогда лучше ты будешь рассказывать мне о побережье Белфаласа, потому что это то, чего я не знаю.

Ласковые глаза Арвен напомнили Лотириэль одновременно и о сдержанной матери, и о неунывающей Гудрун, и она не ответила.

Карета остановилась — лошадям нужен был отдых, а люди могли размять ноги.

Арвен вышла из кареты, ища глазами супруга. В окружении короля Элессара Лотириэль увидела и Амротоса, который приветственно ей помахал.

— Ты не пойдешь к брату? — спросила королева, оборачиваясь.

Лотириэль покачала головой. Арвен вопросительно подняла брови.

— Там с ним король Рохана. — Она замялась. — Утром я разозлила его, когда отвлекла часовых от стражи, и поэтому лучше мне не попадаться ему на глаза.

Арвен покачала головой.

— И чем же ты их отвлекла?

Лотириэль закусила губу, представляя, как прозвучит со стороны, что ее, принцессу богатого Дол-Амрота, где урожай снимают дважды в год, накормили северные всадники.

— Тем, что я молодая девушка, — откровенно сказала Лотириэль. — Или тем, что, как роханские лошади, люблю яблоки.

Арвен звонко рассмеялась, и, если Лотириэль не хотела привлекать к себе внимание, ее стремления определённо затонули как корабль с пробитым дном, потому что король Элессар немедленно обернулся на смех жены, а вместе с ним и его спутники.

— Человеческое дитя, совсем юное, — сказала королева.

Разлившаяся утренняя прохлада заставила Лотириэль застегнуть длинный плащ. Хоть дневной зной хорошо припекал голову, зори тут были холоднее, чем она ожидала.

Гнедая Русг-Лисица уже ждала ее, издавая приветственное ржание. Лотириэль сомневалась, что кобыла действительно узнала ее — не так уж хорошо они знакомы, ее ей выделил конюший Минас-Тирита. Зато кобыла отличалась смирным нравом. Ей предстоит сегодня хорошо потрудиться, и Лотириэль набрала для них обеих полную седельную сумку яблок у отца в палатке, где провела ночь.

Огромное животное, одетое в роханскую броню, нагло протянуло морду, желая урвать у Русг сладкую взятку. Лотириэль лошадей не боялась, даже таких огромных, а потому с издевкой отдернула руку, раздумывая над тем, что разговаривать с животными не есть признак здорового ума.

— Имей совесть, если я буду делиться со всеми, мне самой ничего не останется.

Рядом с этой наглой тварью тут же высунулась еще одна, и Лотириэль деловито нахмурилась. Совершенный бардак, где эти умелые роханские конюхи?

— Какая вы все-таки жадная компания, — усмехнулась она. — Вам достанется, но только если ваши хозяева позволят.

— Позволят, принцесса, — раздался твердый голос позади. — Огненог скорее закусит моими коленями, чем простит мне то, что я отказал ему в его любимом лакомстве.

Лотириэль обернулась. Король рохиррим нес седло, и яркое солнце играло в его светлых волосах. Он обошел ее, занявшись подпругой.

Не сказать, что она ждала каких-либо извинений, но, что уж тут скрывать, игнорирование — это не то, к чему привыкаешь, будучи принцессой Дол-Амрота.

Лотириэль посмотрела на яблоко в руке. Огненог тоже посмотрел на него. Слишком красноречиво для лошади, словно раздражался от того, что, даже получив прямое разрешение от хозяина, девушка никак не расстанется с этим принадлежащим ему угощением.

Эомер гладил гриву, проводя рукой по заплетенным косам Огненога, но в движении его чувствовалась напряженность, будто он готовился удержать своего четырехногого товарища от нападения на чужачку.

Подобное проявление заботы расходилось с его манерами и смягчило предубеждение Лотириэль.

— Разве это не устоявшееся заблуждение, что все лошади любят яблоки? — спросила Лотириэль.

— Огненог любит, — тихо сказал Эомер. Он не затягивал ремни оголовья, и Лотириэль протянула руку под его внимательным взглядом.

— Приятного аппетита, — прошептала она на древнем церемониальном языке, знание которого столь высоко ценили среди ее народа. Конь тут же вздернул уши, глаза его сосредоточились на Лотириэль. Заморский язык словно пробудил в нем какое-то далекое воспоминание. Он не принадлежал к роду Тенегрива Митрандира, но, должно быть, капля меарас была и в нем.

— А второй? — спросила Лотириэль.

— Эррох, конь Эотайна. Он как раз предпочтет морковь, но слишком походит на хозяина, чтобы остаться без внимания.

Лотириэль едва подавила смешок, предлагая Эрроху его долю. Эомер и его взял его за удила, но уже без напряжения.

— Хорошо, — тихо сказала он, мягко поглаживая нос Эрроха. Его лицо прояснилось, и Лотириэль показалось, что с лошадьми сейчас он чувствовал себя гораздо более расслабленно, чем в Меретронде. Король ведь совсем молод, просто хмурый и нечесаный он казался гораздо старше чем есть. Она хотела заговорить, когда ее отвлек крик брата.

— Солнце мое, Лотириэль! Наконец ты не в арьегарде!

Амротос широкими шагами шел к ней, будто готовый немедленно заключить в объятия, однако вместо этого потрепал ее по макушке словно свою гончую.

— Король Эомер, — кивнул он. Обернулся к сестре. — Поедешь с нами? Эомер позволил нам отклониться от западного тракта на север, к Энтаве.

— Нам?

— Ну, лорд Анаронд будет очень не против, если ты присоединишься — усмехнулся Амротос. Лотириэль нахмурилась. Уж на то, чтобы стукнуть брата по лбу, она бы яблок не пожалела.

* * *

Капитан Герион Морин разглядывал холмы впереди с таким видом, точно перед ним был океан. В каком-то смысле так и было — зеленые степи тоже казались Лотириэль бескрайними. По привычке склонив голову, она смотрела на горизонт, туда, где зеленый и голубой сливались в жесткую линию. Ветер бил ей в лицо, свист его дикой музыкой звучал в ушах.

— У Рохана нет выхода к морю? — спросил Морин, наклоняясь к Лотириэль.

— Нет.

Морин нахмурился. Вряд ли он мог представить себе жизнь в месте, куда не доходили соленые брызги. Для него это была сухая земля.

Но в Рохане тоже была своя прелесть.

Амротос, как всегда, впереди всех. Он приподнялся на стременах, вдыхая воздух этого дикого края. Позади него лорд Анаронд из Пеларгира и Герион Морин, капитан Эльфира. Король Эомер отправил с ними двоих своих людей — Сигвульфа и Освине Дрейвна, которого со дня его дежурства она запомнила по суровому лицу и злым глазам.

Лотириэль пришпорила послушную Русг. Полная любопытства и детского восхищения она не успевала ухватить взглядом открывающийся пейзаж. Вана словно украсила степи желтым, алым и синим цветом, но все-таки это было самое настоящее море зеленой травы, и парящий в воздухе сладкий аромат кружил голову не хуже вина.

Так пахло лето.

Впереди, словно пестрая лента на зеленом шелке, сверкала на солнце Энтава. Звенящая вода неслась на восток, где расходилась на множество ручьев и мелких рек. Вчерашним вечером видно этого не было, но при свете дня над дельтой поднималась туманная завеса.

— Болотистая местность, госпожа, — сказал Сигвульф, когда она спросила его.

Земли к северу от Энтавы представляли собой сплошное море ярко-зеленой травы, наверняка с Лотириэль ростом, как казалось издалека. Если бы восточный берег Андуина не беспокоил соседей, то хорошо бы было их засеять… Овес? Возможно. В Белфаласе выращивали пшеницу, а почвы Рохана были неизвестны Лотириэль.

Там, где они проезжали, не возделывали полей, это были пастбища, но табуны еще не успели вернуться сюда, согнанные на время войны к центру королевских земель, и впереди, насколько хватало взгляда, Лотириэль не видела ни одного поселения, только луговые степи, покрытые лазурным аконитом, ярко-желтым адонисом и незнакомыми ей цветами, похожими на разноцветные ромашки.

Ей хотелось спешиться и долго-долго гулять здесь, лаская ладонью высокую траву. Она бы легла прямо так, наслаждаясь невероятно высоким небом и теплым солнцем, мягким и совсем не палящим.

Лотириэль было совершенно пьяна Роханом.

* * *

Сигвульф торопил их возвращаться, но на обратном пути, большую часть которого они проскакали вдоль русла реки и уже собираясь повернуть лошадей к Эред Нимраис, Амротос остановился, желая окунуться в воду.

Оставив остальных чуть в стороне, брат с сестрой поднялись выше по течению. Лотириэль сама чувствовала, как мурашки бежали по спине. Она раздумывала, что может стоит вернуться, когда Амротос, сам босой, с закатанными бриджами, первым ступил в воду.

Лотириэль прикусила губу, представляя, как холодная вода остужает его отекшие ноги.

Теперь она не могла устоять на месте от возбуждения, огнем распалявшего ее кровь. Предвкушение будущего удовольствия доставляло удовольствие ничуть не меньшее, и она едва удерживалась от того, чтобы не побежать вперед, словно маленький ял по бурным волнам.

В сумерках — как оказалось, в этой земле довольно длинных — Лотириэль видела темную реку, и каменистый берег, и холмы на другом берегу. Запах тины ударил в нос. Она не без труда стянула с себя сапоги вместе с чулками, встала на цыпочки, ощущая каменистую землю.

— Дурочка, холодно!

Лотириэль на мгновение застыла, рассматривая противоположный берег. Он казался таким обманчиво близким, что протяни руку — коснешься колосьев трав.

— Это я, поэтому не надо тут же валить меня на острые камни! — предупредила она, прежде чем прыгнуть Амротосу на спину, ловко ухватывая его за плечи. Колени ее уперлись в два кинжала по обе стороны талии брата. На мгновение Амротос напрягся, видимым усилием воли застывая на месте, но тут же зашагал вперед, к месту, где течение становилось сильнее. Лотириэль он усадил на торчащий из воды камень, сбросил с себя рубашку и погрузился в воду, широкими взмахами проплывая чуть наискось, борясь с медленным, но опасным течением. С детским восторгом сестра глядела на его белеющую в темноте спину, восхищенная силой и грацией пловца.

Плавать Лотириэль научилась скорее, чем ходить.

Быстрым движением она сбросила с себя тунику. Под ней были длинная синяя рубашка и плотные бриджи — эта ткань сохла быстро, поэтому моряки ее и любили. Лотириэль опустилась в воду, вздрагивая от холода, но глупая счастливая улыбка не сходила у нее с лица.

Она откинулась на спину, глядя в темное высокое небо, которого уже коснулась ночь. Боргиль сверкал раскаленным углем, Реммират раскинулся сетью, и над горизонтом горела звезда Эарендиля, вечный маяк для всех мореходов.

Лотириэль вспомнила прекрасные, но печальные глаза королевы Арвен. Для нее и для ее отца, Владыки Элронда, красивая морская легенда была не сказкой, а былью.

Она вздрогнула, осознавая, как велика пропасть между смертной девочкой и эльда, видевшим три Эпохи.

Некто, старше Нуменора…

Перед глазами снова представилось море, вечное, могущественное, равнодушное к страстям, и Лотириэль стало отчего-то страшно.

Она вылезла из воды, дрожа на ветру. Скинула синюю рубаху, натягивая тунику прямо на тело, и закутываясь в плащ, брошенный на берег. Амротос вышел к ней.

— Ты чересчур бледная, — заметил он. — Замерзла?

Лотириэль покачала головой.

Ей не хотелось обсуждать это совершенно неуместное чувство ужаса.

Амротос никогда не был привязан к Морю, предпочитая твердую землю качающейся корме.

Иронично, что из всех братьев Лотириэль он больше всего походил на лихого моряка.

Один глаз его закрывала черная повязка, впрочем, лишился он его не в море, а в стычке с орками во времена взятия Осгилиата. Отец тогда впервые проявил недовольство тем, что Амротос много времени проводил вне земель Белфаласа. Хотя стоит признать, что на выходки младшего сына он всегда смотрел сквозь пальцы. Все всегда смотрели на его выходки сквозь пальцы.

Лотириэль медленно пошла вдоль берега. Острая галька неприятно холодила ноги, и впервые дол-амротской принцессе хотелось чего-то другого, чего-то более человеческого.

Амротос засмеялся позади нее, и тогда она наклонилась, зачерпнула воды и обрызгала его, уже одетого в сухую рубашку. А потом вскочила на один мелкий валун, прыгнула на другой и легкими прыжками побежала вперед. Она не знала, как это так получается — камни будто сами вырастали под ее ногами. Так было, сколько она себя помнила. Ощущение бескрайней свободы наполнило до самых кончиков пальцев, усилием воли она прогнала темные мысли в вечерней дымке.

— Посмотрим, как скоро ты побежишь, — крикнул ей Амротос.

Брат поднял ее сапоги повыше, чтобы она увидела, а потом неторопливой походкой направился к лагерю.

Взвизгнув, Лотириэль побежала за ним, легконогая и смеющаяся. Амротос тоже прибавил скорости, далеко не сразу позволяя себя догнать. Лотириэль ухватила его за талию уже когда они приблизились к лагерю, но Амротос поднял обувь над головой, вынуждая Лотириэль подпрыгнуть. Она услышала смех Морина — он единственный из их компании, кто посмел бы смеяться над дочерью Имрахиля, пользуясь привилегией старого знакомого.

Дразнить принцессу на глазах рохиррим, словно она ребенок! Она ударила брата сначала кулачком в грудь, а потом ногой по колену, но Амротос смеялся — громко и заливисто, так, что Лотириэль не могла на него разозлиться, хотя стоило бы.

Никто не злился на Амротоса.

Полуодетый, с мокрыми волосами и дурацкой ухмылкой он походил на юного избалованного, но прекрасного принца, коим и должен был являться, но порой во взгляде единственного глаза мелькало желание забыться, отвлечься от вечной тени за спиной… Избавить сестру от необходимости предупреждать, что это она, а не противник прыгнул ему на спину.

Жаль, что из множества достойных и доблестных сопровождающих короля Эомера леди Фаэль выбрала именно Амротоса, вряд ли видя за его беспечностью чувство голода по впечатлениям. Гоняясь за всеми удовольствиями разом, никогда он не женится.

Но ему Дол-Амрот это позволит.

* * *

Было уже темно, и Лотириэль представляла себе разъяренный взгляд отца.

Целый день в седле отзовется ей завтра, она это знала прекрасно, но за один сегодняшний день она увидела больше, чем за последнюю неделю.

— Нам навстречу скачут всадники, — заметил Амротос.

— Король будет недоволен, — сказал Сигвульф. — Это наши люди, мы задержались сверх всякой меры.

Лотириэль узнала Эотайна, который, не изменяя своему насмешливому духу, отсалютовал Амротосу.

— Мы уже поехали искать ваши трупы, — бросил он. — В любом случае, даже если вы живы, принц Имрахиль обещал это исправить.

— Заткнись, Эотайн, — перебил его Сигвульф. — Мы возвращались с болот.

— Тогда твоя шея — прерогатива короля, — ответил Эотайн. — Принц, — обратился он к Амротосу. — Вы не знаете Марки, и лучше было бы не отклонятся от основного маршрута столь далеко.

— С нами ничего не случилось бы, — совсем без легкости в голосе ответил Амротос, от усталости раздраженный недостаточной учтивостью конника. — Я, кажется, не калека, не девица и не старик, чтобы меня опекали.

Эотайн был далеко не дурак. Он проглотил выпад принца, крикнув на рохиррике приказ своим людям. Отряд рысью догонял лагерь.

Лотириэль хотела поскорее спешиться, шея нестерпимо болела, а костры манили теплом. Единственная радость, что мошкары в этих местах, в отличии от дельты Энтавы, почти что и не было.

Встречал их не отец, а король Эомер, который сидел у огня, исподлобья рассматривая глупых, как он вероятно полагал, дол-амротцев. Рядом с ним сидел Эльфхельм, с не менее хмурым видом, но его Лотириэль не боялась совершенно. Она знакома с ним была по тем дням, что провела в разрушенном Минас-Тирите, где он оставался с отрядом рохиррим и руководил обороной острова Каир Андрос. Вид у него всегда был такой, словно он знает все на свете, но предпочитает ни во что не вмешиваться. Он был полон насмешливости — но не так, как Эотайн. Тот все-таки был пусть внимательным и не лишенным хитрости, но обычным всадником, а Эльфхельм, по факту исполнявший обязанности маршала Марки, был все равно что высокородный лорд в Гондоре.

— С чего ты взял, Амротос, что ты на увеселительной прогулке? — медленно спросил Эомер.

Кривая ухмылка исказила лицо брата.

— Можно подумать, ты знаком со мной первый день.

— Можно подумать, что ты знаком со мной первый день. — Голос у Эомера был глубокий, сильный. Он привык повелевать. — Ты сказал, что хочешь увидеть луга Истфолда, но почему я должен отправлять своих людей на твои поиски?

Спина у Лотириэль покрылась мурашками.

— Я не нуждаюсь в няньках, — ответил Амротос, и вид его совсем изменился. Ухмылка спала, спина стала чуть прямее. — Я бы не стал рисковать ни твоим гостеприимством, делая себя легкой мишенью, ни безопасностью сестры.

Эомер обратил свой тяжелый взгляд на Лотириэль, ухватывая ее фигуру в привычной ей дол-амротской одежде. Лотириэль чувствовала его одновременное неприятие ее образа, как нечто совершенно чужеродное в этих степных лугах, и мужское любопытство, от которого она отгородилась, запахнув плащ.

Она, наверное, должна что-то сказать, потому что от Амротоса извинений не будет, а вот конфликт раздуть он сумеет с легкостью. Эомер под его обаяние совершенно не попадал, и Лотириэль с досадой подумала, что именно поэтому отец бросил их на растерзание королю Эомеру — как бестолковых щенят опытной борзой.

Но Амротос расслабленно потянулся, уселся рядом с королем, нагло протягивая руку к стоящей прямо на земле фляге.

— Есть хочу безумно, — сказал он. — Брегор, кто там есть, тащи сюда остатки ужина!

К разочарованию Лотириэль, и Эомер, и Эльфхельм улыбнулись. Чувствуя себя совершенно неловко, она хотела тихо уйти, пока ее брат развлекал рохиррим своими впечатлениями от поездки, но Амротос чуть не захлебнулся водой, требуя, чтобы она села рядом и по-человечески поела.

После такого приглашения аппетит пропал напрочь. Лотириэль тоскливо посмотрела на Морина, которой пожал плечами, растворяясь в сутолоке лагеря.

Амротос сунул ей немного хлеба и солонины, и под его почти родительским взглядом Лотириэль заставила себя проглотить пару кусков.

Она долго смотрела на огонь, раздумывая о том, что в дельте Энтавы наверняка должны быть залежи торфа. Используют ли рохиррим торф? Стоит ли об этом спросить у короля Эомера? С одной стороны, он ведь правитель этой земли, ему наверняка ее богатства должны быть известны. А с другой — он бывший военный маршал, а не наместник или сенешаль замка, и военные карты ему привычнее земельных отчетов.

— Лотириэль! — Амротос хлопнул ее по плечу, отчего она вздрогнула. — Неужели ты все-таки не высыпаешься? — ядовито поинтересовался братец.

— Что?

Вокруг раздались смешки, и горячая кровь прилила к щекам Лотириэль.

— Я просто задумалась.

Эльфхельм расплылся в улыбке. У него были на удивление хорошие белые зубы, за исключением того, что одного в верхнем ряду не хватало.

— О хорошем? — спросил он.

В общем, торф можно отнести к категории «о хорошем».

Лотириэль представила, как будет выглядеть ее ответ.

Амротос издал нечто среднее между смешком и фырканьем, наблюдая за ее лицом.

«Лотириэль сначала доложит все владыке Дол-Амрота, а потом уже подумает, что ответить тебе, Эльфхельм», — читалось в его лице, но язык он придержал, сам хорошо зная, кто тот первый господин, которому он служит.

Когда она танцует или бегает среди обломков морских скал, дорога сама ложится ей под ноги. Вот ровно точно также воля людей клонится под власть принца Имрахиля — играючи.

Так что не переживай, Лотириэль. Пусть Амротосу не писаны обычаи Дол-Амрота, он все же…

— Об игре с отцом. Об этом стоит подумать. — Амротос глядел на нее с невинным видом. — Что появилось первее — твои привычки или твоя бессонница?

А нет, Лотириэль, переживай.

— А почему из нас двоих выговоры всегда получаю только я? — без капли смеха спросила Лотириэль.

— Просто я лучше тебя, признай наконец, — засмеялся Амротос.

Лотириэль закатила глаза.

Почему он не мог родиться лет за двести где-нибудь в Артедайне и не иметь отношения к ее жизни? Ей хотелось так пошутить, но, бросив взгляд на рохиррим, Лотириэль промолчала.

— Ну не будь такой злой. — Амротос обнял ее за плечи. — Отец просто не отчаялся вылепить из тебя королеву.

Эльфхельм аж подавился.

— В игре в зонк, я имею в виду, — добавил Амротос. — Белфалас — это же не только высокомерный Дол-Амрот, а еще хорошенькие пиратские кабаки, полные ловких трюкачей. На будущее — не играй с принцем Имрахилем, Эльфхельм. У него кости со свинцом.

Лотириэль видела, как король Эомер покосился на маршала Эльфхельма.

— А у тебя язык без костей, — кратко заметил Эомер.

— Люди не идеальны, — осклабился Амротос. — Я лишился глаза, сестра — уха, но если нас сложить, то, может, и выйдет прекрасный человек. — Амротос выдержал паузу и подмигнул Лотириэль. — Человек, наверняка способный хорошо играть, как сказал бы наш непреклонный и многоуважаемый старший брат Эльфир, — добавил он, переходя на синдарин. — Как его называют? Фаластур? Владыка берегов? Можно ли тогда Фаротвен назвать Берутиэлью? — Злая издевка сквозила в его голосе.

Лотириэль резко и точно ткнула пальцем прямо в черную повязку, заставив Амротоса вскочить от боли.

Эомер только поднял брови, не выражая одобрения или порицания.

Эльфхельм невозмутимо отодвинул бутыль с разбавленным элем подальше.

— Прежде чем что-то говорить за брата, которого не видел несколько лет, узнал бы, что и я в зонк не играю, — сказала Лотириэль.

Конечно, она ехала в Эдорас, потому что это было хорошо для леди Эовин, кто бы посмел сомневаться… Этого все же недостаточно, чтобы сидеть у костра среди рохиррим, а не рыбаков Дол-Амрота и смотреть в лицо не Эльфиру, а королю Эомеру.

Болота дельты оказались гораздо менее впечатляющими, чем думала Лотириэль. Широкое, но мелководное устье реки делало Энтаву непригодной для речного судоходства. А ведь русло ее, выше по течению, до самого Эдораса, было относительно глубоко. Конечно, сама по себе река была мелкой, но лодки, груженые товаром, могли облегчить торговцам путь, особенно, если на Андуине, ниже Рэроса, их ждал бы корабль, в ночь доставивший бы груз и людей не только до Каир Андроса, но и до Харлонда.

Правда, лорд Анаронд, бросавший на нее остро-любопытные взгляды, пока она с вершины холма впивалась глазами в роханские пейзажи, недовольно отметил, что Изболотье на другой стороне реки все равно крайне затрудняло плаванье по водам Андуина.

Жаль, что Эрхирион горел морскими парусниками и до речушек Севера ему дел не было. Эта работа для юной королевы, что росла на сказаниях о Гильдии Морестранников, а в дар от отца получит брачный договор со степняками Каленардона.

Если болотистое устье Энтавы действительно было непригодно для даже речной ладьи, то при необходимости там можно было наладить паромную тягу. Шерсть и мед из Рохана можно было бы доставлять рекой, быстрее и безопаснее.

Но прок от этого будет Минас-Тириту, а не Дол-Амроту. Что уж тут скрывать, Эльфир Фаластур, ее старший брат, первородный сын принца Имрахиля, был недоволен тем, сколько людей отец вызвал в столицу для ее восстановления, а Лотириэль стала буфером между ним и отцом.

Это не значило, что думать она должна об интересах пришлого короля-странника, Тельконтара, проводящего вечер не среди лордов Гондора, а среди Эльфов.

Дол-Амроту нужен не речной путь, по крайней мере не тот, что желали бы для себя жители Анориена и Лоссарнаха.

Морскому владыке был бы выгоден путь через каменные тверди, через Ламедон, через Пути Мертвых.

Король Элессар сам откинул полог шатра, пропуская Лотириэль в зябкую ночь. Она перешагнула порог, бросив на короля задумчивый взгляд.

— Спокойной тебе ночи, госпожа Лотириэль, — сказал он. — Амротос будет в порядке, как и те, кто пострадал от его руки. Не беспокойся о них.

Лотириэль все еще видела перед собой умиротворенное лицо брата. После вспышек ярости, которым были свидетели, он погружался в себя и свое чувство вины, но не в этот раз.

— Благодарю, повелитель, — ответила она. — Спокойной тебе ночи.

Король кивнул высокому человеку в сером плаще, ожидавшему их на улице.

— Харданг, сопроводи госпожу к отцу.

Мужчина поклонился ей, и Лотириэль посмотрела в суровое обветренное лицо. Это был один из тех Следопытов с Севера, что сопровождали короля Элессара.

Они были одновременно похожи и не похожи на своих соплеменников с юга.

Дядя ее матери жил некоторое время среди них, и Лотириэль о следопытах была наслышана. Их укрепленные поселения прятались среди лесов Эриадора, но, глядя на тех, кто пришел в Минас-Тирит, о таком подумать было странно. Да, одежда их была проста и неприметна, но поступь, манеры и чистота речи говорили не только о внутреннем благородстве, но и высоком воспитании, которого не ожидаешь увидеть.

С чьей-то легкой руки шла полушутка, будто перед следопытом любой воин Рохана или Гондора казался зеленым юнцом. Теперь Лотириэль могла с этим согласиться. Никто из ее родных братьев не походил на дунэдайн с Севера. Фарамир — возможно, да.

Король на прощание пожал ей руку и ступил в шатер, а стража встала перед входом. Лотириэль поежилась, остро ощущая отсутствие рядом с собой кого-то из свиты отца. Однако она сама отказалась от сопровождения.

В руке у дунадана был затемненный фонарь, и Лотириэль движением руки попросила его поднять выше, словно хотела внимательнее рассмотреть лицо следопыта.

— Прости, Харданг, — наконец тихо сказала Лотириэль. — Если я кажусь тебе бестактной.

Харданг оставался невозмутимым.

— Отчего тебе нуждаться в моем прощении, госпожа? — спросил он. — Твое право рассмотреть сопровождающего.

Лотириэль слабо улыбнулась.

— Король Элессар обещал моему отцу, что я не буду разгуливать по лагерю в столь поздний час одна.

Харданг тоже улыбнулся.

— Разве среди рыцарей Дол-Амрота нет того, кого ты предпочла бы видеть вместо меня? — поддел он ее.

Лотириэль положила свою руку поверх его локтя.

— Отведи меня к королю Эомеру, — сказала Лотириэль.

— К рохиррим? Сейчас поздно, госпожа, стоит ли тревожить?

Не следует разговаривать с чужаком, и делиться своими тревогами Лотириэль привычна не была.

— Но ведь ты следопыт, Харданг, и хорошо знаешь, что по горячим следам идти легче.

* * *

Ее слова были лукавством, потому что Лотириэль не была уверена, что король желает с ней разговора.

Высокий для роханца, он стоял у золотого ложа короля Теодена. В свете слабого огня блистали наконечники копий гвардейцев Медусельда.

Короля Эомера не следовало бояться. Да, под его взглядом Лотириэль казалась самой себе преступницей, а его огромная фигура напоминала ей медведей, о которых она читала в книгах.

Но он серьезно отнесся к ее просьбе и посчитал себя обязанным вмешаться в чужой конфликт.

— Ты подождешь здесь, Харданг? — спросила Лотириэль.

Следопыт смотрел на нее не моргая.

— Сколько потребуется, госпожа.

Лотириэль в благодарном жесте чуть пожала ему локоть.

Стража ее пропустила без вопросов.

Как странно, они в центре лагеря, но здесь самое тихое место — кто посмеет нарушать покой Теодена Бесстрашного? Не было и периана Мерриадока Брэндибака.

Лотириэль умела ступать совершенно бесшумно. Она не училась этому специально, но лазанье по рангоутам кораблей навсегда дало ей привычку искать ощущение твердого баланса.

Но если не ее, то движения собственной стражи наверняка сказали Эомеру, что кто-то стоит прямо за его спиной, хотя он долго не оборачивался, а Лотириэль заговорила не сразу.

— Я хотела поблагодарить вас, — наконец тихо сказала она.

Король Эомер повернул к ней голову, а потом сделал приглашающий жест рукой.

Лотириэль приблизилась, встав рядом.

Ложе было прикрыто золотой тканью, но она видела очертания тела в доспехах.

Лотириэль не любила каменные гробницы Минас-Тирита, по-детски пугалась тех, кто занимался бальзамированием тел умерших.

Ей было неловко сказать Фарамиру, что, если ладья Лотлориэна и вправду унесла тело Боромира в Море, то такой конец ей куда больше по нраву.

Королю Рохана следует быть похороненным по тем же обычаям, по которым он жил. Не следует владыку вольных степей запирать в каменной клетке.

Лотириэль молчала, смотря сквозь роскошь покрывала.

— Я уже видел, как люди не справляются с воспоминаниями о войне, — сказал Эомер, и его голос мгновенно заполнил звенящую в голове Лотириэль тишину. С невероятным трудом оторвав взгляд от золотого ложа, она не без усилия сосредоточилась на Эомере, чувствуя, как отступает липкий страх.

Что Лотириэль знала о битвах в Рохане?

— Мне очень жаль. — Лотириэль сцепила руки перед собой, словно ища опору. — Мы в последнее время приносим вам нескончаемое беспокойство. Ни я, ни Амротос не хотели такого.

Эомер пригладил бороду, покосившись на Лотириэль.

— Лорд Анаронд вспыльчив? — спросил он.

— Нет.

— Твердый ответ подразумевает хорошее знакомство.

— Да.

— И все-таки Амротос мог его прирезать на месте.

Лотириэль медленно моргнула.

— Мог, — с запинкой ответила она.

Эомер развернулся к ней, скрестив руки на груди.

— С чего началась их ссора?

Лотириэль смотрела на переплетенные кольца кольчуги Эомера, задумчиво отмечая слаженную работу кузнеца.

— Я не знаю, — осторожно ответила она. — Я не застала начало конфликта.

Вид у Эомера был усталый.

Не мудрено, ведь время близко к полуночи.

Поздно было еще несколько часов назад, когда Лотириэль в сопровождении Брегора и периана Мерриадока возвращалась из эльфийской ставки, где ужинала в обществе королевы Арвен и ее семьи.

Об эльфах высокого рода разное говорили, но, когда их увидела Лотириэль, то при свете дня они походили на прекрасных, но все же обычных людей, а в свете сумерек превращались в почти бесплотные тени, разве что братья Арвен, Элладан и Элрохир, были подвержены этому меньше. Лотириэль они казались пробудившимися древними принцами Нуменора — в период его благословенного величия. Казались необычными, но людьми.

Владыка Имладриса был одновременно и человечным, и чуждым Лотириэли. Он говорил совсем мало, хотя втайне она надеялась послушать именно его. И, хоть совсем иной, неземной, казалась Владычица Лотлориэна, которая, как говорили мудрые, жила на землях Заокраинного Запада, именно лорд Элронд произвел на Лотириэль наибольшее впечатление.

Что же касалось леди Галадриэль и ее супруга Келеборна, то многие годы они жили на землях Эделлонда — родине многих поколений дол-амротских принцев — так Лотириэль учили в юности, и ей выпала возможность спросить об этом. Только тогда что-то в нихпробудилось от дремы. Этого было не достаточно для того, чтобы Лотириэль ощутила благословение Заокраинного Запада, скрытого от смертных, но все же воспоминания о прошлом превратило тени в свет.

Взгляд Владычицы Галадриэль заставил Лотириэль почувствовать себя ребенком — но не беспомощной и глупой, а просто еще не знавшей страха за близких и ужаса перед войной.

И Лотириэль захотела найти Амротоса — для примирения...

Чей-то окрик в другом конце лагеря вернул ее в настоящее.

— Брегор не застал Амротоса в лагере, и мы пошли его искать. Часовые сказали, что он с Анарондом ушел южнее.

— Зачем? — спросил Эомер.

— Амротос буквально не любит сидеть на одном месте. Для него такое медленное путешествие сродни издевательству.

— Разве он не служил при Боромире и не привык к дисциплине? — строго спросил Эомер.

Лотириэль посмотрела Эомеру в лицо.

— Боромира здесь нет, король.

Наступила пауза.

Лорд Анаронд был младшим братом владыки Пеларгира. Лотириэль знала его очень давно, он бывал гостем в их доме. С Амротосом его связывала детская дружба, закончившаяся в ту пору, когда младший сын принца Имрахиля покинул Белфалас, отправившись на службу в Минас-Анор.

Лотириэль помнила холодное язвительное выражение лица Амротоса, прежде чем Анаронд замахнулся на него.

В лице Эомера промелькнула ярость.

— Таким развлечениям есть место и время, принцесса, — прервал он ее воспоминания. — Пьяные драки у тела короля Теодена — хороша же доблесть твоего брата!

Лотириэль проглотила это.

— Ты уже говорил, — медленно отозвалась она.

* * *

Накануне вечером, их троица все-таки нашла Амротоса — вместе с Анарондом. Брегор бросился их разнимать, но успеха это не принесло. Если Анаронд несколько смутился, то Амротос уже явно не особенно понимал, что происходит. Оруженосца он просто перекинул через плечо, резким движением дернув того за предплечье. Брегор уперся лицом в землю.

Лотириэль склонилась к Мерриадоку.

— Мерри, — медленно сказала она. — Найди принца Имрахиля и приведи сюда. И пусть он придет сам.

Мерриадок нахмурился, оглянувшись на мужчин.

— Не волнуйся, только поторопись. И, прошу тебя, эта история, которую я бы хотела сохранить по возможности в стороне от чужих глаз.

Лотириэль затаила дыхание, с тревогой наблюдая за происходящим.

В это время Анаронд как раз крепким ударом повалил Амротоса, и Лотириэль на мгновение перевела дух. Не сказать, что она будет рада, если Амротосу немного подправят нос, но лучше брату оказаться побежденным.

Анаронд не сумел закрепить победу, приблизившись к Амротосу, он оказался сбит с ног, а дол-амротский принц уселся на него сверху, смачно и не без удовольствия ударив прямо в лицо. Хруста Лотириэль не слышала, но Анаронд зарычал, стремясь скинуть противника.

Кровь текла по лицу Амротоса, но он будто ее не замечал. Лотириэль с ужасом видела пугающее наслаждение в его лице. Повязка с глаза давно потерялась в пыли, и жуткий шрам придавал Амротосу вид чудовища.

В руках у него сверкнул кинжал.

Лотириэль бросилась вперед. Ее называли быстроногой, но в тот момент казалось, что она движется не быстрее морской черепахи, выброшенной в лес.

О своем вмешательстве она пожалела тут же.

— Амротос! — властно позвала она и остановилась прямо перед ним. Брат не узнавал ее. И, когда кровавая пелена сойдет, он будет горько раскаиваться.

Маленький рыцарь Мерри, где же ты?

Они познакомились, когда он поправлялся в Палатах Исцеления, и, считая себя уже здоровым, без конца спускался на уровень ниже, туда, где искали исцеления или быстрой смерти воины, прежде сраженные на Пеленнорских Полях и теперь перенесенные сюда заботливыми и более удачливыми товарищами. В свое время Лотириэль изрядно повеселила периана, когда пыталась запомнить как его полное имя, так и имена его родителей. Он отвечал, что она «высокообразованна чересчур», «так дело не пойдет» и «'Мерриадок' звучит так, словно мне грозит выговор и хорошенькая взбучка».

Храброму Мерри следует поторопиться.

А лагерь большой. Половина этих людей в глаза не видели покойного короля Теодена, другая половина тихо посмеивается над необитаемыми степями Рохана. Зачем они все едут в Эдорас? Валар, зачем?

Панику на мгновение заглушила злость. Принц Имрахиль для всех хорош. Он благородный лорд Гондора, верный клятве Наместникам, правая рука новоявленного короля Элессара, друг и наставник для молодого короля Эомера.

Вот только Фаластуром называют не его, а Эльфира, и не Лотириэль сейчас занимается восстановлением пострадавших земель Белфаласа, а леди Фаротвен. Благослови их Уинен и Оссе, но принц Дол-Амрота в конце концов принц Дол-Амрота!

Прежде чем Амротос замахнулся на сестру, Брегор ухватил его сзади. Амротос, движимый годами выучки, завалился вбок, придавливая прежде поврежденную руку Брегора. Тот застонал.

Крепкая хватка удержала Лотириэль от инстинктивного рывка назад, не давая ей завалиться. На короткое мгновение Лотириэль наткнулась на тяжелый взгляд чуть раскосых глаз короля Рохана.

Эомер выскочил вперед, хватая Амротоса за плечо. Тот, почти не замахиваясь, резким движением попытался опустить руку с кинжалом, в припадке ярости ничего не понимая. Эомер выкрутил его руку, вынуждая отступить перед болью.

Напряжение постепенно сползало с лица Амротоса, пропал пугающий оскал.

Лотириэль помогла Брегору встать.

Двое Рохиррим подняли Анаронда с земли, тот сделал было шаг вперед, но приблизиться к королю ему не дали.

— Отпусти, — прохрипел Амротос.

Эомер выдернул кинжал из ослабевших пальцев. Амротос выпрямился, сделал пару шагов назад. Сплюнул кровавый сгусток.

— Вы оба здесь для того, чтобы отдать почтение покойному королю Марки Теодену сыну Тенгеля, — гораздо громче, чем прежде, сказал Эомер. В сердцах он бросил кинжал острием прямо в землю. Лотириэль буквально видела как клинок застрял там. — Не такого сопровождения я желал бы для своего дяди.

И Амротос, и Анаронд молчали, тяжело дыша. Высокие сильные люди, но Эомер в этот момент казался гораздо выше, и все в нем говорило о мощи. На лице его проступило горькое выражение.

— Что делать с ними? — спросил один из стражников.

Лотириэль обернулась на Эомера.

— Ты отведешь их к королю Элессару? — спросила она.

— Они нарушили порядок в лагере. — По глупости она думала, что он гневался на нее в то утро, но теперь видела, что королевский гнев буйного всадника страшен сдержанностью.

— Пара разбитых носов, король. — Анаронд дернулся, словно хотел вырваться из крепких рук стражи. — Потеха. Развлечение.

— Именно. — Амротос поднял вверх руки, подчеркивая мирные намерения. — Моя сестра навела лишнюю панику.

Эомер пнул сапогом кинжал не земле.

— Я заметил.

— Король Элессар все еще ждет вас, — тихо сказал один из воинов — в черно-серебряной одежде гондорской гвардии.

Лотириэль уже сама была не рада. Она бросила тяжелый взгляд на Мерриадока, который хмуро смотрел то на клинок, то на разукрашенные лица гондорских лордов.

— Я встретил короля Эомера и решил… — неуверенно пробормотал периан.

Лотириэль потерла лоб.

— Наверное, я действительно совершила оплошность, — неуверенно сказала она.

Эомер бросил короткий приказ на рохиррике свои людям и подтолкнул Лотириэль вперед, заставляя отойти в сторону. Глаза у него были непроницаемы.

— Потеха, — повторил он вслед за Анарондом. — Так подождали бы до Эдораса, где на тренировочной площадке мои всадники живо научат их потешать людей.

Лотириэль молчала.

Эомер теперь ей казался не столько невозмутимым, сколько оскорбленным.

— Нарушить порядок в королевском эореде, — продолжил он. — И это не мои люди, которых принимают за буйных любителей схваток. Что ты скажешь на это?

— После костяного города мой брат… — Лотириэль крепко сжала губы.

Король не прерывал ее, и, хоть Элессар ждал его там, в королевском шатре, он стоял и слушал.

Этот человек ведь любил Амротоса.

— Любой подумает, что города-порты всегда соперничали, что же в этом удивительного? Но Амротос… После военных действий он стал не просто более жестоким, а словно напрочь теряет голову. Воины хохочут и делают ставки, но лучше я буду выглядеть глупо, чем эта похоронная процессия станет более печальной.

Эомер тряхнул головой.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Судить вассалов короля Гондора я не могу.

— Но можешь взять под стражу, да?

— Всякое случается, — поморщился Эомер. Наверняка он сам попадал во что-то подобное. — Но, принцесса, это не простой рейд, когда я могу закрыть глаза. — Он вздохнул.

Лотириэль кивнула. Она не знала стоит ли ей подходить к Амротосу — брат старательно отводил от нее глаза.

— И да, Мерри — рыцарь Марки, а не Дол-Амрота, — заметил Эомер. — Он посчитал, что я справлюсь не хуже Имрахиля.

Слишком уж контрастно было ощущение покоя под взглядом леди Галадриэль и то, что придется расхлебывать.

* * *

— Ты уже говорил, — медленно отозвалась она.

Лотириэль хотелось пощупать покрывало золотого ложа. Она всегда любила работать с тканями.

Вечер казался нескончаемым, и, несмотря на заверения короля Элессара, покоя в нем не было.

— Костяной город — что это? — спросил Эомер.

— Я так называла Осгилиат в детстве, — неохотно ответила она.

Эомер кивнул.

— Кости прежде великого города. Обломки.

Лотириэль посмотрел на свои сцепленные руки.

— Обломки, — тихо повторила она.

— Ты еще сказала, что между Дол-Амротом и Пеларгиром велико соперничество.

Лотириэль вскинула глаза на короля. Он смотрел на нее внимательно, на его лицо падал свет огня, и глаза от этого сверкали. Длинные светлые волосы свободно лежали на плечах, как львиная грива.

— Я уверена, что выразилась не так однозначно, — ответила она.

Король ждал продолжения, но Лотириэль умела быть поразительно невнимательной, если считала, что вопросы приближались к черте, за которую она ступать не собиралась.

Он усмехнулся, словно что-то видел в ее вежливом лице.

Они стояли возле ложа его дяди, и она могла бы выразить ему свое сочувствие. Но формальные соболезнования уже были высказаны в Меретронде. Они были хорошо отрепетированы и достойно смотрелись на людях. Говорить что-то сверх сказанного казалось Лотириэль лицемерием.

— Зачем ты пришла сюда, принцесса? — спросил Эомер.

Она оглянулась назад, словно хотела заглянуть в королевский шатер, скрытый за стягами и столбами коновязей.

— Чтобы выразить благодарность.

Эомер поморщился, усмехаясь.

— В самом деле? — спросил он. — Ты слышала когда-нибудь о том, что рохиррим не терпят лжи и лжецов видят?

— До тех пор, пока не встретят хорошего лжеца, — пожала плечами Лотириэль.

Эомер нахмурился.

— Раз так, то тебе стоит вернуться к себе, — отрезал он.

В отличие от короля Элессара, Эомер не стремился вовлечь ее в разговор, не пытался пробраться сквозь поверхностные слова, на что она, признаться честно, надеялась.

— Король Элессар сказал, что наказать Амротоса сверх того, что с ним уже случилось — неправильно, но он все же оскорбил тебя и рохиррим, и, если я хочу сделать что-то хорошее для брата, лучше мне не откладывать разговор с тобой, — прямо сказала Лотириэль. — Ты не был обязан вмешиваться, был занят другим, но все-таки пришел.

Эомер смотрел поверх нее — наверное тоже в сторону королевского шатра.

— Что же, я услышал тебя, принцесса.

Лотириэль, чувствуя, что Эомеру разве что вежливость не позволяет распрощаться с ней, уже собиралась уйти, когда подумала, что в другой раз ей не удастся задать этот вопрос Эомеру.

— Почему ты ему предан?

На лице Эомера проступило недоумение.

— О чем ты, принцесса?

Лотириэль посмотрела на гвардейцев и чуть покачала головой, но Эомер не предложил ей руку и не увел в сторону. Это было невежливо, и вызвало в ней смятение.

Эомер смотрел с подозрением, будто ожидал подвоха.

— Скажи прямо, чего ты хочешь, принцесса.

— Я только хотела понять… — Лотириэль вздохнула. — Хотела разобраться, почему люди склоняются перед ним. Перед королем Элессаром.

— А почему ты спрашиваешь?

— Говоришь, рохиррим не терпят лжи? Мой ответ: спрашиваю, потому что хочу, — напрямую резанула Лотириэль,

— Твое «хочу» кажется мне назойливым, — вспылил Эомер.

Лотириэль дернулась, будто от пощечины.

Эомер глубоко вздохнул.

— Прости, принцесса Лотириэль, без насмешки. Я, наверное, не лучше сегодняшних бойцов.

Лотириэль промолчала. Виновато промолчала.

Эомер покачал головой.

— Я узнал в Арагоне короля даже не зная, что такое возможно. Странник в эльфийском плаще, путешествующий с гномом и эльфом, за три дня одолевшим расстояние не меньше сорока лиг. Прямо-таки ожившая легенда на моем пороге… Хорошо ли я его знаю? — Он рассмеялся. — По правде сказать, я не знаю имени его матери, сколько ему лет или как звали его первого коня. Но я сражался бок о бок с этим человеком у стен Хорнбурга, Мундбурга и на холмах Мордора. Я отдам за него жизнь, если потребуется. И я знаю, что и он ценит мою дружбу не меньше. Разве этого мало?

Лотириэль не знала, довольно ли ей этого. Она чуть прищурилась, будто выражая свое недоверие к словам Эомера.

— А если ты судишь его по чужой для него мерке? — Она просто-напросто провоцировала его, это стоило признать.

Эомер чуть наклонился вперед, нависая над ней.

— А ты, принцесса, всегда судишь верно? — Лицо Эомера исказила кривая ухмылка. — Поэтому прибежала сюда, растерянная и пристыженная?

Лотириэль разозлилась.

— Совсем нет!

— Как видишь, ты не тот хороший лжец, что обманет эорлинга.

— Сама себя загнала в ловушку, — пробормотала она.

Эомер взял ее за плечи, разглядывая не менее внимательно, чем она до того — Харданга.

— Почему ты ищешь ответы у меня, а не у отца? Разговор с ним был бы куда как откровенней.

— Ты так думаешь, король Эомер? Тогда ты глуп не меньше меня. Ведь в отце все и дело. Каждый из его детей считает себя умнее и правее него, — с едкой горечью усмехнулась Лотириэль.

Эомер чуть сжал ее плечи, хмурясь.

— Но тогда судьей лучше возьми Фарамира.

— Из сыновей дяди близка я была не с ним.

Эомер отпустил ее, лицо его прояснилось.

— Так вот в чем дело! В Наместнике Дэнеторе!

Лотириэль тут же ощетинилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Лотириэль, я, конечно, не знаток гондорской истории и ваших внутренних разногласий, но не надо считать меня дураком, годным только на махание копьем. Дэнетора я видел — мальчишкой правда, но… он не тот человек, который быстро забывается.

Лотириэль показалось, что они как-то слишком близко приблизились к черте, переступать за которую не следовало. Она резким движением приложила руку к губам Эомера, заставляя его замолчать.

— Говоришь лишнее, король.

Ей показалось, что он расхохочется.

Лотириэль опустила глаза.

— Я должна и вправду поблагодарить тебя. Я так разозлилась, что ты видел всю эту нелицеприятную сцену, а теперь думаю, что, возможно, твое вмешательство было благотворнее, чем у отца. Без лишних нравоучений, без давления, и… отец не привел бы ни одного из них на суд Элессара.

Эомер выглядел удивленным.

— В этот момент я перестаю тебя понимать.

— Этого следовало ожидать, потому что я сама в смятении. — Лотириэль прикусила губу. — А еще я должна извиниться.

— Ты, передо мной? — удивился Эомер. — В чем? Это я раз за разом попадаю впросак.

— Если тебе будет легче, мое признание — оно больше для меня самой, для моей совести. — Лотириэль нервно переплела пальцы рук. — Я смотрела на то, с какой дружбой, уважением и некоторой опекой относится к тебе отец, что совершенно по-детски завидовала.

Тогда Эомер и вправду засмеялся — негромко, но только оттого, что не хотел ее смутить.

— Я-то полагал, что ты борешься с презрением, и твоя благодарность рохиррим смешана с высокомерием к ним как к варварам, а тут все совсем иначе!

Лотириэль смутилась.

Он хорошо знал, каковы чувства гондорцев в отношении рохиррим, их товарищей и союзников, но все же народа, который они называют сумеречным, не достойным своих высокородных дочерей.

И его это будто совершенно не трогало.

— Ни Дэнетор, ни Боромир никогда так не считали, — как-то глупо оправдывалась она.

— Я знаю это, принцесса. — Эомер пригладил рукой бороду, наблюдая за Лотириэлью.

Она закусила губу.

— Минас-Тирит всегда высоко ценил дружбу с Роханом, — неуверенно продолжила Лотириэль — сама не зная зачем. — Король Эомер, не слушай мои глупые речи.

Эомер взял ее за руку, склонился над ней, целуя тыльную сторону ладони.

— Я слишком высоко ценю дружбу семьи принца Имрахиля.

Крепкая рука чуть сжала ее пальцы.

Лотириэль мягко, но настойчиво вырвала руку из хватки короля.

— Кстати, на море горизонт никогда не казался мне таким высоким, как здесь, — сказала она, прежде чем уйти. — Небо словно купол.

Эомер мягко улыбнулся.

— Степи Истфолда, принцесса, насладитесь ими, в западной Марке горы довлеют над остальным.

В любом случае, ей было бы приятно думать, что король Эомер проводил ее взглядом.

Харданг ждал ее.

— Этот разговор принес тебе успокоения, госпожа? — спросил он.

Лотириэль пожала плечами.

— В некотором смысле. Знаешь, Следопыт с Севера, я ведь была неправа в отношении твоего командира.

Слабый свет фонаря падал на серебряную брошь Харданга. Лотириэль смотрела на нее, а не на лицо своего собеседника.

— Король знает это. — Говорил Харланг тихо, с чувством удивительной уверенности в себе. — Но ведь это изменилось.

В отличие от Эомера, Харданг шел навстречу ее желанию выговорится. И Лотириэль хорошо знала, что сказанное ею не будет им нигде повторено.

Наверное, это то, что гном Гимли называл «колдовством людей Запада».

Она с согревающим ее чувством благодарности опиралась на руку Харданга, предпочитая тишину.

Лотириэль по возможности туго затянула бинт на руке Брегора.

— Теперь до следующего раза, — сказала она.

— Расхныкался, как младенец, — пробормотал Турин, прислоняясь к косяку двери.

— Тебя вообще не спрашивают! — прошипела ему в ответ Эмелин.

Турин скорчил гримасу. Лотириэль слабо представляла себе мотивацию его родителей в выборе имени для сына, но парень, родившийся в крестьянской лачуге в Черностечной Долине, прижился на службе у принца Дол-Амрота и в данный момент находился под командованием капитана Морина. Приближенная горничная Лотириэль Эмелин то демонстративно воротила от него нос, то ворковала голубкой. Принцессе оставалось только следить за тем, чтобы службу ей она оставила будучи замужней. Роль дуэньи мало подходила Лотириэль, еще не достигшей брачной поры по обычаям дунэдайн, но она старалась.

— Принц Амротос отпустил меня на вечер, — заметил Брегор.

Лотириэль отвернулась, но спиной чувствовала, как Турин что-то жестами показывает Брегору. Что-то из разряда, насколько сильно виноват принц Амротос, чтобы подольше из него веревки вить. Только, как правило, вне присутствия Лотириэль лексикон моряков был немного иным.

— Еще хоть намек, Турин, и Герион Морин отправит тебя по возвращению драить трюмы, — отрезала Лотириэль. Она резко затянула шнур на своем вещевом мешке. Турин явно хотел съязвить, но Брегор провел пальцем по шее, предупреждая товарища о том, что госпожа Дол-Амрота в крайне неудачном расположении духа.

Лотириэль, бессонница которой мучила ее большую часть пути, чувствовала себя разбитой. Она просыпалась рано и уснуть никак не могла, но с каждым днем голова становилась все тяжелее. Снотворные травы она отвергла уже давно — кошмары расцветали буйными цветами.

И все-таки для Лотириэль, привыкшей больше к качке и соленым брызгам, сказывалось длинное путешествие верхом.

Отец говорил, что запад Рохана разорен орками Изенгарда, но в Фолде Лотириэль на первый взгляд не видела нищеты. Дома были покрыты свежей соломой, а дорога ведущая в Альбург, вымощена камнем, на полях и огородом за городом рос урожай.

Но Фолд — земли, близкие к центру Рохана.

Людей было мало. Очень мало. За время их путешествия Лотириэль в основном видела только отдельные хозяйства, одинокие фермы, какие-то больше, какие-то меньше, но городов, кроме Альдбурга, не было. Да и какой из Альдбурга город? Без каменных стен, без водостоков, без должного управления?

Люди молча провожали взглядами золотое ложе. Мастера Усыпальниц потрудились на славу, и король Теоден казался спящим, и, наверное, кто-то думал, что он не может быть мертв. Только когда лошади остановились у порога дома Эорла — принц Имрахиль объяснил дочери, что именно здесь была ставка первого короля Рохана — Лотириэль услышала тихое пение — голос был мужской, явно старческий, надтреснутый.

Леди Кюнегиву, жена маршала Эльфхельма, принимала их в этом дворце Альдбурга — это был крытый соломой одноуровневый дом, с высоким порогом, широкими ведущими к нему ступенями и украшенными гобеленами и оружием стенами. Дом был невысокий, и Лотириэль казалось, что крыша вот-вот упадет на нее сверху. Ей думалось, что в холодное время года ветра со всего Средиземья продувают его, несмотря на толстые гобелены, напрочь.

Но все же дерево и красно-зеленые цвета придавали этому месту удивительное чувство уюта — такого не дождешься в каменных мешках Минас-Анора. И он был красив, хоть и не так, как привыкла принцесса из Дол-Амрота.

Король Эомер прежде жил в Альдбурге как Маршал Рохана, и вечер должен был ознаменоваться если не настоящим пиром, но все же хорошим угощением. Часть его людей родом были из этих мест, и те, кто не состояли в страже покойного короля Теодена, могли эту ночь провести с родными.

Сейчас Лотириэль расположилась прямо в сенях зала, чтобы сменить повязку на руке Брегора. Здесь были широкие скамьи и у самого выхода Лотириэль не мешала сновавшим туда-сюда людям. Она стремилась поскорее оказаться в тех покоях, что ей с Фаэль и их служанками показала леди Кюнегиву. Лучшие покои — господские, где раньше жили маршал Эомунд с супругой — отдали королю Элессару и королеве Арвен, остальные кучковались. Места было откровенно мало. О том, что такое водопровод, роханцы не знали, и об отдельных уборных никто не заикался. Но, справедливости ради, постели были мягкие, белье чистое и накрахмаленное, а пряный запах сушеных трав пронизывал каждый уголок.

В любом случае завтра процессия продолжит путь к Эдорасу — день, может два пути, сказал отец.

— К нам гости, госпожа Лотириэль. — Турин откашлялся. — Роханец, запыхался.

Лотириэль с любопытством обошла Турина, ступая на широкое крыльцо.

— Охта? — спросила она.

Рыжий краснощекий воин сменил кольчугу на добротную темную тунику, опоясанную ярким поясом.

— Простите, госпожа, — неуверенно пробормотал он и поглядел на Брегора с перевязанным плечом, который встал рядом с Лотириэлью. Охта покраснел, словно водоросли багрянки.

— Я слушаю тебя, что случилось? — Лотириэль постаралась скрыть тревогу в голосе.

— Дхелверт сказал, ну… Это с его слов, госпожа! — Охта вздохнул. — Моя сестра Фритта нуждается в помощи, а Дхелверт сказал, что вы в Мундбурге были целителем.

Лотириэль вздохнула.

— Что с твоей сестрой?

Охта тут же посерьезнел, даже посуровел.

— Ее муж умер в одном из рейдов, что гнали орков с Западного Тракта, оставив с двумя детьми и саму на сносях, и она перебралась ко мне, в мой дом. И разродилась, третьего дня, я не успел вернуться. — Охта печально покачал головой. — Повитуха сказала, что все хорошо, но теперь у нее кровь, и никто не знает, как помочь.

Лотириэль не без смущения опустила взгляд. Целителей учили не стеснятся обнаженных тел, но все же тема беременности всегда казалась слишком деликатной. Вероятно, в Рохане к этому относились иначе.

Однако близкая Лотириэль харондорка Рии-Тани нашла бы прямоту рохиррим куда как вернее. А она цену ей знала, выросла из девочки южных кварталов до картографа на верфях Эдделонда.

Да и смущение Лотириэль ограничивалось не ложной скромностью — там, где принцесса заводила некоторые знакомства, женщины делились способами и избежать беременности тоже.

— Охта, но я… не самый лучший... — Лотириэль прижала вещевой мешок к груди. У Охты обессиленно опустились плечи, и весь его яркий облик стал каким-то тусклым. Лотириэль со вздохом обернулась к служанке. — Эмелин, скажи отцу и Фаэль, что я не пропала. И не болтайте лишнего, — проворчала она, кидая предупреждающий взгляд на Турина.

* * *

Если степи Рохана в какой-то момент пьянили Лотириэль своими цветами и ароматами, то и похмелье было неотвратимо.

Она могла стоять на пороге дома Эорла, где прежде была ставка маршала Эомера, а теперь он в качестве короля принимает высоких гостей, но вместо этого торопилась следом за Охтой, который вел ее через разбросанные внутри городской стены-частокола хозяйства.

О Элберет, большая часть того, что она умела — лишь вопрос тщеславия правящей семьи Дол-Амрота.

Лотириэль действительно выхаживала суровых воинов после битв, умела облегчать боль пытающихся сдержать стоны мужей... но делала это под руководством наставниц. И хоть ухаживала за роженицами, никогда не принимала сама роды и не знала — как впрочем и целительницы Минас-Тирита, — что делать в случае кровотечений подобного рода.

Но Охта так был расстроен, что не застал рождения племянницы, что можно было подумать, будто его присутствие могло уберечь Фритту от последствий родов.

В Гондоре мужчины всегда с уважением говорили о муках становления матерью, признавая в них поле боя женщины, где муж ее защитить не может, отчего же северянам, перенявшим многое от соседей, не относится к этому также, особенно учитывая, что численность обоих народов не была высокой?

В свое время мать учила Лотириэль, что даже самую искусную улыбку можно раскусить, поэтому вместо изображения фальшивой радости куда лучше начать складывать в уме большие числа — и лицо становилось сосредоточенным и задумчивым, а такое выражение люди принимали куда как охотнее, чем раздражающий оскал.

Лотириэль с числами обращалась легко и охотно, и, как заверяли ее, выглядела на скучных торжествах не суровой, а скорее одухотворенной.

Первое, что она почувствовала, когда пришла сюда — это запах навоза, и сохранить одухотворенность становилось сложнее.

Дом Охты был одноэтажным, непропорционально длинным, с загоном для лошадей, примыкавшим прямо к жилой постройке. Бревенчатые стены местами были побелены, крышу густо укрывала солома. Лотириэль слышала лошадиное ржание, из небольшого сарайчика рядом раздавалось квохтанье куриц.

Все ставни были закрыты, только без конца раздавался собачий лай с другой стороны улицы.

Это был добротный дом, ухоженный, но в темноте и понимании того, что там внутри страдает женщина, он казался Лотириэль убогим, грязным и покосившимся. Она переступили порог, не останавливаясь и не благословляя хозяев, боясь, что решимость ее совсем растает.

По обычаям рохиррим, за дверью было достаточно большое помещение, с открытым очагом, дым от которого уходил через отверстие в потолке. От легкой дымки с непривычки начали слезиться глаза, а от покрытого соломой пола Лотириэль чутко уловила неприятный запах. От копоти стены казались темными, длинные столы были отодвинуты в сторону, а на высокой скамье сидели двое молодых мужчин, поднявшихся при виде Охты. Судя по их рыжим волосам, Охте они приходились близкими родичами, сыновьями наверное. Они разом заговорили на рохиррике.

Охта указал на Лотириэль.

— Это Ула из Палат Исцеления Мундбурга.

Судя по сдавленному мычанию, женщина лежала в соседней комнате. Оттуда вышли две женщины, взглянули на пришедших и разом заговорили — тихо, ласково и непонятно для Лотириэль.

Дверей здесь не было, проход отделяла плотная штора. Отодвинув ее, Лотириэль увидела на низкой лежанке измученную женщину, с покрытой испариной кожей. Рядом с ней сидела, видимо, повитуха с туго собранными волосами и явно бледным даже в полумраке лицом. Она вытирала руки полотенцем и успокаивающе что-то говорила Фритте.

У стены напротив стояли две женщины, одетые в простые платья, но с яркими поясами и цветными бусами. У той, что помладше, были рыжие волосы. Старшая женщина укачивала на руках завернутого в покрывало младенца, что-то напевая.

В комнате было нестерпимо жарко. Очаг, обложенный камнями, пылал, и несколько свечей, издававших тяжелый землистый запах, освещали застывшее лицо Фритты.

— Целительница из Мундбурга? — спросила повитуха, окинув Лотириэль неодобрительным взглядом.

Лотириэль нахмурилась. В голосе ей слышался вызов. Но, к ее удивлению, женщина быстрым движением позвала ее к себе.

— Кровотечение. — И тихим шепотом прямо в ухо Лотириэль добавила: — Трое детей — будут сиротами.

Выговор ее так исказил вестрон, что Лотириэль не сразу поняла сказанное.

Выучка брала верх, и она, тряхнув головой, немедленно опустилась рядом с повитухой на колени. В сумке у нее были иглы, нитки и бинты — и небольшая бутыль спиртовой настойки.

— Еще полотенец, — приказала она. — И воды мне для рук.

Повитуха сказала фразу на рохиррике — перевела, должно быть. Молодая девушка, младше Лотириэль, стоявшая у стены, посмотрела испуганно на Фритту и убежала исполнять приказ.

Лотириэль сглотнула.

Ее невестка Фаротвен, высокая и сильная, хоть в бедрах и уступала Фритте, разродилась с поразительной легкостью, отчего сейчас Лотириэль могла только морщиться, отмечая для себя очередной предрассудок.

— У нее это уже не первые роды, госпожа, прежде все было хорошо, — оправдывалась повитуха. — Да и сами роды прошли неплохо, я не одного младенца уже приняла. А на второй день пришла напасть. Кровь не останавливалась. А следом уже и остальное — слабость, дыхание участилось, и она мерзнет без конца. — Она перешла на шепот, оглядываясь на женщину в углу. — Если укрепляющие отвары и покой не помогли — таких тяжелых я тоже видела… У меня язык не повернется Охте сказать…

Даже в Минас-Тирите целительницы-акушерки не всегда могли справиться с такой задачей, что уж говорить про местных?

Думай, Ула, не поддавайся панике.

Травяные отвары — толку от них?

После спасения жизни Фарамира, в Палатах Исцеления обзавелись запасами ацеласа, несколько засушенных листов было и у Лотириэль. Она закусила губу, не решаясь тратить драгоценные листы на роженицу, но тяжелый стон женщины заставил ее вздрогнуть.

— Кипящую воду! — бросила она.

В небольшой котелок она закинула пару листов, и сама, как в первый раз, почувствовала, как проясняется ее голова.

Женщины в комнате ахнули, почти одновременно, и даже перестали кидать недовольные взгляды в сторону указывающей им что делать чужеземки.

Промокнув тряпку, Лотириэль самолично обтерло тело женщины, стремительно остывавшее.

Фритта на несколько минут блаженно закрыла глаза.

— Фритта, — звучно позвала Лотириэль, склоняясь над лицом женщины.

Неуверенность сковывала ее, не давала ощутить внутри себя ту силу, что требовалась, если Лотириэль хотела навязать свою волю, ухватить дух Фритты не хуже, чем пеньковый канат на шхуне отца.

Лотириэль прикрыла глаза, вдыхая аромат ацеласа.

Иорлас, корабельный мастер, обучавший её математике и пространственным расчётам, всегда говорил, что если чего-то не знаешь, можно — нужно — обратиться за помощью к тем, кто в вопросе разбирается лучше, иначе не один год работы кораблестроителей пойдут впустую, и повезёт, если без человеческих жизней.

Но человеческая жизнь ведь вот она, под ответственностью Лотириэли.

Чего она боится? Не погонят же ее, в конце концов.

Лотириэль решительно поднялась.

— Я сейчас вернусь.

На пороге она столкнулась нос к носу с высокой и несколько дородной леди Кюнегиву, которая удивленно распахнула глаза при виде спешащей Лотириэль.

— Так ты здесь, госпожа? Куда же так торопишься? — спросила она, гулкий голос ее казался особенно контрастным на фоне шепота жены Охты и повитухи.

— За тем, кто может помочь.

Кюнегиву растерялась.

— Скажи — я пошлю.

Лотириэль покачала головой.

— Если уж просить его, то лично.

— Кого? Люди короля в зале.

— Это не совсем человек.

Кюнегиву ухватила Лотириэль за руку.

— Не зови сюда эльфа, госпожа Лотириэль. От него помощи не примут.

Лотириэль промолчала, только нахмурилась, и под ее взглядом Кюнегиву сделала шаг назад, виновато пряча руки за спиной.

Семейство Охты решило, должно быть, что госпожа Дол-Амрота тронулась умом, когда опрометью бросилась из дома.

Чтобы сказал бы Эльфир, видя любимую сестру девчонкой на посылках?

Никто из рохиррим не обратился бы за помощью к эльфам, никто не решился бы нарушить покой ведьмы из Золотого Леса.

Но не может отец ласковой королевы Арвен отказать в помощи нуждающейся.

Он сын Эарендиля, а Эарендиль никогда не отказывал в помощи заплутавшим морякам. Разве Лотириэль не владычица гаваней Эдделонда и Дол-Амрота?

«Разве дочери людей разгуливают в одиночестве в такой час?»

Лотириэль не знала кто именно перед ней — Элладан или Элрохир, потому что годы, несомненно сделавшие бы близнецов разными, не властвовали над сыновьями Элронда.

* * *

Лотириэль не могла это объяснить.

Рохиррим, несомненно, понимали, что она привела эльфа, знали, что он сейчас перед их глазами и все-таки они точно не видели его.

Владыка Элронд нежно коснулся лба и щек женщины, затем провел рукою над животом и коснулся ее колен. Лотириэль стояла рядом, оттеснив повитуху, потерянную в присутствии эльфа.

Владыку не пугали ни кровь, ни жуткая духота, ни страшная бледность женщины. Руками он осторожно касался роженицы, и Лотириэль понимала, что ни один человек не сможет так же. Но как завороженная она глядела, теперь тоже ничего не боясь.

— Дай ей глотнуть, — тихо сказал Владыка, протягивая маленькую флягу.

Лотириэль осторожно подняла голову Фритты, давая пригубить ей, как она полагала, мировура. Женщина была в полубессознательном состоянии, но несколько капель во рту заставили ее лицо, ставшее почти восковым, налиться цветом.

— Как это действует? — спросила Лотириэль, сосредотачиваясь на действиях Элронд.

Она научится.

Владыка Элронд покачал головой, словно прося не беспокоить его. Фритта словно спала, не чувствуя рук эльфийского целителя, только иногда вздрагивала левой ногой. Младенец на руках у жены Охты захныкал, и та унесла его из комнаты. Перед тем Владыка Элронд прошептал над ним — над ней — свое благословение, и Лотириэль подумала, что редкий ребенок человеческого рода удостоится подобной чести — быть благословленным на этом свете сыном Эарендиля и Эльвинг.

Элронд потянулся за вещами Лотириэль, сосредоточенно разглядывая ее иглы и нити, собранные из тех, что оставались в Палатах Исцеления Минас-Анора.

Лотириэль оглянулась, поняв, что ее с Фриттой и Владыкой Элрондом оставили одних.

* * *

Фритта мирно спала, и в снах ей, наверное, виделись дивные эльфы.

Холодный воздух остудил ее, и Лотириэль, оставившая семью Охты в доме, ошеломленно смотрела перед собой, не понимая, какая сила заставила ее просить Владыку Элронда прийти в этот самый дом.

«Эти люди боятся вас, но я, я прошу помочь».

Я. Гордыня — то, что дочери Дол-Амрота впитывают с молоком матери.

Или все-таки жалость?

Лотириэль обессиленно опустилась на колоду для рубки дров, мечтая оказаться в собственной постели в Минас Гильмит.

Передник ее платья был в крови, кровь забилась и под аккуратные ногти.

Сколько вдов оставила эта война?

Прикосновение к щеке заставило Лотириэль вздрогнуть.

— Госпожа Серебряного Лебедя, — позвал Владыка Элронд, и Лотириэль будто рыбкой вынырнула из глубины моря. — Тебе следует отдохнуть.

— Это не поможет, — ответила она.

Королева Арвен вправду походила на своего отца, и в какой-то момент Лотириэль даже потерялась, в чьи глаза она смотрит.

— Моя дочь отнеслась к тебе с глубокой симпатией, — тихо сказал Владыка. — В твоем сердце она читает любовь к Морю и тянется к этому чувству. Почему ты здесь, вдали от дома и Моря?

Лотириэль чуть отстранилась.

— Я везу подарок для леди Эовин, но это не принято говорить вслух, ведь мы едем на похороны, а не на помолвку.

— Этот дар столь ценен?

Лотириэль пожала плечами.

— Я была несправедлива к леди Эовин и, хоть мы и нашли общий язык, я люблю определенность. Не откладываю такие вещи.

— Ты тороплива.

— Отец звал меня разумной.

Элронд улыбнулся. Наверное, у них с принцем Имрахилем несколько разное отношение ко времени.

Лотириэль отвела взгляд, не выдерживая добродушного участия в глубоких серых глазах. Если Арвен хорошо читала в сердцах других, то от ее отца не скроешь и мысли. Владыка Элронд покачал головой.

— Ты человек со свободной волей. Кто же может заставить госпожу с Западного побережья делать то, чего она не желает? — спросил он.

Госпожа с Западного побережья горько рассмеялась.

— Дочь короля Ондохера Фириэль подчинялась отцу и Совету Гондора, когда покинула дом и уехала в Артедайн. Разве моя воля может быть более свободной, чем у девы из рода Элендиля и Анариона?

Владыка Элронд взял ее ладони в свои, и тепло его рук мгновенно согрело Лотириэль. Она задумчиво смотрела в серые глаза, не понимая, отчего так боялась его, когда бежала за помощью, и в тоже время не переставая удивляться тому, что стоит рядом.

Он не сказал ни слова, но Лотириэль вспыхнула.

— Если решение продиктовано чувством долга, то разве оно не принадлежит человеку, как всякое другое? — медленно спросила она.

Владыка Элронд был очень высок, и в это мгновение он будто еще вырос, и Лотириэль почти видела, как в сумраке предутреннего света его обволакивает белое сияние.

— Ты полна снисходительности, госпожа, но у этих людей гордости не меньше, чем у тебя.

Эльфы, читающие сердца, и рохиррим, насквозь видящие ложь.

Лотириэль пожала плечами, предоставляя всем желающим возможность самоутвердиться за ее счет.

Владыка Элронд улыбнулся, видя ее реакцию. Суровость спала с его лица, и он показался Лотириэль столь же мягким и добрым по отношению к ней, какими бывают близкие и любимые люди.

— Я ошибся в этих людях, когда полагал, что воля Саурона проникла сюда. И людьми сумрака не называл бы тех, кто верен клятве. Народ всадников еще слишком юн, словно человечество в те дни, когда живы были первые друзья эльфов. Похож на тех, кого своей дружбой удостаивал Финрод Фелагунд.

Лотириэль это не убедило.

— Это красивые слова, но жить здесь не по мне.

Владыка Элронд помолчал.

— Тогда ты противоречишь сама себе.

Что общего у лесных эльфов и потомков нолдор?

Эльдар куда ближе Люди Запада, чем их сородичи-эльфы из чащоб Востока.

— Твои король и твой отец — люди высоких убеждений, тебе по юности лет нравится думать о жертвенном героизме, но им такой шаг с твоей стороны не нужен.

Лотириэль прижала к груди руку владыки.

— Но эта мысль пришла ко мне со стороны, — ответила она.

— Раз ты разумна, так и осмотри ее со всех сторон, разве знатную госпожу не учат дальновидности во всем? — Элронд вздохнул. — Королева, сколь угодно наученная и начитанная, но полная гордыни и снисходительности, этому молодому народу не нужна.

Эти слова Лотириэль обидели.

— Ты, Владыка, говоришь, что я сама с собой в противоречии, а как не быть? Корона Рохана для меня не награда. Я люблю море, люблю Белфалас, люблю долгое лето. Королю Эомеру, может, и не сладко терпеть меня, но только он не жертвует своим домом. Это мне придется учиться жить заново, покинуть семью и друзей, привычный быт. Справедливо ли?

Лотириэль опустила голову.

— Прости, Владыка Элронд, не мне тебе говорить такое.

Она почувствовала, как свободной рукой Элронд нежно погладил ее по голове, прогоняя тупую боль.

— В твоих словах горькая для меня истина, но прощать мне тебя не за что. Моя дочь свой выбор делала сама, желая найти путь между своим сердцем и своей мудростью. Даже если о решении она когда-нибудь пожалеет, то я знаю, что еще горше ее сожаление было бы при ином выборе.

Лотириэль вздрогнула. Владыка Имладриса говорил с ней как с дочерью, а она будто морской солью посыпала его раны.

Элронд оставил ее, сидящую за поленницей, словно спрятавшуюся крестьянскую девочку.

Звонкий голос петухов — вторых или третьих, Лотириэль сказать не могла — заставил ее подняться.

Светало, и с удивлением Лотириэль смотрела на дом, который теперь казался ей гораздо более привлекательным, чем прежде. Он был больше, крепче и, наверное, лучше сохранял тепло и прохладу, чем рыбацкие домики Белфаласа, к которым Лотириэль привыкла. По обычаю Минас-Анора, в Дол-Амроте ремесленники и кузнецы жили внутри крепости. Фермеры, выращивающие зерно и фруктовые сады, жили ближе к горной гряде — климат там был лучше, и именно с их домами, выстроенными из кирпича и дерева, теперь Лотириэль сравнила дом Охты.

Настроение ее улучшилось, и она поторопилась вернуться в дом.

Здесь было тепло и, на удивление, светло. Стены были украшены ярким узором, совсем как аконитовые луга. Старую солому убрали, Охта как раз собирался раскидать свежую. Теперь нос Лотириэль учуял запах мяты и можжевельника — так кажется называлась эта трава, Гудрун очень её любила.

На скамье, поближе к очагу, под вышитым полотенцем уже настаивалось тесто. У харондорских кланов, среди которых Лотириэль в свое время пришлось жить, было приятное суеверие на этот счет.

Фритта еще спала, но цвет вернулся на ее щеки, а женщины весело щебетали, не меньше Лотириэль радовавшиеся счастливому исходу.

Малышка — Идгит — посапывала на руках жены Охты. Лотириэль никогда не находила в себе умиления перед младенцами, но все же пожалела, что на ней нет и цепочки, чтобы оставить девочке в подарок после этой ночи.

— Госпожа? — Леди Кюнегиву встала рядом с ней и взяла ее руку в свою. Это было крепкое дружеское рукопожатие. Лотириэль слабо улыбнулась. — Вам что-то нужно?

Лотириэль прикрыла глаза.

— Чтобы люди не болтали о том, что дол-амротская принцесса была здесь.

— Отчего же?

Лотириэль посмотрела в глаза Кюнегиву, сама крепко сжимая ее руку.

— Потому что это порождает слухи, которым я не соответствую. Дхелверт привел меня в этот дом, полагая, что я целитель, раз помогала в Минас-Тирите. Но Фритту спасла не я.

Кюнегиву покачала головой.

— Я поговорю с семьей Охты, но ты и сама, госпожа, понимаешь, что твоя просьба невыполнима.

Лотириэль отвела взгляд, не чувствуя в себе никакой силы.

— Это хорошо, что эльф спас Фритту, — скованно заметила Кюнегиву, отводя глаза. — Мы такого никогда не видели. И не думали, что таким может быть их колдовство… Хотя спроси меня сейчас — я и не вспомню каков он был. Это кто-то из лекарей королевы Гондора?

Что же, их желания с Владыкой Элрондом оказались схожими.

Лотириэль впервые пришла в голову мысль, что ведь среди окружения королевы Арвен наверняка был кто-то, способный помочь, уж хотя бы она сама или ее братья, которые бывали с Палатах Исцеления вместе с тогда еще только Арагорном. И ведь Лотириэль даже говорила с ними, но способна была думать только о Владыке Элронде.

Она и вправду суетлива.

— Разве ты не запомнила его?

— Хеди — так зовут повитуху — знает, что ты привела эльфа, но попроси ее — описать его она не сможет. Она же еще и хорошая знахарка и теперь одновременна рада за Фритту, но и растеряна и даже зла на тебя и на себя.

— Знах… Кто?

Кюнегиву поджала губы.

— Это как мудрая женщина, знакомая с врачевательством. Не так хорошо, как целители из Минас-Тирита, но…

Лотириэль кивнула.

— Скажи, леди Кюнегиву, а зимой в доме Эорла холодно? — спросила она.

Удивленная такой сменой разговора, Кюнегиву застопорилась.

— Нет. Дубовые стены прочные, ни одной щели нет, и очаг добротный. Даже леди Теодвин — а она была болезненной женщиной — никогда не жаловалась.

Лотириэль почувствовала, как какое-то внутреннее напряжение отпустило.

— Это хорошо.

— По-моему, госпожа, тебе нужно отдохнуть, — твердо сказала Кюнегиву, с подозрением глядя на Лотириэль. — Долгая дорога выматывает, и пара часов сна будет в самую пору.

— Я бы предпочла горячую ванну, — задумчиво сказала Лотириэль, тупо глядя перед собой. Она не мыла волосы целую вечность, а Рохан, как она поняла по дому Эорла, был лишен тех удобств, к которым она так быстро привыкла в родительском дворце.

Кюнегиву звонко рассмеялась.

— Но вот это совсем легко устроить!

Лотириэль посмотрела на нее с недоверием.

— Правда?

— Сыновья Охты натаскают для тебя столько воды, сколько нужно, а дочери с удовольствием помогут вымыть и высушить волосы. Правда, у нас нет таких ванн, как вы привыкли в Гондоре, а для хорошей бани у тебя совсем нет времени, но ты, в конце концов, не последний день в Марке. — Тут Кюнегиву спохватилась и протянула Лотириэль ее мешок. — Совсем забыла, твои вещи, госпожа.

Лотириэль вытащила аккуратно завернутые листья ацеласа.

— Отдай их Хеди, — сказала она. — Я не знаю, растет ли эта трава в Рохане, но, думаю, что даже этим остаткам Хеди найдет применение.

Кюнегиву не стала спорить. Она спрятала за широким поясом сверток, а потом хитро улыбнулась, касаясь прядей волос Лотириэль.

— Негоже ехать в Медусельд в таком растрепанном виде, госпожа. Как и мой Эльфхельм, я уверена, что принц Имрахиль будет доволен, если ты будешь сверкать как жемчужина западного моря.

К собственной неудаче, день был пасмурный, и, сколько бы Лотириэль не вглядывалась вперед, сверкающую золотом крышу Медусельда ей было не увидеть.

На самом деле, крыша эта была соломенной, она знала.

Широкая долина раскинулась между ними и холмом Эдораса. Трава налилась соком, яркая, летняя, ароматная. Развесистый бор только поднялся над землей, его тонкие стебельки колыхал легкий ветерок. Белые и лиловые цветы тимьяна были раскиданы по всему дикому полю. Далекий горизонт резко выделялся, разделяя такую ярко-зеленую весеннюю степь и голубое безоблачное небо.

А дальше высились горы, долины зелеными языками уходили вверх, теряясь в черных расселинах.

Лошади рохиррим беспокойно фыркали. Они чувствовал, что дома, чувствовали аромат степей, желали поскорее освободиться от седла и с удовольствием размять сбитые каменными дорогами Гондора ноги.

Проезжая через ряд курганов, рохиррим спешились. Тут даже лошади умолкли, в тишине прошли они мимо зеленых насыпей, на которых словно жемчуг были раскиданы хрупкие цветы. Девять и восемь курганов. И один скоро прибавится.

Перейдя вычищенный ров и залатанную колючую проволоку, что окружала высокие стены, копыта застучали по мощеной дороге.

Широкие ворота уже были распахнуты.

Эомер медленно снял шлем. Белый султан обвил его руку. Он склонился, с благоговением коснувшись пальцами тесаного камня, которым была выложена улица, а потом омочил их в искрящемся ручье Белых гор, змейкой тянувшимся параллельно дороге ко дворцу.

Люди в городе молчали, совсем как в Альдбурге, и Лотириэль чувствовала их напряжение и печаль. Они провожали взглядом медленно идущую золотую повозку, и изредка слышались отдельные голоса, но языка рохиррим Лотириэль не знала. Только видела, как суровые люди оглядывали высоких гондорцев, но не задерживали на них взгляда, разве что с удивлением глядели на короля Элессара и Митрандира, ехавшего с ним рядом.

Медусельд возвышался над городом, высокие каменные ступени вели к порогу, где стояла леди Эовин в окружении красивых светловолосых женщин, старцев в длинных темных одеяниях и суровых воинов, одетых в кольчуги и покрытых цветной эмалью шлемах.

Внизу, у первых ступеней, стоял высокий роханец, в дорогих доспехах и с красным круглым щитом за спиной. У пояса, совсем как у Боромира, висел рог, только черный. Длинные волосы человека были собраны в косы, шлем он держал на сгибе локтя. Позади него бил источник — прямо из высеченной из камня головы лошади! Мужчина набрал оттуда воды и подал королю Эомеру, после чего обнял его и перевел взгляд на короля Элессара, приветствуя и его.

— Эркенбранд, лорд Хорнбурга, — сказал кто-то.

Эовин была такой же холодно-прекрасной, строгой и величественной, как прежде, но взгляд ее стал мягче.

Она больше не прятала скорби.

Она нашла его, исцеление.

Они не обнялись, словно старые знакомые, но в прикосновении руки Эовин Лотириэль чувствовала жест дружбы.

— Я рада, что ты здесь, — сказала Эовин. — И мне бы хотелось, чтобы ты тоже находила для себя в этом радость.

Лотириэль чувствовала любопытно-внимательный взгляд Фаэль, бывшей с ней рядом, но не ответила никому из них.

* * *

В дни тревоги, когда Митрандир увел войска на восток, беспокойная Белая Леди Рохана, воительница, ставшая заложницей Палат Исцеления, своим желанием деятельности вызывала недовольство Главного Смотрителя, а значит, что и недовольство всех, кто служил под его началом.

Рутинная тяжелая работа напрочь лишала любопытства и почтения, а потому мало кто из целителей хотел искать встреч с тяжелой не только на руку, но и на взгляд роханской девой. Лотириэль пришла к ней, не ища ни разговоров, ни, упаси Валар, дружбы.

«Я должна осмотреть ваше плечо», — сказала она, равнодушная к холодной ярости — или отчаянию — запертой в клетке Эовин. Кожа рук Лотириэль сушилась и трескалась, пальцы опухли, а сладковатый привкус гноя и мочи мучал ее в период редких перекусов. Наместник Дэнетор, ее дядя, погиб мучительной смертью. Отец и два брата были где-то на востоке, мысленно Лотириэль уже простилась и с ними, по какой-то животной инерции стараясь проживать день от утра до вечера.

А тяжелый нрав Эовин мог сколько угодно биться о холодность, исправно скрепленную воспитанием, Лотириэль. Это все равно, что выйти против опытного бойца с деревянным мечом. Задеть, конечно, можно, но никто всерьез не воспримет. Это не поле боя, здесь у роханской воительницы не было шансов.

Лотириэль пришла к ней и на следующий день.

— Ты не похожа на простую горожанку, и я видела, что Наместник Фарамир говорил с тобой. — Слова Эовин были острыми как клинки, и Лотириэль слышала в них ревность, хотя Эовин сама и не догадывалась об этом.

— Он мой кровный родич. — Она не стала мучить ее сомнениями.

— Моя рука в порядке. Я хочу только свободы.

Лотириэль тяжело вздохнула.

— Я не принимаю решений относительно обитателей Палат. Зато там внизу ждут своей очереди два десятка человек, половине из них я должна заново наложить швы. Часть из них — рохиррим. Ты отнимаешь не только мое время — но и их тоже.

Лицо Эовин порозовело.

— Я тебя раздражаю, и ты откровенна в этом. — Ей это явно нравилось.

— Могу позволить себе.

В последующие дни Эовин стала спокойнее и тише.

Оттаявшая — так Фарамир ее назвал.

Лотириэль видела, что Белое Знамя Наместников сменило Серебряного Лебедя, и в тот же вечер в Минас-Тирит прибыл Морин с посланием от Эльфира из Дол-Амрота.

«В Минас-Аноре довольно рук, а ты нужна мне в Белфаласе. Пусть твои навыки служат родной земле, как всегда было».

Лотириэль оттянула возвращение на день, когда Эрхирион прибыл в город, передав приглашение отца на празднество на Кормалленском Поле.

Пока-еще-не-коронованному следопыту с Севера Лотириэль Дол-Амротская в качестве невесты была не нужна, а праздновать в ту пору, что рыбаки Белфаласа возвращались на разоренные южными пиратами земли, она не собиралась.

Эовин сидела в заброшенном саду леди Финдуилас Дол-Амротской — для жены его приказал выстроить Дэнетор, но в последние годы его жизни, когда тяжелые думы поглотили Наместника, сад совсем одичал.

Синий плащ тугим свертком лежал на коленях Эовин, а сама она сидела с лицом одновременно светлым и печальным.

— Я слышала, леди Финдуилас умерла, не выдержав надвигающейся Тени, — сказала Эовин, встретив взгляд Лотириэль.

— У нас говорят, что она скончалась от тоски по морю. — Лотириэль села с Эовин рядом. — Те, кто слышат Песнь Моря, не могут потом жить без нее, черная меланхолия сжигает их изнутри. Кто знает? Не все болезни открыты даже наблюдательному взгляду.

Мать говорила, что по простой прихоти человек не оставит своих детей.

— Моя мать ушла вслед за отцом, — печально ответила Эовин. — Дядя… — Лотириэль не знала короля Теодена, но сколько было в этом молящем восклицании! Эовин закрыла глаза.

Оттаявшая — и долгие годы сдерживаемой боли слышались в ее словах.

— Моя мать умерла, защищая меня, — ответила Лотириэль.

— Она умерла в сражении?

Сила не всегда заключается в умении сражаться, иначе леди Эовин не говорила бы сейчас с маленькой Улой.

— Ее смерть была… нехорошей. Не той, о которой слагают легенды.

Они помолчали.

— А твое место, леди Эовин, разве не рядом с воинами на Кормалленском Поле?

— Я долго была в этом убеждена, — честно ответила Эовин, крепко сжимая синий плащ. — Да и Эльфхельм приходил ко мне, спрашивал, не хочу ли я спуститься вниз, к всадникам. Так много крови и боли, которых я не замечала раньше.

Эовин умолкла, снова замыкаясь в себе.

Лотириэль не хотела, чтобы эта красивая женщина обратилась в статую.

— Не жди от меня жалости, леди Эовин. Когда король Ондохер воевал с дикими наездниками Руна, он, как полагается воинским вождям, лично возглавил гибельный для себя и своего наследника поход. А регентом оставил младшего сына. Тот переоделся и неузнанным присоединился к союзникам Гондора. К предкам твоего народа. — Лотириэль грустно улыбнулась Эовин. — Но он умер. Моя тетка леди Ивриниэль считала это какой-то извращенной противоположностью дезертирства. Гондор остался без правителя, на милость своих лордов.

Глаза Эовин сверкнули от гнева.

— Будто после победы Саурона было бы чем править!

Лотириэль пожала плечами, пряча усмешку.

— Мои предки принимали участие в той войне и состояли в Совете Гондора. Но принц Имрахиль лично вознес тебе похвалу как победителю Ангмарца.

Амротос был одним из тех, кто спасся во время взятия Ангмарцем Осгилиата. И с тех пор в нем не было покоя. Кем был Король-Чародей? Назгул — чудовища, столь пугающие, что не хотелось верить в их реальность. А что реально? Клинки и копья, и когда-то давно Лотириэль плакала над ранами других.

Она умолкла, смотря в белое лицо Эовин, представляя ее на поле битвы. Дрожь побежала по ее спине, и впервые она осознала всю силу и надломленность сидящей рядом девушки.

— Желаю тебе исцеления, Эовин, — тихо сказала она, наклоняясь вперед и целуя Эовин в лоб. — А я возвращаюсь домой.

* * *

В первый день приезда, все прошло в суете, бесконечной сутолоке, оставив в Лотириэль ощущение паники.

Золотой Чертог ошеломил её. Чрезмерное обилие позолоты, яркие гобелены и ковры, оружие, развешанное на стенах — это было столь вычурно, что ей, привыкшей к холодному камню и мрамору, хотелось закрыть глаза — украшения слепили ее.

Сам зал по архитектуре был похож на зал в Минас-Тирите, но Лотириэль по-прежнему смущали открытый длинный очаг в центре и отверстие в крыше для выхода дыма. А дождь? К тому же, в Рохане зимой выпадает снег…

Вторая половина дня была еще ничего — когда люди собрались в пиршественной зале.

В Эдорасе Чертог был открыт для каждого, и ели все вместе. Король и его дружина сидели за одним столом, и никаких безликих слуг, стоящих за спиной. И пусть пища тут не могла похвастаться изысканностью, Лотириэль с удовольствием поела зажаренное на вертеле мясо с хлебом и кружкой эля.

Еще она слышала строгие песни воинов на улице, но король Эомер рано оставил своих гостей, и зал вскоре опустел. Похороны должны были состояться на третий день.

Утро второго же дня было словно затянувшаяся прогулка на пустыре. Товарки Лотириэль спали, леди Эовин, видимо, тоже. Поэтому Лотириэль ничего не оставалось, как в одиночестве спуститься в зал Медусельда.

Ее утро всегда начиналось в мастерских Дол-Амрота, где с ранней осени до середины зимы она занималась прядением южного льна, который так ценили и придворные модницы, и корабельные дельцы. Все женщины дворца работали там, и жесткое соперничество среди искусных мастериц могло поспорить с таковым среди капитанов прибрежного флота. А потом паруса, бесконечные паруса — весной начиналась пора ткачества и изготовления парусины.

И так изо дня в день.

И теперь Лотириэль впервые за долгое время была одна, предоставлена сама себе. И она могла просто ничего не делать.

Зал встретил ее тишиной и сумраком, готовым вот-вот развеяться. Двери в Медусельд были раскрыты, и только стража будто дремала на входе. Длинный ряд гобеленов украшал стены, и Лотириэль хотела рассмотреть их все.

Два рыжих волкодава поднялись при ее появлении, но, успокоенные квенийской попевкой, выученной от охотницы-Фаротвен, послушно опустили головы на лапы. Впрочем, Лотириэль не испытывала искушения погладить псов, хотя и знала, что они ее не тронут.

Без суеты и сутолоки, в золотых рассветных лучах, падавших из узких окон под потолком, нити гобеленов казались мазками кисти художников, и Лотириэль нашла их изучение гораздо более привлекательным занятием, чем думала накануне.

Из изображенных героев Марки узнала она только Эорла. Ей хотелось услышать пение звучных рогов, что звали воинов на битвы и охоту, чувствовать, как ветер бьет по лицу во время быстрой скачки. На возвышении стоял широкий трон, украшенный искусной резьбой. Взгляд зацепился за диковинных птиц с глазами-изумрудами, что украшали верхние балки. Казалось, что им ничего не стоит улететь, но в Медусельде они нашли покой и приют.

Лотириэль опустила взгляд, проводя мыском туфли по непонятному ей узору на полу, выложенному разноцветными камнями.

В Круглую Залу Минас Гильмит, где пол был выложен разноцветной плиткой, а поверх по щиколотку разлита вода, ступать можно было лишь босой, и солнечные блики сквозь огромные драгоценные окна превращали струящуюся из фонтана воду в поток живых хрустальных граней. Искусственное течение искажало узор, и сейчас Лотириэль с детским любопытством смотрела на неизвестный ей рисунок пола Медусельда, пытаясь в своем воображении воскресить обманчивое чудо родного дома.

Тряхнув головой, Лотириэль снова вернулась к гобеленам. На одном из них была изображена фигура мужчины с длинной бородой и длинными волосами-косами, волной ниспадавшими из-под шлема.

— Это король Альдор, Альдор Старый.

Лотириэль обернулась. Король Эомер стоял в дверях, без кольчуги, с несобранными волосами. Лотириэль склонила голову. Если он вошел не с внутренних дверей, то, стало быть, ночь провел с рохиррим, готовившими курган для покойного короля.

— Большое полотно. Наверное, над ним работали не один год.

Эомер подошел к ней. Его лицо и шея блестели от воды, но на рубахе темнели пятна пота и на штанах остались въедливые следы травы.

— Наверное, — он виновато улыбнулся. — Я не знаю.

Лотириэль удержала себя от того, чтобы коснуться полотна.

— С таким мастерством, — пробормотала она. — Его почитали. Короля.

Эомер поглядел на нее с любопытством.

— Это так. Но королем вместо брата его сделал случай.

Лотириэль чувствовала запах Эомера, смесь мужского пота с чем-то слабо знакомым ей, какой-то травой, отдающей смолой и… свежестью? Что-то местное, в Белфаласе это не растет, но оно не редко.

Теперь этот вопрос измучит ее.

— А что стало с его братом? — спросила она.

— Он ушел Путем Мертвых и не вернулся.

Лотириэль отвела взгляд.

— Говорят, что мертвых там больше нет.

Эомер усмехнулся.

— Бальдор тоже так говорил.

— Но ведь король Элессар и его следопыты были там и вышли на свет. Лорд Ангбор говорил, что король подчинил себе армию мертвецов.

Эомер посерьезнел и выглядел гораздо менее радушным.

— Ты никогда не была там, принцесса, в Димхольте, на пороге Темной Двери. Может души мертвых оттуда и изгнали, но зла в том месте не убавилось.

В Лотириэль это пробудило очень нехорошее любопытство.

— А что тогда толкнуло Бальдора идти этой дорогой?

Уголок рта Эомера дернулся.

— Изрядная доля браги, я думаю. Он хвастался перед младшими братьями, и тщеславие погубило его.

— Значит, Альдор не единственный его брат?

— Третий Эофор, к его роду принадлежал мой отец Эомунд.

Лотириэль нахмурилась.

— Наместник Дэнетор настаивал, чтобы я знала историю Рохана, хотя бы примерно, но все, что я почерпнула — это последовательность королей Рохана и свидетельства тех, кто присутствовал при клятвах Эорла и наместника Кириона. Больше ничего.

Эомер развел руками.

— Я, принцесса, ничего не могу на это ответить.

— А вы не ведете летописей, которые могли бы переписывать для архивов Минас-Тирита?

— Летописей? Нет, не ведем.

— Как? — Лотириэль смутилась. — А откуда тогда ты знаешь историю братьев Альдора?

Эомер потер лоб.

— Мы храним нашу историю в песнях, принцесса. В сказаниях, которые потом рассказываем своим детям.

Лотириэль растерялась.

— И эти гобелены созданы по живым воспоминаниям? — спросила она.

— Да. — Эомер предложил ей руку, уводя чуть дальше. Он остановился перед красно-белым полотном. Работа эта была не так детализирована, как предыдущая, но мужчина, стоявший над обозом, легко угадывался. — Это король Фолквинэ, принцесса. Получает виру от вашего наместника. Ты знаешь за что?

Лотириэль опустила взгляд.

— Его сын погиб в боях с харадрим, — ответила она.

— Два сына, принцесса. Приглядись. Там два щита. Это цена клятвы Эорла.

Лотириэль не нашла, что на это ответить. Эомер тяжело вздохнул.

— Я не хотел тебя задеть, принцесса, — тихо сказал он.

Она смущенно покачала головой, рассматривая руны под своими ногами.

Эомер ободряюще похлопал ее по руке, но, не дождавшись реакции, развернул ее ладонь, проводя большим пальцем вдоль нежной кожи. От этого прикосновения побежали мурашки, и Лотириэль поежилась.

— Ты не задел меня, король Эомер, только напомнил о том, что я иногда забываю. Ведь Рохан не раз являлся на помощь Гондору, — сказала она, но собственный голос ей показался непослушным. Мужчины находили её красивой с тех пор, как она начала носить длинные платья, но ей особенно нравилось то, как смотрел на нее король Эомер. В его взгляде не было того, что не одобрил бы отец. Ни похоти, ни алчности, ни желания обладать и повелевать ею. Зато было согревающее ее чувство нежности, кажущееся таким неуместным для человека, с юности лет знавшего только военную повинность перед своим дядей-королем. Может быть, Эомер не был обходителен как лорд Анаронд или тактичен как следопыт Харданг, но рядом с ним Лотириэль чувствовала себя защищенной.

Эомер почти братским жестом заправил ей выпавшую из косы прядь за левое ухо. Провел пальцем по митриловой серьге-кольцу в верхней части — такая же была у Эрхириона, и особого интереса у Эомера, незнакомого с моряками Дол-Амрота, не вызвала. Он только чуть нахмурился, когда наконец ближе рассмотрел, что нижняя часть уха у Лотириэль отсутствовала, провел пальцем вдоль узкого шрама. Опять же ничего не сказал, но Лотириэль почти со смехом заметила, как он словно примерился к тому, каким был тот удар, что по уму лишил бы Лотириэль головы, а не деле только испугал.

— Король Эомер. — Громкий окрик заставил Лотириэль вздрогнуть и внезапно смутиться тем, как близко она стоит к Эомеру. Король ласково пропустил прядь волос сквозь пальцы, не обращая внимания на вошедшего. Принцесса только растерянно-возмущенно смотрела на него. В танцах партнер порой стоял и ближе, но Лотириэль всегда воспринимала это как должное, а здесь, рядом с коренастым всадником, остолбенела. "Рекко" — так звали ее ланкрейцы гористой Дор-эн-Эрниль. Точного перевода у этого слова не было, что-то вроде "мелкая из больших", "недокормыш", а потому и чувствовала себя девочкой, которой отступить от хозяина дома было бы неуважительно. Наконец Эомер неторопливо обернулся к окликнувшему его человеку.

Сгорбленный мужчина, весь в черном, разве что ворот его платья украшала цветная лента, поклонился Лотириэль. Борода у него была недлинная, а волос седина коснулась только у корней.

— Дочь принца Имрахиля, как я помню, — сказал он. Голос у него был куда как приятнее цепкого взгляда.

— Да, — кивнула Лотириэль.

— Это Фреалаф, принцесса, один из моих советников, — сказал Эомер. — Ты уже ждешь меня? В такой ранний час?

— Для государственных дел не бывает рано, мой король, — ответил Фреалаф, а потом добавил фразу на рохиррике, отчего Эомер нахмурился.

— Мне нужно идти, принцесса, — сказал он.

— Я не смею задерживать, — ответила она. — Лорд Фреалаф, — неуверенно сказала она.

Тот поморщился.

— Я не лорд, госпожа Дол-Амрота. Прошу прощения.

Несмотря на горб, он быстро двигался, и Лотириэль задумчиво смотрела на советника, который уводил короля отчего-то на улицу. Не иначе, как подальше от «дол-амротской госпожи».

Ну что же, нравиться всем нельзя.

К собственному смущению, Лотириэль хотелось есть.

Отсутствие снующей вокруг прислуги, готовой услужить ей по мановению руки, конечно, ставило в тупик, но голод подстегивал храбрость.

Мальчишка, пришедший разжигать очаг, проводил Лотириэль на кухню, где она натолкнулась на Латгард, что-то вроде домоправительницы и старшей кухарки, защищавшую свои владения не хуже иных рыцарей. Лотириэль подействовала на нее так же как на волкодавов в зале и подлым иноземным захватчиком уселась за грубо сколоченный деревянный стол, удовольствовавшись остатками вчерашней стряпни. Но она не знала о чем говорить с местными — если они еще понимали вестрон — и чувствовала себя не в своей тарелке, пока не заявились Турин с Брегором, присутствие которых тут же изменило настроение заспанных девушек-кухарок.

Одна из девушек — она представилась Луской — перебирала вишню, и Лотириэль задумчиво присоединилась к ней, найдя местный сорт терпким и в целом не менее приятным, чем зеленые яблоки. Общее дело хорошо объединяло, и Лотириэль даже забылась, когда пришла одна из женщин, что были с леди Эовин во время их приезда. Звали ее Леофа, и она не была служанкой, скорее кем-то вроде придворной дамы при леди Эовин.

В это время Луска с подружками уже рассказывали Лотириэль и ее землякам о дворце.

Медусельдом рохиррим называли как сам Чертог — пиршественную залу, — так и весь дворец в целом. То есть помимо одного-единственного помещения еще несколько пристроек сбоку и верхние светлицы.

— Вы меня здесь разыгрываете, неужели даже у королевы нет отдельных покоев? — спросила Лотириэль.

Женщины засмеялись. Латгард предупреждающе посмотрела на своих служанок.

— Не слушайте их, госпожа, — серьезно сказала она, но ее гладкое лицо озарила широкая улыбка. — Еще Стальная Морвен приказала выстроить для себя отдельную комнату. Она примыкает к королевской опочивальне.

Комнату. Как чулан для прислуги.

Лотириэль подавила рвущееся с языка возмущение.

— А зачем королеве отдельные покои? — Эти слова принадлежали уже леди Леофе, ждущей, пока Лотириэль закончит срезать веточки с ягод и сполоснет руки. Она пришла сказать, что леди Эовин будет рада, если Лотириэль позже присоединиться к ней во время визита к королеве Арвен, и теперь подстегивала ее поторопиться.

Роханских женщин нельзя было обвинить в какой-то грубой непочтительности, но все же они были лишены того такта, к которому привыкла гондорская принцесса.

Медусельд — это совсем как дом Охты, только больше.

— Зачем королеве отдельные покои? — переспросила Лотириэль.

— Ну да, она же замужняя женщина и вполне логично, что спать она будет с мужем, — хитро улыбнулась леди Леофа. Латгард скрестила руки на груди, хмурясь.

Лотириэль растерялась.

У ее матери были не просто отдельные покои — традиционно башня Гильмит считалась собственностью жены или первородной дочери принца Дол-Амротского. Этот обычай принцы переняли у местного населения еще до того, как расцвел Гондор. Несмотря на это у Лотириэль было три старших брата — факт, вызывающий зависть у многих загибающихся от отсутствия наследников родов.

И пусть охотник Оромэ простит Лотириэль за постыдную мысль, что жить здесь — все равно что в большом подобии конюшни.

На слова Леофы она не ответила, справедливо рассудив, что со своими обычаями в чужой дом приходить не стоит.

Когда Лотириэль уже встала, готовая попрощаться с девушками, на кухню прошел долговязый, но ужасающе худой мальчишка. Спутанные волосы обрамляли лицо, потерявшее невинную детскую припухлость, а в глазах застыло выражение какой-то обреченности. Он о чем-то говорил с Латгард на местном языке, после чего отдал ей туго свернутый тюк, похоже, что с тканями. Одна из женщин из кладовой принесла хлеба и мяса. Мальчишка покраснел, неловко принял еду из рук служанки, а потом почти бегом, нескладный, скрылся.

— Кто это? — тихо спросила Лотириэль Луску.

— Эгрик, — ответила она. — Они с матерью пришли в Эдорас из Вестфолда. Их дом сгорел, отец умер в Хорнбурге, есть ли родня — неизвестно. Беженцы, перебиваются как могут.

Лотириэль подумала об овдовевшей Фритте, нашедшей дом в семье брата.

А потом о Белфаласе, который они с отцом оставили.

Доме, который она, называя себя хозяйкой Дол-Амрота и Эделлонда, оставила на других людей.

Леди Леофа шла быстро, по пути умудряясь рассказывать Лотириэль что-то о том, как Медусельду будет не хватать леди Эовин, если слухи правдивы, и красивый благородный лорд Гондора и вправду просил ее руки.

На страже у выхода стоял Освине Дрейвн, молчаливый знакомец Лотириэль, с ястребиными глазами. Лотириэль приветствовала его, а когда они прошли мимо поста, леди Леофа поглядела на нее с любопытством.

— Не думала, что Дрейвн заведет друзей.

Лотириэль не сдержала усмешки.

— Вот уж он вряд ли меня другом посчитает. Скорее примет как раздражающее вежливое неизбежное.

Леди Леофа с каким-то странным облегчением выдохнула.

— Он, конечно, выглядит недружелюбно, — заметила Лотириэль. — Но с чего такая реакция?

— Дрейвна никто не любит, человек он суровый.

Лотириэль это не убедило.

— А что, многие юношескую мягкость после войны сохраняют? — ядовито спросила она.

Леофа покачала головой.

— Он ведь Дрейвн, Охотник. Его семью всю орочий яд положил, а он потом ни разу из рейда маршала Теодрета не приходил без голов орков, притороченных к седлу. За волосы их привязывал, жуткие оскалы эти. Зрелище не из приятных.

Лотириэль обняла себя за плечи. Ей внезапно стало холодно.

Она с орками не сталкивалась. Разве что, когда прибыла в Минас-Тирит, наблюдала, как убирали трупы с Пеленнора и нижних уровней Города.

В Дол-Амроте напастью были люди.

— Что такое орочий яд? — спросила она. Яды хотя бы были в большей степени в ее компетенции.

Леофа поглядела на Лотириэль с таким же недоумением, как и при ее вопросе об отдельных королевских покоях.

— А я думала ты целитель. Орки Изенгарда иногда наконечники своих копий и стрел смазывали какой-то жуткой дрянью. Она постепенно отравляет человека, маленькая царапинка — а ты, считай, уже не жилец. Нет, выжить можно. Дрейвн вот выжил. А семья его, жена и сын — нет. Кровавый пот — так еще эту болезнь называют.

Лотириэль посмотрела на свои руки — такие нежные и белые у запястий, но с заскорузлыми мозолистыми подушечками пальцев — от работы в прядильнях, перебора звонких струн арфы и соленой воды на верфях. Ей вспомнились пустые глаза Амротоса.

Леди Леофа была серьезна.

— У Дрейвна никого нет, и он никого не хочет с собой рядом видеть. Что с ним командир будет делать теперь — не знаю. Он как взглянет — душа в пятки уходит.

Лотириэль промолчала.

Странно среди жертв войны искать тех, кому повезло больше или меньше.

Тризна — то, от чего эдайн высоких родов отказались после Первой Эпохи.

Лотириэль сидела рядом с отцом, одетая в цвета Дол-Амрота и увенчанная драгоценной диадемой, скреплявшей длинные косы. Она никак не могла перестроиться на праздник, мысленно все еще оставаясь среди зеленых курганов, осыпанных цветами. Плач превратился в смех, и она знала, что король Теоден покинул мир в пору старости, гордый и не утерявший доблести и твердого рассудка, так, как, наверное, рохиррим желали каждый для себя.

Тризна по королю Теодену — и по всем рохиррим, что не вернулись домой.

Широкий зал Медусельда освещал двойной ряд факелов и разожженный очаг. Латгард сказала ей, что во времена ее бабушки во время праздников мясо жарили прямо на нем, но выросший в Гондоре король Тенгель отказался от этого обычая. Сидеть с едой над костром в центре королевского дворца словно в лесу — это было странно. С другой стороны, Лотириэль могла это объяснить холодными местными зимами, и, раз уж Медусельд все равно необходимо прогревать, отчего бы не сэкономить топливо.

Но мысленно она все еще оставалась среди высоких зеленых курганов, ступая по свежему дерну, там, где нашли покой павшие короли, ни одного из которых Лотириэль не знала. Тяжелое платье и торжественно-холодное выражение были притворством, прятавшим смятение. Была бы здесь Лалли Гудрун... За ее улыбкой прятался стержень, казавшийся Лотириэль стальным, и к ней — не к отцу, матери или бабушке — склонялась принцесса в тяжелые минуты.

Воины пили стоя, высоко поднимая наполненные до краев кубки. Роханская брага таяла на языке словно терпкая сладость, и Лотириэль отнеслась к ней с настороженностью.

Тут вперед — прямо перед троном — выступил юноша, безбородый и тонкий словно древко копья. Голос, уже знавший ломку, но отдававший журчанием светлого ручья Эдораса, завел звонкую песню на рохиррике, и звуки ее уносились ввысь. Изрисованная лютня почти молчала, только первые доли задавало плавное касание струн — звук гораздо мягче, чем тот, что дарила сапелевая арфа Лотириэль.

Медусельд умолк, только слабым эхом отвечал юному певцу. Голос был окрашен молодостью и свободой, так пели молодые парни, поступавшие на службу на «Армин» — лебединый корабль, подаренный принцем Имрахилем своей жене. Чувство удовольствия зародилось в груди, и Лотириэль взглядом блуждала среди высокого свода пиршественного чертога, краски которого в свете факелов казались живыми. Медусельд не знал подвесных люстр, и Лотириэль видела, как тянущийся к небу дымок вился среди красных и желтых балок, прячась в тенях у самого потолка.

И все-таки это не морская песня, не куплеты команды «Армин». Слишком много в ней алого и зеленого, как в летних лугах берегов Энтавы. Это песня для Ваны, а не для Уинен.

Песни рохиррим не походили на эльфийские ни манерой исполнения, ни гармонией музыки.

Песня о королях Рохана барда Глеовина, что днем пели воины, круг за кругом проходя вдоль тропы курганов, была не плачем, а сказанием о том, как один за другим короли Рохана — Марки, так говорили рохиррим — со своими эоредами находили пристанище среди своих предков.

Песня же молодого барда была совсем неровной в плане ритма, словно ей в нем было тесно. Это тоже было сказание — но не о ратных подвигах.

Принц Имрахиль сидел подле короля Элессара, Лотириэль рядом с ним. По другую же руку от нее расположился лорд Эркенбранд, и глаза его были закрыты. Лотириэль повернула голову к королю Элессару — и королеве Арвен. Та словно почувствовала ее взгляд и повернулась к ней. В неровном свете было тяжело говорить наверняка, но Лотириэль показалось, что глаза ее влажны.

Над песнями и историями Лотириэль никогда не плакала, и сентиментальность такого рода была чужда ей.

Эркенбранд коснулся ее руки, и Лотириэль едва удержала себя от того, чтобы не дрогнуть.

— Он повествует о широких лугах и табунах, которые теперь принадлежат молодому королю, — тихо сказал он, кивком указывая на юношу.

Голос барда потонул в криках зала, когда рохиррим воздали троекратным пожеланием здравствования Эомеру.

Но этот вечер окрасился не только восхвалениями и воспоминаниями о жизни павших в Войне Кольца, но и объявлением знатной помолвки.

Рохиррим вряд ли были громче моряков, что перекрикивали шторма бурного моря, но Лотириэль была не на открытой палубе, а заперта в стенах Медусельда, и потому грохот пожеланий, последовавших после слов короля Элессара, чуть ее не оглушил. Вперед выступил огромный — крупнее даже Эомера — седовласый мужчина с длинной будто раздвоенной бородой и с глубоким уродливым шрамом, который пересекал его правый глаз. Передвигался он медленно, с трудом передвигая одну ногу, но от помощи своих оруженосцев отказался резким взмахом руки.

— Поздравляю тебя, воительница Марки! — низким грудным голосом провозгласил он. — Желаю тебе многих лет процветания!

Эовин наклонилась вперед, целуя этого старого великана.

— Благодарю, Альдор Этельхард! — весело сказала она.

— Не каждый день в Марке празднуют такое событие, — поклонился уже Фарамиру старый воин. — Я прибыл сюда с Севера Марки, дабы засвидетельствовать свое почтение.

— Мы признательны тебе, Всадник с Севера, — ответила Эовин.

— Пусть будет во благо нашим землям это решение. — Он повернулся к королю Эомеру. — Теперь ты последний из тех, кто претендует на королевское наследие Эорла, молодой Эомер, тебе я желаю крепкой хватки и хладнокровия.

— Я рад слышать это из твоих уст лично, — ответил Эомер.

С этими словами старик еще раз поклонился королевскому столу и медленно развернулся, направляясь к своему месту. Среди его людей Лотириэль углядела и несколько женщин, одна из которых, поймав взгляд Лотириэль, приветственно кивнула ей. Уже зрелого возраста, с собранными волосами и широкими, как у мужчины, плечами, она была красива не смазливым личиком, а правильными чертами и осанкой командира. Воительница, но в одежде ее мешалось мужское и женское — совсем как в морской одежде самой Лотириэль.

Принц Имрахиль обернулся к Эркенбранду.

— Кто это? — тихо спросила он, указывая на старика.

— Альдор, сын Айкена. — Эркенбранд чуть прищурился. — Он содержит большой отряд воинов, что охраняют наши северные равнины от дикарей, переправляющихся через отмели Андуина. Вся жизнь его прошла в битвах, его слово многое значит для эорлингов. И внуки его, что живут с ним в северо-восточном Волде, станут наследниками обширных владений — сейчас полупустых.

Имрахиль медленно кивнул, вглядываясь в лица высшей роханской знати.

Лотириэль надкусила местное яблочное лакомство, похожее на свежий рыхлый хлеб с чудесным кислым привкусом.

— Внуки? — тихо переспросила она.

— Этельхардом — благородным — Альдора прозвали за преданность королям Марки и военную доблесть. Его сыновья участвовали в походе на Изенгард и в Пеленнорской битве. — Эркенбранд умолк на мгновение. — Ни один не вернулся.

Лотириэль внимательно посмотрела на пившего брагу старика, что по-молодецки утирал бороду широкой ладонью. Ярко-зеленый стяг был растянут над высоким столом. Широкие стежки изображали голые сосны и дикую гриву.

— Он в родстве с королем Эомером? — спросила Лотириэль. С геральдикой роханских домов она была знакома довольно поверхностно.

— Он был братом королеве Эльфхильде — жене короля Теодена.

— А кто та женщина рядом с ним? Родственница?

— Нет, это Хюгсвит, одна из его капитанов, — ответил Эркенбрнад. — Она, как и покойная королева Эльфхильда, родом из низин Волда, где дуют суровые ветры, а большую часть времени люди проводят в седле.

Лотириэль ухмыльнулась про себя, раздумывая, не кажется ли она хорнбугскому маршалу до смешного изящной и манерной, словно фарфоровая куколка, расписанная индиго и басмой и затерявшаяся среди оружия и доспехов погребальных сокровищ.

В разговоре она повернулась к маршалу из Хорнбурга, высушенному годами и суровой жизнью словно камень. Его яркая одежда контрастировала со скупыми движениями и мимикой. Когда Эркенбранд подался вперед, из-под ворота рубахи выскользнул шнурок с надетой на него затертой медной костью — не для игры, а на удачу, как говорили моряки. Грани уже были все затерты от давности и близости к телу, но выросший на побережье отличит такую штуку всегда. Лотириэль не знала, что ее поразило больше: то, что подобный знак носил хмурный северянин, или то, что такой же знак выражал благосклонность женщины, о присутствии которой Лотириэль мечтала недавно.

Эркенбранд, почувствовав ее внимательный взгляд, улыбнулся. Жесткое обветренное лицо на мгновение словно стало юным, и Лотириэль на его улыбку ответила. Совпадение, не больше.

Следующим, кто поздравил Эовин и Фарамира, был еще один всадник, молодой мужчина, которого и Эомер, и Эовин приветствовали объятиями, как родственника. Он назвался отцом Идис, и это имя было встречено поднятием кубков и пожеланием здоровья.

Был и дунландец, кряжистый и плотный человек, его назвали Хьярти, и он был послом в Эдорасе. Одетый во все темное, с поясам, сплетенным из волоса, он встал перед королевским помостом.

— Поздравляю тебя, дочь Рохана, — резким свистом сказал он, не смотря на саму Эовин. Глаза его были прикованы к королю Эомеру. — И тебе, король, добрых лет здравствования. Теоден не всегда был нам добрым соседом, хоть мы и многим связаны. Пусть он упокоится среди предков, а мы будем строить мир для наших детей.

Эомер поклонился послу, но тот ответного поклона не дал никому из королей, и за речью его Лотириэль слышала боль.

Наконец, принц Имрахиль поднялся, и его дочь встала следом за ним. Он отодвинул высокий стул, помогая ей выйти из стола. Герион Морин немедленно оказался рядом, подавая из рук в руки тонкий футляр из лебетрона. Чувство скряжничества Лотириэль было не свойственно, но леди Эовин была человеком посторонним, и для морской принцессы было чудно щедро одаривать не дол-амротскую, а роханскую деву. Она обошла стол, привлекая внимание всех в зале, и остановилась там же, где до нее стоял Альдор Этельхард. Лотириэль встретилась взглядами с Фарамиром, который, сохраняя сдержанный вид, улыбнулся ей. Король Эомер поднял руку, призывая своих людей к тишине, когда Лотириэль сделала еще шаг вперед, оказываясь напротив леди Эовин.

— Леди Эовин, — звонко сказал Лотириэль, и, словно льняное платье, сбросила с себя неприличествующую моменту скованность. Она тоже улыбнулась, позволяя звенящей по ее венам силе эльфийского обаяния растаять в лицах окружающих. Ее учили публичным речам с ранней юности, и ощущение тщеславного волнения отдавалось жаром в теле.

Эовин, повинуясь незаметному жесту Фарамира, тоже встала. Лицо ее сияло, и она была красива, как героиня древних сказок.

— Так как здесь нет ни моей тети леди Ивриниэль, ни леди Фаротвен Миримэ, этот дар я вручаю вам из собственных рук. Синие камни — знак рода Дол-Амрота и дочери принца Адрахиля леди Финдуилас. Пусть с вами будет благословение женщин Дол-Амрота и пусть оно принесет вам радость и счастье в браке с Наместником Фарамиром.

Лотириэль в тишине звонко повторила свое благословение на древнем наречии квенья, призывая в свидетели покровителей морских владык, и протянула Эовин драгоценный дар.

В тишине та откинула крышку футляра, затаив дыхание глядя на сапфировый пояс, тлеющим огнем сверкавший на черно-эбеновом бархате.

— Согласно легенде, камни, из которых сделаны звенья пояса, добыли на землях, что долгие годы ограждали мир Средиземья от зла Ангмара. — Лотириэль пожала плечами. — Теперь уже никто доподлинно не знает, правда ли это, но, думается, что лучшей владелицы им нечего желать.

Эовин бросила на нее дерзкий взгляд, вспоминая прежний упрек Лотириэль, а потом смущенно опустила взгляд, рассматривая камни. Лотириэль повернулась к Эомеру.

— И тебе мои пожелания, молодой король Марки, — медленно сказала он, и роханское слово на ее языке прозвучало музыкой.

Эомер медленно кивнул, благодаря ее.

Фарамир выступил чуть вперед, и Лотириэль поцеловала его в щеку. Дар для него тоже был поясом — но уже тканым, из драгоценных нитей, разве что узлы перевязи сделаны из кожи, и широким, словно кушак моряков, ценным не столько золотом — его хватало, — сколько самоличной работой дочери принца Имрахиля.

Лотириэль ждала еще какой-нибудь песни от молодого барда, но один из воинов вскочил и завел веселую песню на рохиррике, вызвавшую улыбки на лицах роханских вождей, короля Элессара и даже Митрандира — тех, кто понимал этот язык. Напев был веселый, песню подхватили множество голосов, а потом зал взорвался от хохота. Эовин чуть покраснела, смущенно о чем-то говоря Фарамиру, Эомер же не скрывал ухмылки. Лотириэль прекрасно могла понять о чем песня и без перевода. В Дол-Амроте о горячих ночах и пылких объятиях любили петь не меньше.

Под крики и улюлюканье двое мужчин выкатили огромную бочку, с трудом сняли с нее обручи и, наконец откинув крышку, почерпнули темной густой жидкости. Один поднес широкий кубок королю. Эомер взял его двумя руками и единым махом выпил до дна. С громким придыханием Эомер утер рот тыльной стороной ладони и засмеялся.

— Угощай всех, сенешаль Этла! Пусть ни один не выйдет из палат твердой поступью!

Рохиррим встретили эту фразу громким одобрением. Этла — полноватый мужчина в длинной алой рубахе со связкой ключей на поясе — подтолкнул молодого парня к бочонку, властной рукой отгоняя желающих без очереди попробовать сладкий напиток. Парень только и успевал, что наполнять кубки. Выдержанная брага и мед источали терпко-сладкий аромат, крики становились все громче и громче.

— Помню, помню как бывало конунг Теоден заговорит о том, чтобы открыть запасы, так лишь силой удержать можно было его!

— А говорят, что когда Медусельд был построен, то Брего приказал каждому из своей дружины дать столько браги, сколько тот захочет. А один так и вовсе в такую вот бочку прыгнул — да и захлебнулся!

— А я слышал, что бочки эти заложили еще во времена Хельма Молоторукого! И когда дунландцы взяли Эдорас, то никто не смог открыть их!

Имрахиль опрокинул в себя кубок единым движением. Выдержанный не один десяток лет напиток вполне мог свалить его с ног. Лотириэль со смехом шелковым платком утерла подбородок отца.

Проворный Этла хлопнул в ладоши, и над Медусельдом пронесся пронзительный вскрик флейты.

А потом заиграла музыка — больше ритмичная, чем напевная, мало похожая на широкие песни рохиррим, но в центр зала немедленно выпорхнула стайка девушек, со смехом вытаскивающая со скамей мужчин.

Начались танцы, и Лотириэль горящими глазами глядела на деревенские притоптывания и прыжки. Она могла сколько угодно то упрекать, то одаривать леди Эовин, но зато теперь почувствовала шевелящуюся внутри зависть от того, как задорно роханская принцесса отзывалась на веселье музыкантов.

Эльфхельм, чьи идеи, как она думала — как она знала, — были в некотором роде отправной точкой ее присутствия в Медусельде, посчитал со своей стороны недопустимым дать ей томиться.

— Разве госпоже с Запада не хочется танцевать? — спросил он, вырастая над столом и весело ухмыляясь не только Эркенбранду, но даже принцу Имрахилю.

Лотириэль посмотрела на танцующих.

— Но я не умею, — ответила она.

Эльфхельм посмотрел на нее словно на идиотку. Она не стала скрывать совершенно взаимный взгляд.

— Я не знаю роханских танцев, — объяснила она.

Эльфхельм рассмеялся, но в его случае это был не вежливый смешок, а басовитый хохот, отдавшийся в другом конце стола.

— Так мой сын сочтет за честь научить настоящую нуменорскую принцессу придворным танцам Эдораса, если она не откажет, — то ли издеваясь, то ли говоря серьезно ответил он.

Предложение Эльфхельма не подразумевало отказа — и Лотириэль посмотрела сначала на него, а потом на отсалютовавшего ей кубком молодого мужчину с нескрываемым выражением недоверия.

Король Элессар перегнулся через принца Имрахиля и похлопал Лотириэль по руке.

— Они смеются, госпожа, это не так сложно. Танцы здесь не имеют ничего общего со сложными фигурами Минас-Тирита.

— Я бы очень хотела, однако…

Лотириэль посмотрела на отца. Она, признаться честно, не могла представить закованного в броню роханского короля веселящимся, но хорошим тоном было бы сначала отдать танец Эомеру, хозяину дома, и только потом кому-то из его людей.

— Здесь не придерживаются принятого в древних домах Гондора церемониала, — пояснил Элессар. Отец пожал плечами, и, прежде чем он пришел ей на помощь, король Элессар движением руки позвал сына Эльфхельма.

Тот подошел к ней, низко кланяясь и выглядя далеко не таким смелым в непосредственной к ней близости.

— Мое имя Эльфбанд, госпожа, — тихо сказал он. Он смущался одновременно и ее, и ее окружения.

Лотириэль с подозрением опустила свою ладонь в широкую лапищу Эльфбанда, едва подавляя легкий вскрик, когда он порывистым движением утащил ее с возвышения в зал. Тут он был гораздо смелее.

Это и вправду оказалось совсем не сложно. Главное — поймать такт музыки и поглядывать по сторонам, повторяя разномастные движения.

И напоминало танцы Дол-Амрота. Только не придворные, и не, что зажиточные горожане богатого города устраивали на празднествах. А те, что она видела у южан-харондорцев Мыса и горцев-ланкерцев с их кошачьими глазами и узорами на коже.

Когда музыка остановилась, Эльфбанд не отпустил ее, передав из рук в руки Сигвульфу, потом в паре с ней оказался неизвестный ей роханец, после чего Лотириэль танцевала с Эльфхельмом, который не упустил возможности ухватить ее за талию, кружа в воздухе.

Потом ее перехватил благословенный Анаронд. Его было куда проще утащить к Морину и людям Имрахиля, которые окружили одну из бочек с элем. Лотириэль они со смехом подали наполненный до краев кубок, благодаря рохиррим за щедрое угощение. Лотириэль взяла и второй кубок — но не для себя.

Амротоса она нашла в тени за высокими столбами.

— Самая вкусная дичь, что я пробовала, — звонко начала Лотириэль. — Но рыбы считай что и нет. Зато есть вот это, — заметила она, протягивая ему кубок. — Не могу сказать, что принц Имрахиль очень рад тому, что его люди спаивают его же дочь, по крайней мере, без соблюдений правил старшинства.

Амротос улыбнулся.

— Сладкий роханский эль и местный мед им нравится. — Он с удовольствием принял напиток из ее рук.

Лотириэль засмеялась.

— Наивный. Дол-амротцы давно смешали его с ромом. — Она села рядом с братом. — Так почему бы тебе не пойти ко всем?

Амротос поморщился.

— Я там не у места.

Лотириэль пожала плечами.

— Вполне логично, ведь они тебя не знают. Или ты не собираешься возвращаться в Дол-Амрот?

— Король Элессар хочет, чтобы я вернулся на побережье. Он сказал, что не может причислить меня к Королевской Гвардии. Конечно, если Фарамир согласится принять меня в Итилиэне, он не возразит, но…

Лотириэль вздохнула.

— В Дол-Амроте совсем не обязательно сидеть в форте или Затопленном городе. Езжай к Эрхириону, севернее, к устью Рингло. Там рядом Анфалас и земли лорда Голасгиля. Эрхирион его хорошо знает. Отец желает наладить торговые пути с севером в обход Андуина и столицы, тебе найдется много работы.

— А ты?

— Меня ждут на Мысе.

Лотириэль тяжело вздохнула. Напоминание о необходимости быть дома испортило настроение. Анклавы харондорских кварталов среди подчеркнуто среднегондорского населения Белфаласа требовали немалого дипломатического такта, но особым обязательством Лотириэль было общение с горцами-ланкрейцами, жившими дальше от побережья, среди холмов и низких гор Дор-эн-Эрниль. После смерти матери они укрывали ее, приняли как свою — и платила за это Лотириэль расставанием с морем.

И, если ставка принца Эрхириона была на севере Белфаласа, то личная резиденция самой Лотириэль, ожидаемая ею после принятого в среде долгоживущих дунэдайн совершеннолетия, должна была остаться на Мысе. Чтобы видеть и маяк, и волны, и далекий горизонт.

— Зиму проведу с Фаротвен в форте Дол-Амрота, работая в мастерских, а следующим летом тоже поеду к Эрхириону, поближе к гаваням Эделлонда. — Лотириэль подавила свои тревоги. — Твое семейство планирует там возводить новые верфи. Раз мы теперь торгуем с Умбаром, нам нужны корабли.

Амротос задумался, будто пробовал на вкус ее слова.

— Разве не пираты Умбара пожгли наши караваны?

Лотириэль молча разглядывала осунувшееся лицо брата.

— Какого ответа ты от меня ждешь? — тихо и со всей серьезностью наконец спросила она.

— Что тебя это не устраивает. Ты едва не стала вирой в отношениях отца и Асафа как наша мать.

Лотириэль вздрогнула.

— Его пустили под килем, — холодно сказала она.

— Как и прочих пиратов повесили. — Глаза Амротоса были пусты. — А как насчет Галада, которого Эрхирион почитал величайшим из кораблестроителей? Его сын бежал в Умбар, а теперь что же, может вернуться?

Амротос человеком был злым.

Но, вместо того, что бы кольнуть в ответ, Лотириэль только пожала плечами, а потом наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Я так и не извинилась за свою выходку, когда ранила тебя в глаз. Это было недопустимо. Прости меня.

Амотос ответил не сразу, но потом покачал головой.

— Ерунда. Я наговорил всякого.

— Нет, не ерунда. Я не могу отвечать за тебя и за твои слова или действия, но отвечать за себя — это меньшее, что от меня требуется. — Тут Лотириэль нахмурилась. — У тебя есть уязвимое место, и я воспользовалась этим. На глазах посторонних.

Амротос ухватил ее за руку.

— Ради Дол-Амрота, неугомонная! Не хватало, чтобы ты собралась устраивать публичные извинения перед королем Рохана! — В глазах — глазу — брата блеснул ужас. И некоторая доля удивления, причину которого искать Лотириэль не стала.

Она потянула руку назад, чувствуя, как ей непроизвольной болью отдается крепкая хватка брата.

— Ты был полон намерений оскорбить Эльфира и Фаротвен, я не стерпела. Я прошу прощения не за то, что заткнула тебя, дорогой братец, а за то, каким способом это сделала.

— Ты потрясающе извиняешься, сестра, — медленно ответил Амротос. — Тебе стоит меньше общаться с нашей тетушкой Ивриниэль.

— Она умеет постоять за себя. Это важное качество.

— Она старая сука и готов поспорить, что сможет довести до слез даже роханскую воительницу. Фарамир не распространялся о своих родственниках?

— Я не знаю, — растерянно ответила Лотириэль. — Он наконец-то узнал, что существуют красивые женщины, в которых можно влюбиться.

— И стать идиотом, — засмеялся — почти ехидно захихикал — Амротос. — Вряд ли старая тетка — та тема, которую хочется обсуждать с невестой.

— Зато ты всегда знаешь, что стоит обсуждать, — холодно заметила Лотириэль.

Амротос оказался достаточно чуток, чтобы почувствовать смену ее настроения.

— Я не обманываю Фаэль, но, как ты верно сказала, нельзя отвечать за действия — или мысли — другого человека.

Лотириэль хотела много чего сказать, но только кивнула.

— Пойдем к Морину. Ты сын принца Имрахиля и не должен отталкивать его людей, — заметила она.

Амротос скорчил гримасу.

— А если я не хочу?

— Тогда тебе не стоит надеяться, что они отдадут за тебя свои жизни, — серьезно ответила Лотириэль.

Амротос снова хотел что-то ей возразить и снова осекся. Он поднялся, и Лотириэль встала следом, но, когда брат повернулся к дол-амротцам, теперь уже она потянула его на себя.

— Я не держу на тебя обиду за ту ситуацию в дороге. И, думаю, что настоящей злости нет ни в Анаронде, ни в Брегоре. Но зачем ты это делаешь? Зачем провоцируешь других? Я часто потом испытываю чувство вины, что могла бы предотвратить все. — Она помолчала, собираясь с храбростью. — Ты старше меня и знал мать дольше, но Туилинде была кем угодно, только не жертвой.

Амротос как-то странно посмотрел на нее, но Лотириэль не поняла этого взгляда. Брат грустно улыбнулся перед тем, как оставить ее.

Что она знала точно, так это то, что, если дать волю ногам, она сможет танцевать, пока их в кровь не сотрет.

В зале между столов растянулся самый настоящий хоровод, и Лотириэль вклинилась между Мерриадоком и Гимли, недовольно ворчащим на мешавшиеся скамьи. Кто именно заставил гнома выползти к танцующим, Лотириэль не знала, но отчаянно смеялась над передразниваниями Мерриадока. Чтобы не обидеть Гимли, она сама подала ему воды остудиться и разделила с ним этот кубок.

Танец, который с натяжкой можно было назвать вольтой, она отдала уже королю Элессару. Он двигался так, что Лотириэль даже не оглядывалась на то, как танцевали другие, полностью позволяя ему вести себя.

Отвел он ее потом к королю Эомеру, который, к удивлению Лотириэль, все же умел танцевать. Видя ее вытянувшееся лицо, он то ли смутился, то ли развеселился, но после местной браги, ей было, признаться, все равно, а руки у него были гораздо осторожнее, чем она предполагала.

— Думал, что до меня очередь не дойдет, — засмеялся Эомер.

Он не казался веселым, скорее… опустошенным. Лотириэль чувствовала в нем какую-то уязвимость, отличную от прежней непробиваемой уверенности и властности. Он, конечно, чуть моложе Наместника Фарамира или Эльфира Фаластура, но не так же сильно, чтобы разница бросалась в глаза!

— Это неучтивость с моей стороны, король Эомер.

Тяжелая ткань платья сковывала, а длинный шлейф путался под ногами. В Дол-Амроте девушки или выстукивали ритм ногами и ладонями, или совсем наоборот, плавными движениями подражали морским волнам. Здесь же танцы подразумевали больше свободы. Лотириэль по сравнению с местными, наверное, казалась зажатой и скованной, но ничего поделать с прямой спиной и держащейся не столько за счет зажимов, сколько осанки, диадемой она не могла.

— Тебе хорошо здесь, принцесса?

— Мне жаль, что помолвка леди Эовин совпала с проводами твоего дяди, король, — серьёзно ответила она. Воины, прошедшие мясорубку сражений, иначе относились к смерти, чем ее далекие нуменорские предки, строившие мавзолеи-дворцы. — Но раз ты спрашиваешь, то да, мне хорошо здесь.

Эомер усмехнулся.

— Дядя был бы счастлив за Эовин.

Танцующие как-то ловко перестроились, Лотириэль же застопорилась и осталась в стороне.

— Та песня, которой вы провожали короля Теодена — это одно из сказаний о ваших королях? — спросила Лотириэль.

— Да, принцесса. Бард, который ее сложил, больше не станет петь, но, если желаешь, я сам научу тебя.

Лотириэль, переминавшаяся с носка на пятку, застыла.

— Меня? — как-то беспомощно спросила она.

Эомер хитро прищурился.

— Переводу на вестрон, конечно. Но, хоть Имрахиль задержится в Эдорасе, лучше нам начать прямо завтра.

Лотириэль, чувствуя, что перестает контролировать ситуацию, едва не засмеялась.

— Я выучусь всему, чему ты, король, посчитаешь нужным меня обучить.

Уголок рта Эомера дернулся, но он подавил ухмылку. Вопреки своим привычкам, король опустил взгляд, пряча его от девушки.

— Тогда я хотела как раз спросить, — добавила Лотириэль, смущенная своим непониманием уже второй реакции за вечер. — Не будет ли это оскорблением, если я навещу курганы?

Эомер нахмурился.

— Отчего же? Напротив, там даже проложена дорога.

— Завтра ранним утром вряд ли будет оживленно, — пожала плечами Лотириэль. — Должно же быть место для уединения, ты не находишь?

А танец вернулся в прежнее русло, и рядом с Лотириэль оказалась крепкая Хюгсвит, которая настойчиво увлекла ее за собой в круг, показав как правильно перестраиваться, уворачиваясь от неуклюжих локтей, и в паре с ней один из сыновей Элронда, подмигнувший Лотириэли. Спиной она ощущала крепость тела Эомера, рука его была горячей и сухой, и, когда Лотириэль вращалась вокруг своей оси, он смеялся, удерживая ее от падения.

Когда музыка остановилась, Хюгсвит уже стояла в паре с Эльфбандом, но напротив Лотириэль по-прежнему стоял только Эомер. Он не очень торопился отпускать ее руки, однако Лотириэль, запыхавшаяся и растрепанная, поняла это только спустя время. В тот момент она внимания не обратила, благодарно кивнула и скользнула в толпу, желая перевести дыхание.

К счастью или несчастью, среди дол-амротцев Лотириэль ждал ее отец. Она скользнула между снующих слуг, чувствуя его внимательный взгляд на себе. Лотириэль старалась не измениться в лице. Принц Имрахиль, конечно, любил ее, свою единственную дочь, но он особенно ценил ее стремление к королевской сдержанности.

Хотя в тот вечер отец был мягок. Рохан действовал на него не хуже, чем на Лотириэль, заставляя обнажать чувства, мало подходящие для человека его положения.

— Король Эомер следит за тобой, — заметил он.

— Я сделала что-то неправильно? — тут же спросила Лотириэль, возвращаясь к словам и жестам во время благословения леди Эовин — разве не это было целью ее приезда?

— Нет, дитя, напротив, ты все сделала очень хорошо. — Отец наконец поцеловал ее в лоб.

Между ними возникла напряженная пауза.

Лотириэль подняла глаза на возвышение к королевскому трону — Эомера там, конечно же, не было, ведь она сама только что оставила его в толпе.

— Раньше я всегда знала, говоришь ли ты со мной как принц Дол-Амрота или как отец.

Отец тихо рассмеялся и подал ей руку.

— Выйди со мной на свежий воздух.

Лотириэль, чувствуя одновременно и некоторое облегчение, и слабую тревогу, последовала за отцом.

Она видела и гондорцев, и перианов, и даже эльфов, добрым словом провожавших павших в бою. Ни Хьярти, ни других дунландцев в Медусельде не было.

Вечерняя прохлада пришлась кстати.

— Рохиррим отличаются от нас, — мягко начал отец. — Надеюсь, что леди Эовин придется по сердцу жизнь в Гондоре.

— Я думаю, уж с этим она справится.

Имрахиль покачал головой.

— Порой каждодневный рутинный труд оказывается гораздо непреодолимее подвига, достойного легенд. — Он некоторое время помолчал. — Король Элессар с Митрандиром и перианами завтра уедут.

— Скорое решение.

— Невелички многое повидали и пережили и теперь желают добраться домой. Кто знает, что их там ждет?

Лотириэль взяла отца за руки.

— А нас? Дол-Амрот не видел своего господина уже несколько месяцев. Это не дело.

— Эльфир хорошо справляется.

Лотириэль сжала ладони.

— Вопреки. Чем дольше тебя не будет, тем глубже станет его обида.

— Лотириэль…

— Я все понимаю, но разве он не прав со своей стороны? — Лотириэль хотелось так много высказать, но она сдерживала себя, зная, что сумбурная и торопливая речь никого не убедит. — После падения Тени ты остался в Минас-Аноре, что же, королю Элессару необходимо было ознакомиться со многими деталями и вряд ли это сделает кто-то лучше тебя, знакомого с лордами каждой из провинций… Но все-таки не стоит становиться делателем королей и превращать Дол-Амрот в житницу для страны! — Лотириэль прикусила губу. — Я была категорично настроена поначалу, но сейчас понимаю, почему ты признаешь себя вассалом короля Элессара. Но есть же какая-то золотая середина. Будем честны, король и королева не обычные люди и не сказать, что так уж нуждаются в руке, ведущей их.

Имрахиль улыбался.

— Ты меня не услышала, Лотириэль. Ты была не одинока в своем предубеждении, и в том, чтобы преодолеть его, заключен немалый труд. Любить героя легко, тяжело любить того, кто должен восстанавливать порядок на разоренных землях.

— Разве это не аргумент, чтобы вернуться в Дол-Амрот как можно скорее?

— Это аргумент для того, чтобы научиться верно делегировать полномочия. Я бы не оставил Эльфира правящим принцем, если бы не был уверен в его верности мне.

А какую роль уготовил отец для нее?

Лотириэль повернулась в сторону гор. По дороге в Эдорас они с отцом достаточно много говорили о чаяниях принца Имрахиля в отношении Рохана, но самой Лотириэли Эомер показался достаточно непримиримым.

— Ты говорил с королем Эомером о Путях Мертвых? — спросила она.

Принц Имрахиль был невозмутим, но все-таки Лотириэль росла при нем, а потому видела какую-то неуловимую досаду в движении его бровей.

— Король Эомер уверен, что рохиррим не станут пользоваться этой дорогой ни за какие блага. Уж больно силен ужас перед ней. Я не согласен с этим. Если доказать, что дорога безопасна, то найдется пара предприимчивых любопытных людей, которые пройдут сквозь горы. За ними пойдет уже десяток, а там и движение наладится. Только подумай, побережье в нескольких днях пути! Торговые пути прямо через Черностечную Долину!

Да, это золотая жила, никто с этим спорить не станет.

— И как ты собираешься доказать безопасность?

— Я сам пройду там.

Лотириэль опешила. В этом была логика, но Лотириэль вспомнила лицо Эомера, когда он говорил о лесе Димхольт, куда выходила дверь на Пути Мертвых. Даже Турин, родившийся по ту сторону гор, про земли Камня Эреха рассказывал с неохотой — это Турин-то!

Спорить или возражать она не стала, это было бы бесполезно. К тому же решение принца — есть решение принца.

И все же был момент, смущавший Лотириэль, и о котором она не могла умолчать, как советница отца.

— Как король отнесется к тому, что, получив отрицательный ответ на свое предложение, ты поступишь наперекор ему?

Отец заговорил не сразу.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я привез тебя сюда, чтобы улестить короля Эомера перед сделкой. Это не так.

Женщины Нуменора и Гондора вольны распоряжаться своей судьбой самостоятельно, но за любым правом стоит ответственность.

Лотириэль знала это с детских лет.

— Наместник Дэнетор всегда относился к Рохану с большой дружбой, — ответила она. — Ты сам говорил мне об этом. Думаю, что во времена, когда Дэнетор интересовался наследником Теодредом, никто и мечтать не смел о прямой дороге между Роханом и южными провинциями. Идея эта родилась гораздо раньше, да и вряд ли, будь у наместника родная дочь, он бы желал союза юга и севера в обход Минас-Анора.

Имрахиль виновато улыбнулся.

— Дэнетор был человеком редкого ума и силы воли. Кто бы мог подумать, что именно это и сыграет с ним столь злую шутку! — добавил он куда-то в сторону.

Лотириэль промолчала.

— Он очень любил тебя, Лотириэль, — продолжил отец. — Ты походила на Финдуилас, и Дэнетор порой представлял тебя своей дочерью, хотя он, конечно, мне об этом не говорил. После смерти матери ты часто бывала в Минас-Аноре, и в определенный момент это перестало быть моей инициативой.

— Мало чести быть любимой только за схожесть с кем-то, — заметила Лотириэль.

Имрахиль покачал головой.

— Кто получил от Дэнетора большее?

Лотириэль стало тоскливо при воспоминании о суровых, резких чертах отца Боромира. Но говорить о чаяниях людей, которые претворить их в жизнь уже не смогут, она не желала.

— Что же, в таком случае сегодня дом Наместников и королей Рохана был связан, — уклончиво сказала она.

Имрахиль обнял ее.

— Ты права, — согласился он, принимая скользкий ответ дочери.

Морин сидел на лавке, уткнувшись взглядом в пространство перед собой, и Лотириэль села спина к спине с ним рядом. Она наблюдала как Турин что-то нашептывал Эмелин и испытывала двойственные чувства, не зная, стоит ли оставить их наедине или же напротив, делать этого как раз не стоит.

Ее размышления прервала леди Эовин, с улыбкой севшая рядом.

— Устала, Ула? — спросила она. — Надеюсь, пиры в Гондоре не сильно отличаются от наших? — Дочь Имрахиля за холодным выражением лица Эовин видела напряжение.

Лотириэль пожала плечами. Ее долгие годы учили быть хозяйкой в большом доме, считать запасы, заниматься убранством палат и провожанием гостей. Но Эовин волновало не совсем это.

— По сути — нет. Разве что они тише и поклоны другие.

По лицу Эовин было видно, что она расслабилась.

— Думаю, что мне уже пора лечь в постель. — Лотириэль движением глаз указала на Морина. — В таком положении он выглядит не таким пьяным как себя чувствует, но думаю, что уже вовсю путает синдарин и вестрон.

— Я все слышу, — хрипло заметил Морин.

Эовин засмеялась.

— Старый мёд коварен в своей сладости. — Она дала Лотириэль руку. — Я провожу тебя, Ула.

Лотириэль поманила к себе Эмелин, подумав, что некоторые вещи стоит делать все же исключительно в твердом рассудке.

Возле выхода из зала стояли великан Альдор Этельхард с его глубоким шрамом, маршал Эльфхельм и молодой всадник, говоривший от лица своей дочери Идис, но личного имени которого, к своему стыду, Лотириэль не запомнила, Эгмунд или что-то подобное... Они поклонились девушкам, прервав разговор, и Лотириэль видела, как нахмурилась Эовин.

Альдор Этельхард был вблизи высок, словно нуменорец. Взгляд его оценил расшитую серебром парчу платья Лотириэль и ее тяжелую диадему с синими, как сапфиры пояса Эовин, камнями. Еще один делец. Как пошутил король Элессар? Назвал Эомера щедрым за благословение брака Эовин с гондорским лордом. Хорошо бы теперь получить ответное сокровище.

Мысли эти не вызывали ни брезгливости, ни гнева, как можно было бы ожидать. Эти люди подавятся ею как своей королевой, если дочь Дол-Амрота сочтет это необходимым.

Лотириэль не стала задавать вопросов Эовин об их разговоре, посчитав это бестактным, но спросила о том, кто такая Идис, дочь "вероятного" Эгмунда.

— У моего дяди было четыре сестры, — кратко ответила Эовин. — И одна из них была благословлена дочерью, прекрасной и сильной, та — тоже дочерью. Эгмунд — муж последней, а Идис, получается, дочь двоюродной племянницы моей и Эомера, она совсем маленькая, только говорить научилась. Я не буду вдаваться в подробности, но, в силу родословной, она не претендует на трон Рохана, разве что и Эомер, и я умрем бездетными.

Прежде чем проститься с Эовин, Лотириэль обняла ее.

— Король Теоден и все рохиррим, что пали в Войне Кольца, погибли не бессмысленно, — тихо сказала она. — Их дух словно пламя. Ты не должна избегать плача по ним, но ни один человек не пожелает своим близким оставаться в скорби.

Ни один человек не знает своего посмертия, таков дар — или проклятие — Эру.

Рохиррим свою скорбь гасили в полной отчаяния радости.

Фаэль была в покоях, лежала ничком в постели, и дыхание ее было прерывистым, словно после бега — или плача.

В покоях горел блеклый фонарь — один из тех, что девушки использовали в дорожных палатках. В его неровном слабом свете Лотириэль уловила собственное движение в медном зеркале, стоящем в углу. В мутном отражении — да, это не работа мастеров Гондора — мелькнул ее темно-синий с серебром образ.

Лотириэль заботливо накрыла Фаэль одеялом и молча легла рядом.

Медусельд будто вымер, но после тризны в честь короля Теодена странно, что кто-то еще вообще держался на ногах.

Стоял негустой туман, и Лотириэль натянула капюшон. Голова немного гудела, но утренняя свежесть должна была прояснить ее.

Впрочем, стража у порога Золотого Чертога не дремала, хотя мужчины проводили ее скорее недоумевающими, чем любопытными взглядами. Широкие каменные ступени отзывались звоном под каблучками туфель Лотириэль. В тишине раннего утра был слышен голоса бурного ручья, что шел вдоль дороги от самого крыльца Медусельда до главных врат Эдораса.

Однако, в отличие от дворца, в городе люди уже торопились заняться своими хозяйствами. Женщины тащили корзины с бельем, молодые парни с убранными волосами раздували меха кузницы, детвора сгоняла скот.

Лотириэль коснулась каменной головы лошади, из которой бил источник, с интересом ее разглядывая. Чем не фонтан?

Лотириэль юркнула в толпу, все же довольно малочисленную в сравнении с людским потоком, движущимся от порта к главной площади Дол-Амрота. Под ноги ей юркнула маленькая белая козочка, Лотириэль погладила ее за ушками, предусмотрительно стараясь не задеть рожек, чтобы не вызвать гнева животного. За козами она как-то девчонкой ходила, ее даже доить их учили. Когда жила среди ланкрейцев из горных племен. Из молока местные делали сыр на продажу — паршивый, честно говоря. Но уже семь лет минуло с тех пор, как принцесса вернулась во дворец отца, в мраморные покои потомков нуменорца и эльфийки.

Эта мысль заставила Лотириэль оглянуться на Медусельд, не обращая внимание ни на хозяйку козы, ни на парней-подмастерьев, провожавших ее взглядами, ни на груженых провиантом фермеров, торопящихся на кухню Латгард.

Она вышла к грубо мощеной дороге и остановилась, уступая дорогу громоздкой повозке. Молодой возница что-то прокричал ей на рохиррике, а потом на вестроне с жутким акцентом предложил подвести такую хорошенькую девушку. Лотириэль не очень хотелось трястись по мощеной дороге, и она сначала отказалась. Но из-за спины возницы высунулась молоденькая девушка — явно младше самой Лотириэли и хорошо ей знакомая. Это была Фьямма, младшая сестра Луски, очень на нее похожая и работавшая так же под присмотром Латгард. Во дворце она занималась сменой постельного белья и тут же узнала гондорскую гостью, хотя больше смутилась этой встречи, не зная как себя вести. Возница же подмигнул Лотириэли и собирался продолжить путь, когда мальчишка, сидевший рядом с ним на козлах, спрыгнул на землю.

— Ты одна из гондорских леди? — спросил он. Лицо у парня было тоже знакомое.

— Это так, — ответила она.

— Тогда, гондорская леди, я бы мог проводить тебя, чтобы ты не потерялась.

Лотириэль закусила губу, чтобы сдержать снисходительную улыбку.

— Проводи. Я хочу выйти за городские стены, к Курганному Полю.

Паренек пожал плечами, не выражая какого-либо удивления.

— Тогда поедем с Фромом, гондорская леди. Нам по пути. — Мальчишка опустил глаза. — Фром как раз попрактикуется во всеобщем наречии. Он не обидит тебя.

Тут Лотириэль засмеялась. Местная ребятня могла быть грубой, но вряд ли имела представление о том, как умели удерживать заложников пираты, в лучшем случае требуя выкуп, а то и просто ради обоюдной ненависти.

— Если обидит, тогда худо придется не только ему, но и всему Эдорасу. Ты ведь Эгрик? Я видела тебя в Медусельде.

Мальчишка смущенно отвернулся.

— Это так. А как зовут тебя, гондорская леди? Как мне тебя называть?

— Зовут меня Лотириэль, а называть можешь Улой.

Фьямма что-то прошипела в ухо Фрому-вознице, и тот присвистнул.

— Боюсь, моя телега не для такой знатной девушки, — явно стушевался он.

Лотириэль забралась в повозку, усевшись на остатках сена. Худой и болезненного вида Эгрик сначала устроился на козлах, но потом развернулся к Лотириэли.

Фьямма перелезла к ней.

— А это правда, что ты родом из моря? — спросила она. — Луска так говорит.

Лотириэль улыбнулась.

— Моя семья не лишена чванства, но даже ее высокомерия не хватит на то, чтобы приписать себе родство с морскими айнур.

— Айнур? — переспросил Фром.

Лотириэль отмахнулась.

— Это… волшебные создания, можно так сказать. — Она замерла, вглядываясь в не похожую на северянку Фьямму. — А живу я на побережье, и замок Дол-Амрота словно продолжает морские скалы. Он выстроен из белого камня, и в солнечных лучах кажется мраморным. — Лотириэль прикрыла глаза, вдыхая сухой воздух степей.

— Что же делать в скалах? Это как горы? — спросила Фьямма.

— Они не такие огромные. — Лотириэль посмотрела вперед. Эред Нимраис хоть и были на расстоянии от столицы, все равно возвышались над стеной города.

Иногда, до того как пробьют колокола, знаменующие смену ночного караула и новый трудовой день, Лотириэль с другими девушками ранним утром ходили в ивовую бухту — огороженный бассейн — и плескались там.

Но самое главное — это скалы-шпили у крепостных стен, где с шумом разбивались волны. Туда ее брали уже братья, на спор прыгая вниз. Разбиться — как нечего делать, но дети Дол-Амрота должны были плавать словно духи моря, иначе стыд и позор им.

Лотириэль плавала лучше всех своих братьев, и вправду морской дух, но нырнуть с Иглы — самой высокой из шпилей — так и не решилась. Фаротвен, невестка дол-амротских князей, прыгнула, даже Лалли Гудрун, сильная как клинок дунаданка, прыгнула тоже.

А Лотириэль, кровная принцесса Дол-Амрота, куда лучше коз пасет.

— А еще со скал сбегал быстрый белый ручей, и у подножия он был совсем похож на ручей Эдораса, — тряхнула она головой. — Я пускала по нему кораблики.

— Кораблики! — воскликнула Фьямма. — Весной, в половодье, мы с сестрой всегда пускали их наперегонки!

— Но не такие, — ответила Лотириэль. Не зря же ее в племени "Рекко" звали, почитая за несмышленыша. Она хлопнула в ладоши и, повторяя движение танцовщицы из Затопленного города, вывела плавной рукой несколько движений, совершенно зачаровав Фьямму и Эгрика. Ребята глядели во все глаза, а Лотириэль раскрыла сумку, доставая оттуда чуть криво выструганный корабль — тот, что Лотириэль доделывала за Эрхирионом. — Это самая настоящая трехмачтовая каракка, и паруса для нее выткали дочери морского владыки.

Восторг в глазах ребят был драгоценнее даже ностальгического желания Лотириэль пустить этот кораблик самой. Эгрик посмотрел сначала на корабль, потом на Лотириэль и снова на корабль. Осторожно взял его в руки, проводя пальцем по закругленному корпусу.

— Он любит всякие необычные вещи, — заметила Фьямма. — Эгрик бы такой корабль не в реку пустил, а придумал ему необыкновенную историю.

— Будет сказителем, — добавил Фром.

— Не говорите глупостей! Такой ерундой заниматься! — Эгрик насупился, словно закрылся от своих друзей.

— Отчего же? Ты же любишь умничать! — зашипела на Эгрика Фьямма. — Вон, Фрома всеобщему научил! — Она бросила взгляд на гостью. — Ну, вообще, правда научил.

Лотириэль наклонилась к Эгрику.

— Почему глупости? — осторожно спросила она.

— Я не хочу рассказывать всякие сказки и петь на пирах, словно шут какой-то, — зло блеснул глазами мальчишка.

Он сунул корабль обратно Лотириэль и отвернулся, насупившись и скрестив руки на груди. Настаивать на разговоре Лотириэль не стала.

Фьямма сама протянула вперед руку.

— Могу я посмотреть, госпожа Ула? — спросила она.

— Забирай вовсе, — сказала Лотириэль, протягивая кораблик Фьямме. — Без брата он не приносит мне того удовольствия, на которое я могла бы рассчитывать, а тебе с Луской может быть весело, раз вы так забавляетесь.

— Разве господин Амротос — не твой брат? — озадаченно спросила Фьямма.

— Один из, — ответила Лотириэль. Она пальцем коснулась мачты. — Но страсть к кораблям я делю с Эрхирионом — он средний из сыновей принца Имрахиля.

Когда они выехали за ворота, Лотириэль спрыгнула с телеги.

— Подождите, гондорская леди. — Эгрик спрыгнул на землю, неловко разглядывая собственные ноги. Он стукнул кулаком по повозке и крикнул Фрому на рохиррике несколько слов — вероятно, просил не ждать его. Повозка тронулась с места, оставляя мальчишку наедине с принцессой. — Я прошу прощения, если был груб и непочтителен. Моя мать будет очень расстроена, если узнает, что я обидел гостью короля Эомера.

Лотириэль сделала вид, что чуть замешкалась, оправляя юбки.

— Стало быть, ты хорошо воспитан, Эгрик, сын… я не знаю имени твоего отца.

— Рэдда, леди. Мы жили в Вестфолде, мой отец был непоследним при маршале человеком, а моя мать, Эша, юность до замужества провела при покойной королеве Эльфхильде. Они учили меня быть вежливым, хотели, чтобы при высоких гостях я не оплошал...

— Почему же ты, Эгрик, сын Рэдды и Эши, считаешь глупостями то, что так ценят среди твоего народа? — словно их разговор не прерывался, спросила Лотириэль. Говорила она серьезно — не менее серьезно, чем в разговоре с отцом.

Эгрик злобно сверкнул глазами в сторону отдалявшейся повозки.

— Я не хочу развлекать других, я люблю собирать знания.

— Это похвально, — еще не совсем понимая проблему ответила Лотириэль.

— Да, но это здесь никому не нужно. Отец учил меня письменности рохиррика, но у нас никогда не было книг, я только и делал, что переписывал отчеты командира эореда и заказы для матери — она была известной рукодельницей. Я хотел выучиться писать на вестроне, но в Вестфолде этому меня научить могли разве что в Хорнбурге, а туда потом пришли орки и стало не до учебы… — Эгрик посмотрел на Лотириэль со странной надеждой. — Наши, кто вернулись из Мундбурга, рассказывали, что там целые склады для книг, пергаментов и прочего.

— Архивы Минас-Тирита, — поняла Лотириэль. — Библиотеки.

— Библиотеки, — повторил Эгрик. — Библиотеки… Что это?

— Большие собрания книг. В Минас-Аноре… Минас-Тирите в давние времена, во времена расцвета Гондора, была даже публичная библиотека — для простых горожан, то есть любой мог прийти и на время взять то, что он хотел прочитать.

— И про корабли, и про мраморные замки и как их строить?

Лотириэль кивнула.

Эгрик отмахнулся от окрика Фрома.

— Вот это гораздо интереснее, чем сказания барда, пусть даже это сам Глеовин! — сказал он напоследок, прежде чем побежать догонять повозку.

Лотириэль осталась стоять перед въездом в ворота Эдораса, наблюдая, как ребята поехали в сторону гор.

Она хорошо представляла, как бы отреагировали жители Эдораса, если чужеземка стала бы насаживать на их земле гондорские традиции.

Сколько усердия и терпения нужно было бы для того, чтобы привлечь сюда хранителей знаний запада!

Принц Имрахиль не пресекал собственное попустительство, когда его дети — его поданные! — смели вслух выражать отличное от него мнение. Но если Лотириэль хотела бы сохранить за собой моральное право порицать отца за желание контроля при дворе короля Элессара, то стоило бы и свои собственные замашки пресечь на корню.

Некоторое время она осталась стоять перед въездом в ворота Эдораса, наблюдая, как ребята поехали в сторону гор, а потом, не оглядываясь на стражу, присоединилась к веселому ручью, протекавшему через весь Эдорас, а теперь ведущему к старой дороге. Запах жженой травы и трескотня кузнечиков вызвали у Лотириэль улыбку. Она замерла, как пугливый зверь, пытаясь расслышать пение северных пташек в высоком безоблачном небе, а потом, напевая детскую считалочку под нос, быстрым шагом пустилась вдоль ручья, оглядываясь на частокол города.

Было совсем раннее утро, но жара в Рохане била обухом по голове. Дышать здесь было легче, чем в зной Дол-Амрота, но Лотириэль предчувствовала, что полдень отзовется ей тупой болью в висках, и, что обидно, с похмельем это связано не будет.

Сбросив туфли, Лотириэль запрыгала по камням, ставшим живой оградой для плещущейся воды. Но чем дальше от города, тем меньше становилась кладка, и Лотириэль, подхватив полы платья, с удовольствием прыгнула прямо в воду.

Дно было выложено галькой и мягким илом. Грязь скользила между ее пальцев, и Лотириэль за это ощущение была готова простить Рохану сухое лето и деревянные полы, грозящие ей занозами.

Ближе к центру вода была почти ледяная, и Лотириэль с усмешкой подумала, какое представление она могла бы устроить для стражи на смотровых башнях, если в одной нижней рубашке — а в Эдорасе она не носила привычной дол-амротской одежды — решит окунуться. Глубина, конечно, едва ли это позволяла — вода доходила до колен — но если есть желание…

Ручей сворачивал к востоку, и впереди замаячило то, что рохиррим называли Курганным Полем.

Ряд курганов вдоль дороги — так эотеод хоронили своих вождей.

Лотириэль не без сожаления вылезла из ручья, оглядываясь назад — туфли она, будучи бестолковой, благополучно бросила еще в начале дороги.

Но трава здесь была на удивление мягкая, словно летнее солнце не иссушивало ее. Незабвенники, россыпь белых и хрупких цветов, казались жемчужинами на полотне бирюзовых водорослей Кобаса.

Трескотня насекомых и голос воды отступили назад. Лотириэль облизнула губы, медленно ступая на эту землю.

Она боялась Улицы Тишины, что скрывалась за Фен Холлен, хотя страх этот был постыден и недостоин ее, как дочери Дол-Амрота. Но каменные усыпальницы казались ей тюрьмой, клеткой, и она в детстве даже печалилась судьбе леди Финдуилас, похороненной по чужим для моряков обычаям.

Короли Рубежного Края — короли степей, возможно, что для них курганы все равно что похоронная ладья в море для дол-амротцев.

Словно зачарованная, она мягко ступала по зеленому дерну, не испытывая детского ужаса.

За вторым курганом она наткнулась на высокого роханца — он смотрел прямо ей в лицо, будто ждал. Лицо его было бесстрастно. Конечно, вряд ли король Эомер будет отсыпаться после вчерашнего — это для его гостей тризна превратилась в хорошую попойку, для него же похороны дяди стали прощанием не только с ним.

Лотириэль чувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Она стояла среди зеленых холмов, покрытых жемчужинами-незабвенниками, босая, с мокрым до колен подолом, ветер растрепал ее волосы. Ей казалось забавным устроить представление для стражи короля Эомера — но не для него самого.

— Что ты здесь забыл, король Эомер? — резко спросила она.

Ее слова поставили Эомера в тупик.

— Жду тебя, принцесса.

— Я это поняла. И в этот раз это не случайность. Не нужно меня преследовать, подкрадываться или ждать.

В ответ на ее суровый тон Эомер виновато улыбнулся.

— Но я посчитал, что ты мне встречу назначила.

Лотириэль в удивлении подняла брови.

— Когда вчера говорила про курганы, — добавил он. — Мне показалось, что ты подразумевала мой приход сюда.

Лотириэль всматривалась в его лицо, пытаясь определить, шутит ли он или говорит серьезно. Взгляд у короля был искренним, и она видела, как он чуть отступил, выдавая не собственную неуверенность — вот уж чего в нем точно не было, — а нежелание испугать ее.

— Назначить свидание среди курганов? — медленно спросила Лотириэль.

Эомер нахмурился.

— Это место не хуже всякого другого, и лгать тебе я бы не стал. Я искренне посчитал, что тебе захочется поговорить со мной с глазу на глаз, не боясь чужих ушей.

Лотириэль чувствовала, как щеки горят огнем. Наверное, она покраснела, как алые цветы Кобаса.

— Я бы не стала просить тебя приходить сюда так рано и тревожить твои раны.

Эомер покачал головой.

— Глупо полагать, что, прячась в Медусельде, я перестану думать о дяде или брате.

Он медленно подошел к ней. На нем не было ни камзола, ни какой-либо накидки, только простая холщовая рубаха навыпуск. Чистые волосы лежали на плечах — совсем не так, как в пору дороги сюда. Кожаная перевязь с кинжалом — Эомер был без меча — и высокие сапоги выдавали в нем явно не землепашца, но еще больше говорили сурово-красивое лицо и прямо расправленные плечи — человек этот был не прост.

Лотириэль склонила голову набок, смотря ему в лицо. Она могла бы убежать — никогда роханец ее не догонит. Они слишком много времени проводят в седле, теряя легкость в беге.

— Мне уйти, принцесса? — спокойно спросил Эомер.

Она не ждала его, но и чтобы он уходил ей не хотелось.

— Хотя я надеюсь, что немного снеди усмирит твой гнев, — с насмешкой добавил он и похлопал по седельной сумке, перекинутой через плечо.

Лотириэль усмехнулась, принимая свое поражение. Эомер протянул ей руку, будто предлагал пройти к королевскому столу, и Лотириэль, присев в полупоклоне, руку его приняла.

Они прошли чуть в сторону от дороги и курганов, где высокая трава доходила Лотириэль до бедер. Эомер опустился было на землю, вытягивая длинные ноги, но тут же внезапно вскочил, в смешной попытке найти на своих плечах плащ, которого не было — расстелить его словно покрывало для девушки. Лицо его приняло пунцовый оттенок.

— Я был уверен, что…

Лотириэль скинула с плеч свой плащ, садясь на него и поджимая под себя ноги — так обычно сидели те, кто жил в Харондоре. Она похлопала по месту рядом собой.

Эомер растерянным движением взъерошил волосы. Он опустился рядом, вытащил из сумки хлеб, сыр — очень ароматный — и флягу с водой и протянул Лотириэли.

Некоторое время они молчали. Хлеб был свежим — не иначе, как испекли сегодня на рассвете. Сыр таял на языке. Вокруг стоял стрекот насекомых, вдалеке слышалось конское ржание. Лотириэль очень хотелось опустить голову Эомеру на плечо и так сидеть долго-долго, наслаждаясь тишиной и покоем. На какое-то мгновение ей послышался шум прибоя, но наваждение схлынуло, только высокая трава под ветерком норовила защекотать.

Эомер откинулся назад, вытягиваясь на земле. Тело у него и вправду было крепкое, но потянулся он с заразительной ленцой, наслаждаясь теплом нагретой солнцем земли.

— Чего тебе хочется, принцесса? — спросил он, сорвав высокую травинку и задумчиво жуя ее.

— Рыбки, — поджала губы Лотириэль. Эомер перевел на нее взгляд, и она улыбнулась. Эомер засмеялся.

Лотириэль подумала, что будет нехорошо, если она ляжет рядом с Эомером, поэтому обошлась тем, что вытянула ноги.

— Если мне не приходиться путешествовать, то в самом Дол-Амроте я обычно ношу сандалии, — сказала Лотириэль. — Это открытая обувь на ремешках. Ее не надо специально сушить. Когда приходиться разуться, я просто вешаю их себе на пояс.

Эомер поднял голову и посмотрел на свои высокие ладно скроенные сапоги. Кожа их была тонкой, считай, что просто ткань, но и в таких должно быть жарко летним днем…

— Верхом без них долго не проездишь, сотрешь кожу в кровь, — сказал он. — А в седле я почти постоянно был. Отвык от… — Эомер замолчал. Отвык от мира? Он не стал развивать тему. — Шпор мы не носим. Кони рохиррим верны наезднику и не нуждаются в том, чтобы их понукали как рабов.

— Отец держит лошадей, но они уступают вашим.

— Еще бы! — Эомер явно приободрился. — В Гондоре верховых лошадей держат только ваши принцы и лорды, для своих отрядов. Я не видел в Мундбурге больших конюшен, только те, что принадлежат Наместнику и его гонцам.

Лотириэль пожала плечами.

— Внутри города в лошадях нечасто бывает нужда. В Гондоре люди обычно живут скученно, в том же Дол-Амроте большая часть населения проживает в городе при замке, и даже рыбачий поселок примыкает к стенам-скалам. Разве что вглубь материка стоят отдельные фермерские хозяйства — там выращивают пшеницу и сладкие фрукты. — Лотириэль поглядела на Эомера. — В Рохане не так?

— Обычно большие хуторы объединяют кровные семьи. Люди живут общим родом и только часть земли отдают под посевы, где сами и работают. Табуны за некоторыми исключениями принадлежат общинам.

Эомер улыбнулся, в уголках его глаз пролегли морщинки.

— В Альдбурге не так много людей, но видела бы ты местные ярмарки, принцесса! Я бывал и в Лоссарнахе, и в Лебеннине, сравнивал — здесь, в степи, все ярче, словно людей больше.

Лотириэль хотела спросить про торговлю с Дол-Амротом, замялась.

— Если мой отец прав, то…

Эомер остановил Лотириэль движением руки.

— Ты опять хочешь поговорить о дороге за Димхольтом?

Лотириэль оглянулась вокруг.

— Я думаю, что будет лучше, если я запишу те песни, которым ты обещал меня научить.

Эомер смотрел на небо. Лотириэль показалось, что он ее даже не слышал, но потом он тихо запел. Тихо, совсем низко. Дыхания ему хватало на длинные фразы, но сам голос казался жестким, не похожим на бархатный голос барда. Лотириэль замерла. Дол-Амрот славился музыкантами, и Лотириэль играла на арфе и лютне, но сейчас все это казалось ей далеким.

Она не знала о чем пел Эомер, но так же резко, сурово и красиво пели моряки "Армин".

— Лотириэль? — тихо спросил Эомер. Лотириэль вздрогнула, поняв, что Эомер уже умолк и внимательно смотрит на нее.

— Прости, король.

— Ты собиралась учить наши сказания.

— Я совсем не пою, — призналась Лотириэль. — Я выучу слова, саму историю, но петь не буду, — дрогнувшим голосом ответила она.

Эомер сел, чувствуя ее напряжение.

— Ты можешь аккомпанировать мне, — предложил он. Улыбка исчезла из его глаз, он чуял неладное, и напоминал ей охотника, напавшего на след. Жесткого, грозного.

— Ты ловишь меня на слове? — Лотириэль удержала себя от того, чтобы нахмуриться — она чувствовала, что попала в какую-то ловушку. Чувствовала что за мрачным взглядом короля таиться то, что она упускает в силу незнания.

Эомер внезапно тепло улыбнулся, но глаза остались прежними.

— Я только предложил, — примирительно заметил он.

Лотириэль посмотрела на свои руки.

— Боюсь, что я растеряла все таланты, за наличие которых меня хвалили учителя в детстве.

Эомер поднял в удивлении брови.

— Я думал, что ты, принцесса, одна из целительниц Гондора.

Улыбка Лотириэль стала грустной.

— Многие женщины Гондора изучают лекарское искусство. Это принято нашими традициями. — Лотириэль посмотрела в сторону Эдораса, вспоминая как маленькой бегала за старшими братьями. — Подразумевается так же, как то что один из сыновей Имрахиля будет заниматься кораблями, а другой рыцарями.

Эомер тихо засмеялся.

— Ты обещала выучиться у меня всему, что я соизволю тебе преподать, — насмешливо сказала он. Тон его был почти игривый. Лотириэль не думала, что бывший маршал одним им сможет вогнать ее в краску. Только сейчас она поняла данный ею по наивности намек.

Будь на его месте Эрхирион, Лотириэль ударила бы его по плечу.

— Вчера это казалось простым и само собой разумеющимся. Странно, что после полного кубка браги я не пообещала чего-нибудь еще.

Эомер назидательно поднял палец.

— Что-то подобное вело и Бальдора, — менторским тоном сказал он. Так король смеялся над ней?

Лотириэль стало смешно, и напряжение чуть отпустило ее. Эомер тоже улыбнулся. Лотириэль пугало то, как легко он научился считывать ее настроение — она хорошо умела держать лицо, в этом сомнений не было. Амротос не всегда чувствовал меру, когда даже мягкая Лотириэль могла укусить его, но Эомер, не всегда понимавший или даже игнорирующий ее намеки, странным образом верно ощущал главное в ней.

— Разве ты сам не остановил меня, как только тема коснулась Димхольта? — спросила Лотириэль.

— Так ведь тут с какой стороны посмотреть… История Бальдора — тоже история Рохана. — Эомер повернулся набок, опираясь на локоть и возвращаясь к своей травинке. — Большинство наших легенд — о битвах и степях. Наши барды не поют о любви.

Лотириэль пожала плечами.

— И ладно, — совершенно просто ответила она.

Даже Лэ о Лейтиан не трогала ее. Лотириэль хотела бы добавить, что слабо представляет себе, что может быть общего между Береном и Лютиэнь, чем они наполняли бы каждый день своей обычной жизни, но, принося клятву верности Элессару и Арвен, она отрезала для себя возможность критиковать эту сторону дела. На вопросительный взгляд Эомера ответила только вежливой и чуть извиняющей улыбкой.

Наверное, в ней не было для этого какой-то струны, совсем как в наколенной арфе в сравнении с большой.

— А о чем была бы та песня, что ты спела бы? — Эомер глядел на нее с насмешливым прищуром. — Если бы умела, — добавил он.

Лотириэль наклонила голову.

— Так сразу не сказать. Есть одна... В ней герой страстно любил море, а героиня — леса. И, не только к своему, но и всеобщему сожалению, они поженились.

— И… — Эомер поднял брови, ожидая продолжения.

— Она поддалась озлобленной ревности к морю, а он срубил дорогие ей леса под свои корабли.

Наступило молчание.

Эомер запустил пятерню в волосы, встряхнул их, становясь похожим на мальчишку, несмотря на густую бороду. Он как-то весь подобрался, словно вправду готовился вскочить в седло и мчаться куда-то.

— Мундбург, ваш Минас-Тирит — казалось бы прекраснейший из городов, принцесса, — медленно сказал Эомер. — Но я не полюбил его. Моя свита беспомощно плутала в длинных коридорах, а я вовсе потерялся во всем этом блеске. Ты видела меня в тот день, когда я вернулся за телом своего дяди, и Арагорн воздавал похвалу всадникам Марки. В каждом моем движении было видно, что я бы предпочел обычную попойку помпезному пиру. Ты согласна с этим?

Лотириэль смотрела в раскосые светлые глаза на загорелом лице, понимая, что сама же и начала все это еще в тот вечер, когда пришла к Эомеру после драки Амротоса с Анарондом.

Надо было оставить все течь своим чередом. Король Эомер и не заметил бы ее существования. Она вернулась бы с отцом домой, не понимая, как вообще могла возникнуть идея ее брака с владыкой дикого Рохана.

Эомер медленно и шумно вздохнул.

— Обычно я получаю ответы на свои вопросы, принцесса, — медленно сказал он. — Ваши князья находят уклончивость вежливой. Меня же она раздражает. Мои воины привыкли отвечать прямо и честно.

— А я что же, один из твоих воинов? — без вызова в голосе, но с твердостью спросила Лотириэль.

Эомер сел прямо и скрестил руки на груди.

— Они не нуждаются в снисходительном отношении и достаточно смелы, чтобы высказать мне в лицо правду. Находишь ли ты, принцесса, оскорбительным для себя такое сравнение? — Эомер вздохнул. — Я хочу спросить тебя прямо, каково твое отношение к тому договорному браку, о котором было столько слухов и намеков и ни одного прямого вопроса?

Лотириэль выдохнула. Она этого разговора ожидала, но трусливо избегала.

— Я не просто хочу знать твой ответ, я должен его знать, — тихо сказал Эомер. — Пусть это будет отказ, который я приму, чем эти недомолвки.

Лотириэль поняла, что старательно избегала взгляда Эомера только тогда, когда он коснулся ее подбородка, вынуждая смотреть прямо ему в глаза.

— История, о которой я говорила — история о нуменорцах Алдарионе и Эрендис. Когда я была маленькой, мне казалось странным, как можно не любить море и корабли, — задумчиво добавила Лотириэль. — А потом я доросла до осмысления их конфликта. Непонимание друг друга вылилось в нарушенные обещания, болезненное чувство собственничества и династический кризис.

Лотириэль встала. Она отвернулась от Эомера и смотрела на курган, холмом встававший перед ней.

— Я не против договорного брака как такового, король Эомер. Совсем нет, к чему лицемерить? Дол-Амрот хорош в договорах, оттого и богат. — Лотириэль не хотела оборачиваться, зная, что Эомер снова каким-то животным чутьем поймет, как тяжело ей это далось. — Другой вопрос, что не все сделки можно считать хорошими.

Эомер молчал. Вряд ли ему были известны мысли дяди Дэнетора относительно потенциального брака Лотириэль и наследника Теодена — тогда еще его сына Теодреда. Но слухи о том, что Совет Гондора в какой-то момент был не против связать новоявленного наследника Элендиля в лице Арагорна с дочерью богатого и укоренившегося на землях лорда Гондора, могли до него дойти.

— Наверное твои советники схожего мнения, — заметила Лотириэль, наконец обернувшись. Эомер стоял, глядя на нее сверху вниз.

— Советники не имеют права голоса в вопросе, касающегося моей жизни. — Он как-то непонятно дернул бровью.

Лотириэль криво ухмыльнулась.

— Это какой твоей жизни, король Эомер? Той, где вместо хорошей попойки ты должен высидеть целый помпезный пир?

Эомер бросил на нее раздраженный взгляд, но Лотириэль уже дружелюбно улыбалась, и лицо Эомера расслабилось.

— У всего есть границы, — ответил он. — Провести жизнь с женщиной, выбор в пользу которой я сделал не сам — такое вообразить трудно. Навязанной мне не нужна даже дочь принца Имрахиля.

— Но ты же сам пришел сюда, уверенный, что я назначила тебе свидание, — прямо сказала Лотириэль.

Эомер смеялся. Странное дело, но там, где Лотириэль вполне могла его обидеть, он находил поводы для смеха!

— Тебе самое место среди рохиррим, принцесса! Зря я сетовал на гондорскую уклончивость. Твоей прямоты хватит, чтобы рассорить даже закадычных друзей!

Эомер встал перед Лотириэлью и склонил голову набок — а это была её вечная привычка. Он взял ее за плечи, словно растирал их. Прикосновение обожгло ее, словно что-то непозволительное было в обычном жесте.

Они были совсем одни, и Лотириэль внезапно подумала, что только добрая воля короля не отнимает у нее чувство безопасности.

— Я не собирался и никогда не хотел быть королем. Были темные времена, когда здесь, в Эдорасе, ходили грязные слухи обо мне, о том, что я желал бы власти только для себя. Время расставило все по своим местам.

Эомер усмехнулся, что-то про себя отмечая. Усмешка его была горькой, а хватка чуть усилилась.

— Бэма, словно я желал бы смерти брата! — процедил он. — Мой отец, хоть и дальний потомок первых роханских королей, все же не был принцем или князем. Он был в первую очередь военачальником, и его главной задачей было не столько управлять, сколько сражаться. Год назад еще я злился после всех этих сходок старейшин и полагал, что знаю, как разрешить любой их спор, а теперь, когда меня ставят перед проблемой, я понимаю, что такого дурака как я еще поискать! Проклятие! — И добавил фразу на рохиррике, смысл которой угадывался в злобе и том, как король словно чуть оттолкнул Лотириэль.

— Какова разница между тем что я делал в Альдбурге и должен теперь делать в Медусельде? — спросил он, хищно осклабившись. — Никакой — и вся она ложиться на мои плечи.

Лотириэль чуть отклонилась назад, испуганная.

— Ты не похожа на женщину, о которой я бы мечтал, но все же ты мне нравишься, дочь Имрахиля, — серьезно сказал Эомер, и переносицу его прорезала глубокая складка тяжелых раздумий.

Гнев короля после похоти, скрытой под выдержкой, девушку успокоил.

В нем была своеобразная наивность, несвойственная ее братьям Эльфиру или Фарамиру — эта черта и смущала ее прежде, когда она никак не могла понять, почему роханский владыка так отличается от своих гондорских сотоварищей. Даже Боромир — куда больше воин, чем мудрец — вырос среди Предания, привычный к высоким традициям и древним династиям.

Если тот же Боромир походил на боевую каракку, выстроенную под руководством искуснейших кораблестроителей, пытавшихся восстановить и улучшить чертежи нуменорских мореплавателей, то Эомер походил на крепкую, надежную ладью, работу умелого мастера, не знавшего ни синдарина, ни эльфийских карт, но отлично управлявшего по звездам и дуновению ветра.

Наверное, Лотириэль могла бы многое дать ему, но все же, чтобы свой путь найти, она ему не нужна.

Эомер смотрел на нее с чуждой ей жаждой. Иной гондорец давно бы отпустил ее плечи, но этот-то гондорцем не был.

Эомер, до сих пор степной маршал, не до конца представлял себе ее положение. Нуменорцы немногочисленны, и вся их знать хотя бы отдаленно, но связана родством. Немало среди них было и косвенных потомков Элендиля. И это не фамильное хвастовство. Это связи и договоры. Приданое, что стояло за ней, было со стороны отца и деда — дяди ее матери, что по арнорским традициям одаривал старшую из дочерей. С лихвой его хватило бы на…

На планы по насаждению в Рохане гондорских традиций. Такое говорить вслух было бы неумно.

Дол-Амрот гораздо более независим, чем любая из провинций Гондора, вплоть до взимаемых на месте налогов и гильдии кораблестроителей, соперничавшей уже даже не с Пеларгиром — а с золотым Умбаром.

И именно эта сила свяжет Лотириэль, когда вместе с пресловутым богатством на эти земли придет влияние всех тех домов, с которыми она в родстве, тех людей, что связаны вассальными или торговыми договорами с Дол-Амротом.

В их глазах титул королевы для маленького Серебряного Лебедя станет только формальностью, необходимой для удовлетворения собственного тщеславия. Этаким недостающим фрагментом в жизни дочери принца Имрахиля, совсем как блестящей детали в мозаике из богатства, знатности и гордыни.

Лотириэль испытала смятение. Она — не его полета птица или наоборот?

Эомер ей нравился. И нравилась его совершенная уверенность в правильности собственного существования. Он абсолютно спокойно принимал свою неготовность к королевской власти и при этом каждым жестом давал понять, что король на этих землях — только он. Он буквально смеялся над тем, что в Лотириэль вызывало страх, вгрызаясь в то, отчего другой отступил бы. Наверное, с этой точки зрения, из него король выйдет гораздо лучше, чем из Лотириэль — королева.

Владыка Элронд прав. Если ей предложен выбор, она должна воспользоваться им. То, что она привыкла в общении с отцом не отвечать прямое «нет», не означало, что она в действительности собиралась оставить Море.

Лицо Эомера приняло лукавое выражение, словно мысли Лотириэль были написаны на ее лице. Вот уж точно человек, которого нисколько не трогали регалии дол-амротской принцессы. Он глядел на нее с долей превосходства — личного, не прибегая к такому удобному мерянию достоинствами родственников, расположившихся выше в родословном древе.

— Я должен вернуться, — сказал он, стряхивая плащ и подавая его Лотириэль. — Ты останешься?

Лотириэль покачала головой. Среди отбывающих сегодня есть и ее друзья тоже, и она должна попрощаться с ними.

Они шли молча, но по узкой тропинке вокруг кургана Эомер пропустил ее вперед. Лотириэль почувствовала, как острая иголка впилась в ногу. Она наклонилась.

— Это сосновые иглы, — сказал Эомер. — Свежий дерн, что мы привезли, был покрыт ими. Ты поранилась? — спросил он.

Лотириэль широко улыбнулась. Тот запах! После ночной работы на кургане Эомер пах потом и хвоей. Сосна! В Белфаласе хвойных растений не было, но по дороге в Рохан они проезжали сосновый лес, вот откуда ей известен запах.

Лотириэль пропустила несколько иголок между пальцев и, скользя рукой, сорвала один из незабвенников, поднесла к лицу.

— Как эти цветы называют на рохиррике? — Она посмотрела на Эомера.

— Симбельмине, — ответил он.

— Симбельмине, — медленно повторила Лотириэль, словно пробуя это название на вкус. Оно отдавало широким распевом — как протяжная речь северян. — Они похожи на жемчуг.

— Мне больше казались похожими на снег. — Эомер чуть нахмурился. — В Дол-Амроте бывает снег?

Лотириэль натянуто улыбнулась.

— Совсем немного. Он не застаивается в сугробы. Но если уйти вглубь полуострова, к горной гряде, то там зимы холоднее. Хотя снега там тоже немного, только ближе к вершинам.

Эомер, наверное, с трудом мог представить себе этот край.

Лотириэль подумала, как хорошо смотрелся бы венок из белых цветов на ее темно-русых волосах. Она же «увенчанная цветами». Только вряд ли рохиррим плетут венки из симбельмине. Спрашивать она не стала.

— Почему ты пришла сюда? — спросил Эомер. Его вопрос будто не подразумевал ничего большего, чем простое любопытство. Что могло привести дочь принца Имрахиля на Курганное Поле?

Наверное, когда-то у Эомера было очень открытое лицо. Однако постоянно хмурый вид придавал ему суровости и ощущение того, что он не считает нужным разговаривать о глупостях.

Лотириэль закусила губу.

— Я слышала, что люди, живущие далеко от побережья, порой бояться моря. Для некоторых это все равно что мир мертвых, мир, что поглотит и не отпустит. Ты боишься его?

Эомер пожал плечами.

— Я никогда его не видел. Неизвестность меня настораживает, но не пугает.

— Я не люблю Усыпальницы Минас-Тирита. И стыжусь этого. — Лотириэль нахмурилась. — А здесь я этого не испытала.

Эомер молчал.

— Нуменорцы слишком много думают о смерти, — грустно улыбнулась Лотириэль. — Это уже стало нашей погибелью однажды. Древние короли так стремились сохранить величие после смерти, что стали забывать о жизни.

Эомер слушал ее внимательно, не прерывая.

— Я знакома со сказками о море, как о проводнике в мир иной. Для меня же это обыденность, то, что я вижу каждый день. Я сама знакома с корабельным искусством. А вчера, когда твои воины провожали короля Теодена песней, я поняла, что эти курганы для них так же естественны, как море для меня. В этом есть нечто гораздо более мне близкое, чем в каменных клетях Минас-Тирита.

— И ты хочешь это понять? — спросил Эомер.

Лотириэль пожала плечами.

— Раз я в Рохане, раз я здесь гостья, не отягощенная заботами, отчего бы мне не воспользоваться этим?

Эомер смотрел поверх ее головы, словно раздумывал над ее ответом.

— А подобные размышления могут привести к чему-то стоящему? — неумолимо спросил он, не боясь ее обидеть. — Почему бы просто не принять ситуацию как данность и не насладиться ею?

Лотириэль прикрыла глаза, проводя ногой вдоль мягкой травы.

Эомер видел это непроизвольное движение.

Он задержал взгляд на ее босых ногах, и Лотириэль от этого мысленного прикосновения покрылась испариной. И когда король взглянул ей в глаза, она снова видела этот напускной холод над тлеющим жаром.

— Здесь и сейчас ты не чувствуешь себя замурованной в каменных гробницах, — заметил он. — Но, как выученная лошадь, которая возвращается к нерадивому хозяину, ты сама ищешь для себя ограничений.

— Знать Дол-Амрота кичиться сохранением обычаев куда как более древних, чем те, что завещают хоронить владык в каменных усыпальницах. — Лотириэль развела руки в стороны. — Но это не значит, что мы не чувствуем над собой давления смерти и дряхлости, которой так боялись мои предки с Благословенного Острова.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, принцесса, но, наверное, слишком косноязычен, чтобы объяснить, почему твои речи мне кажутся пустословием, — резко ответил Эомер. Он словно хотел поцеловать ее в лоб, но от прикосновений отказался. — Ты похожа на книжных мудрецов, которых я видел в Мундбурге. Они так много рассуждали о жизни и смерти, но на деле не знали ни того, ни другого.

Лотириэль улыбнулась.

— Я могу навеять на тебя лютую скуку, король Эомер.

Осушив прощальные кубки, гости от всей души поблагодарили хозяев, обещая хранить вечную дружбу. После этого в Медусельде поднялась суета, когда король Элессар с гондорской свитой, эльфы из Лориэна и Ривенделла и Митрандир с перианами собрались в путь. Королева Арвен оставалась на несколько дней в Эдорасе, а потом должна была встретиться с супругом, проводившим перианов до границы и возвращавшимся в Минас-Анор.

Принц Имрахиль и наместник Фарамир также оставались в Рохане, каждый по своим причинам. Отец Лотириэль должен был решить с королем вопросы относительно путей через горы, а Фарамира держала в Эдорасе сила, отличная от деловых интересов.

Лотириэль видела и дунландцев, троих послов, среди них главный — Хьярти, с длинными — длиннее чем у иных женщин — волосами и поясом, сплетенным тоже словно из волоса. Может так и было. Они держали в поводу лошадей, низкорослых, с густыми длинными фризами на ногах. Лотириэль взгляда от них оторвать не могла, все ей чудилось что-то знакомое в их жестикуляции и движении рук, то и дело прижимаемых к груди.

Амротос вновь обрел уверенность в себе, гарцуя среди гондорских рыцарей, окружавших короля Элессара. Он отсалютовал кому-то из фрейлин королевы Арвен. Лотириэль позвала его, но голос ее потонул в шуме. Впрочем, нельзя было сбрасывать со счетов и то, что Амротос мог целенаправленно избегать ее. Со своей стороны Лотириэль считала необходимым поговорить с братом, а потому спустилась по широким ступеням и, лавируя между людьми и лошадьми, добралась до Амротоса.

— Ты принял решение? — спросила она. — Тебя ждать дома?

Амротос присвистнул.

— Нет, сестренка, тки свои паруса без меня, мне не нутру выковыривать на обед моллюсков и стирать мозоли о канаты.

— А что же тебе по душе? — спросила Лотириэль, игнорируя выпад.

— Найду занятие, я же принц.

— Именно, ты принц, а не наёмник и не бродяга, — жестко сказала она, ухватывая за поводья его лошадь. Ее действительно несколько задевало демонстративное поведение Амротоса, будто у него не было дома.

Брат разлохматил ее уложенные волосы.

— Иди, мелкая, тебя затопчут здесь.

Лотириэль схватила его за руку.

— Отец отпустил тебя? — спросила она, вглядываясь в лицо Амротосу. Она прочтет брата не хуже, чем королева Арвен. Кто знает, может он просто не хочет ей говорить чего-то?

— Лотириэль…

Он не любит Дол-Амрот, и сделать с этим ничего нельзя.

— Ты поедешь на Север? В сторону Аннуминаса? — тихо спросила Лотириэль, отпуская руку брата. Она знала о том, что арнорский вопрос заботил короля Элессара, и теперь предполагала, что ее брат вполне мог ввязаться в новую авантюру.

Амротос раздраженно передернул плечами.

— Это не твое дело. Брось, Лотириэль, ты же не особо и любишь меня, только поучаешь.

Лотириэль терпеть не могла сцен.

— Я не знаю как выразить свою любовь к тебе, Амротос. Все, что я ценю, ты отвергаешь.

Брат пожал плечами.

— А ты любишь что-нибудь кроме побережья? По-настоящему, так, чтобы многое за эту любовь отдать? Держу пари, что, дай тебе волю, ты бы отрастила рыбий хвост и потерялась в глубинах моря, забыв не только обо мне — но и о тех людях, что накануне навязывала мне в друзья.

Лотириэль покачала головой.

— Это неправда.

Амротос вздохнул.

— Кто знает, кто знает… А мне Белфалас поперек горла. — Он бросил взгляд в сторону Имрахиля. — Наслаждайся своим морем, пока можешь, пока тебя не отдали степняку на пиршество. — Амротос склонился к ней, в глазах его блеснула ярость. — Знаешь, чем ты так польстила этому насмешливому роханскому маршалу, который тебя под своего короля подкладывает? Не только прибрежным золотом, хотя золото несомненно прекрасно! Просто что ланкрейцы Дор-эн-Эрниль, что горцы Ламедона, что дунландцы — одного корня, а Рохану на границах мир нужен. И отец принял это. Почтешь за комплимент своему дару дипломатии?

Лотириэль ему бы пощечину влепить, но она только прищурилась, слушая брата. Занозой он был, это точно, но глупцом не был.

А она была, раз не видела.

Лотириэль усилием воли подавила злость.

— Ты сын принца Дол-Амрота, Амротос, ты не имеешь права так говорить!

— Так и иди прочь! — Брат зло сверкнул глазами, словно не было этой короткой истины, которой он поделился. — Пусть хоть потонет сам форт — мне дела до того нет. И уж я за свои слова просить прощения не стану!

Лотириэль прикусила язык. Она смотрела на брата, умом понимая, что вся эта речь — только пустая пыль, но обида пополам с яростью грозились застлать разум.

— Ты говорил с Фаэль? — спросила она холодно.

— Я ничего никому не обещал.

Амротос поводья вырвал, развернул лошадь.

Лотириэль, не оглядываясь, начала проталкиваться обратно, к порогу.

— Лотириэль? — окликнул ее Фарамир. Она чувствовала его проницательный взгляд, но никак не отреагировала. Он очень походил на наместника Дэнетора, особенно когда хмурился. Но в эти дни в Эдорасе, когда от суровости и настороженности итилиэнского охотника мало что осталось, Лотириэль наконец разглядела в нем сходство с его родней по матери. Он стоял правее главного входа, без леди Эовин, в компании своего нового капитана Берегонда. Эльф Леголас о чем-то говорил с ним, пока Сигвульф и один из роханских конюхов помогали гному Гимли забраться в седло.

Леголас посмотрел на нее с улыбкой.

— В такой толпе вас могут не заметить и задеть, — сказал он, когда она приблизилась.

Что же, мелкой — для гондорки — она действительно была. Как и, к своему сожалению, Эльфир, выше которого была и драгоценная жена Фаротвен. Спасибо родне матери с севера Анфаласа.

Это Лотириэль и вовсе привело в дурное расположение духа.

Она вежливо кивнула, здороваясь с Леголасом по гондорскому обычаю — скрестив руки. Эльфу очень полюбились дол-амротцы, и он не раз выказывал желание посетить дворец принца Имрахиля.

Осталось только надеяться, что его товарищ Гимли согласится.

И что хотя бы Эльфиру он что-то подобное не скажет.

В любом случае, эти двое, эльф и гном, как-то смогли преодолеть огромное количество разногласий между собой. А вот между Лотириэль и Амротосом дружбы никогда не выйдет.

Лотириэль взяла Фарамира под локоть, и он прижал ее руку к телу, как если бы сестра замерзла. Между ними всегда были ровные приятельские отношения, без особой близости или скрытых обид. Что же, теперь у них достаточно времени, чтобы восполнить пробел в их взаимоотношениях.

Фарамир наблюдал за сборами перианов. Он довольно много времени проводил с ними — со старшими он был знаком еще с черных дней, а один из младших, как говорил сам Фарамир, спас ему жизнь.

Сэмуайз Гэмжи, плотный и добродушный, какими бывают люди — или полурослики, — крепко знающие чего хотят от жизни, гладил своего пони, и движения его рук воскресили в Лотириэль воспоминания о детстве, когда, едва она достигла сознательного возраста, ее усадили в седло, потому что принцесса должна была блистать на охоте и, в случае путешествия вглубь континента, ни в коем случае не делить седло даже с отцом, в случае необходимости предпочитая экипаж.

Ее учитель верховой езды, Ардо, был похож на Сэмуайза Гэмжи, такой же крепкий, ловкий и с цепким взглядом. Он любил лошадей и считал своей главной задачей научить Лотириэль так же их любить. Он был добродушен, но и в обиду себя не давал. Лотириэль была чужда дерзости, но Амротос свои наказания отрабатывал в конюшне.

Ардо был коренаст, смугл и смотрел на Лотириэль желто-зелеными глазами, явный потомок населения, жившего на землях Дол-Амрота еще до прибытия сюда нуменорских князей.

Сложно сказать, насколько мирным было то освоение нуменорцами земель Средиземья... События эти были очень уж давние, и Лотириэль всегда учили смотреть на это только с определенной точки зрения...

Да и сколько веков прошло уже, давно вся кровь перемешалась, только гордыня осталась.

Она в Дор-эн-Эрниль, на "землях принца", чья горная гряда отделяла Дол-Амрот от Линхира и Толфаласа, девчонкой год жила как гарант благосклонности правящей семьи к местным горцам-ланкрейцам после трагедии в Заливе. Имрахиль только и рад был, что его дочь подальше от моря увезли да еще и одной из своих почитают. Ему-то после гибели любимой Туилинде авторитет вернуть нужно было. Если бы не Дэнетор, который от такого святотатства по отношению к принцессе из рода Финдуилас, не потребовал ее обучения в Минас-Аноре, кто бы знал как судьба ее сложилась...

Однако в Ардо всегда была какая-то жизнеутверждающая естественность, он казался Лотириэль воплощением стойкости Дол-Амрота в отличие от некоторой поверхностной красоты, сопровождавшей строгие обычаи гондорцев. Лотириэль находила ценным время общения с семьей Ардо и пыталась проникнуться его мироощущением.

Однако с годами она полностью утратила это ощущение, сама став одной из гондорских аристократок, строгих и изящных одновременно, но чуждых этой… внутренней уверенности?..

Глядя на то, как ласков Сэмуайз со своим пони, на его простое, но приятное лицо, Лотириэль почувствовала нечто похожее на то, что испытала во время ужина с леди Галадриэль. Это снова было ощущение чистого, незамутненного понимания мира.

В отличие от своего напарника Сэмуайза Гэмджи, Фродо, хоть и предпочитал во время путешествия в Эдорас общество эльфов, с куда большим любопытством наблюдал за гондорскими воинами, красивыми рыцарями Дол-Амрота и всадниками Рохана. Их сильные кони не годились для перианов, перед которыми снова разворачивалась дорога, но король Эомер одарил каждого крепким пони.

Однако несмотря на свое любопытство периан Фродо все же явно испытывал некоторое облегчение от того, что покидал общество острых и внимательных взглядов. Лотириэль могла предположить, что многое из своего путешествия он бы предпочел забыть, но знать наверняка никак не могла. Она почти не говорила с Фродо, довольствуясь наблюдением со стороны.

— А вы бы, госпожа, предпочли пещеры Агларонда или лес Фангорн?

Лотириэль повернулась к Сигвульфу. Гимли, сидящий верхом, что-то неодобрительно ворчал, но умолк, ожидая ее ответа.

Она перевела недоуменный взгляд на Леголаса.

— Гимли утверждает, что нет ничего прекраснее сводов внутри пещер Хельмовой Пади, а я бы многое отдал, чтобы прогуляться среди чащоб Фангорна. Теперь у нас есть возможность сравнить наши желания.

Лотириэль, поняв, что разговоры об этом споре уже слышала не раз, улыбнулась.

— Я плохой судья. Дома мы строим из камня, а корабли из древесины. Боюсь, что и то, и то для меня лишь орудия, чтобы жить подле моря.

— Нет, ну это получается, что, вместо облегчения дела, мы его только усложним! — проворчал Гимли. — Вместо выбора из двух, ты, госпожа, добавила нечто третье!

Леголас рассмеялся.

— Я бы предпочел не выбирать, а просто насладиться, мой друг. А выбор госпожи для меня понятен.

Лотириэль переглянулась с Сигвульфом.

— Уж простите меня.

Гимли махнул рукой.

Фарамир покачал головой.

— Ты соскучилась по дому? — спросил он.

— Пока нет, — уклончиво сказала Лотириэль.

Леголас с легкостью взлетел в седло, ласково гладя лошадь. Сигвульф похлопал ее по широкой шее, а потом в некотором смущении опустил голову. Лотириэль обернулась. Высокий Митрандир двигался к ним — к Фарамиру, вероятно. Леголас с Гимли, попрощавшись, как раз направились к кавалькаде готовых выступать всадников, и старик в белом пропустил их перед собой.

Фарамир крепче сжал руку Лотириэль, словно подбадривал ее. Она в некотором удивлении подняла брови, наталкиваясь на острый взгляд Митрандира. В одно мгновение он напомнил ей любимую леди Гудрун, Лалли Гудрун, но через секунду куда больше походил на взор одновременно требовательного и милостивого короля, хорошо знавшего слабости своих поданных. Кто такой Митрандир Лотириэль знала — настолько, насколько знать это было возможно посторонним, — но не видела его до последних событий. Он бывал в Минас-Тирите, но то, что для него было «частенько», для нее означало добрый десяток лет. Отец его знал, видел как-то, и описывал иначе — как хитрого, острого на язык старика, не любящего когда ему противоречат. Но теперь это был не Серый странник, а Белый маг, и, хоть насмешливость в нем не пропала, Лотириэль он не казался просто «хитрым и острым на язык».

Он не был человеком, и Лотириэль это видела так же как и Эред Нимраис впереди.

Он уже не «Митрандир», не Серый Странник. Лучше называть его Гэндальфом, как полурослики и рохиррим.

Какое ему дело до девочки с Белфаласа?

— Хорошей дороги вам, — сказала Лотириэль на синдарине.

— Благодарю, — ответил Митрандир. — Тебе тоже не терпится пуститься в путь? — спросил он внезапно.

Лотириэль чуть прикусила нижнюю губу, сдерживая широкую улыбку.

— Я всегда ездила по одним и тем же дорогам, из года в год. А теперь я в самом Эдорасе и могу мечтать о том, как увидеть и другие места.

— И куда ты бы отправилась?

— Путей много, — пожала плечами Лотириэль. — Мерри с его другом много говорили о долине Изенгарда, а я любопытна и люблю долгие прогулки.

— Через год долина зацветет, и ты, госпожа, найдешь ее прекрасной.

Лотириэль оглянулась на Фарамира.

— Я не буду загадывать, Странник, слишком много дорог сейчас передо мной.

Митрандир кивнул, и Лотириэль успела увидеть в глазах под кустистыми бровями огонек озорства. Она могла быть уверена, что он предназначался для нее, потому что, когда Митрандир обернулся к Фарамиру, вид его был серьезен.

— Я знаю, что судьба людей теперь в надежных руках, — медленно сказал Митрандир, обращаясь к нему. — И это заслуга не только того, кто раньше носил имя Арагорна. Твой отец и брат всегда поступали ради блага своего народа, хоть и не со всеми их действиями я был согласен. Они оба останутся в памяти Гондора как люди, достойные своего народа.

Фарамир ответил не сразу.

— Я всегда буду помнить наставления отца. Он любил Гондор как собственное дитя и был хорошим Наместником.

Лотириэль отвела взгляд. В глазах потомков нуменорцев ни один Наместник не может стать Королем. И даже Дэнетор знал это и никогда не посягал на высокий трон. Но еще Лотириэль знала, что какое бы восхищение король Элессар не вызвал у нее, тайная подтачивающая мысль о том, что он человек пришлый, арнорец на гондорском троне, воспитанник не людей, а эльфов, будет сопровождать ее до самого конца.

Какая ирония, что именно Лотириэль в праве выбрать для себя схожую судьбу!

Она оставила Фарамира, посчитав, что он может захотеть услышать от Митрандира нечто, не предназначенное для ее ушей — в конце концов, их связывало давнее знакомство.

Зато она долго стояла, глядя вслед маленьким рыцарям Мерриадоку Брэндибаку и Перегрину Туку. Мерриадок обернулся — поглядеть еще разок на леди Эовин. Лотириэль помахала ему высоко поднятой рукой, и он ответил ей тем же. Ей бы хотелось, чтобы Амротос извинился перед Мерри за сцену, свидетелем которой стал периан. Возможно, что в отсутствие сестры и отца он будет чувствовать себя свободнее.

* * *

Эти дни были очень умиротворенными. Лотириэль вставала ранним утром и завтракала на кухне с Латгард и ее девушками. Иногда с ними был Этла — сенешаль и смотритель Медусельда, и компания самой Лотириэли — выходцы из Дол-Амрота. Медусельд был меньше, чем дворец Дол-Амрота, и не подразумевал, что большая часть слуг или воинов короля Эомера будут жить в нем. Те же Луска и Фьямма вечером возвращались в город, Сигвульф и Дхелверт тоже жили где-то за пределами Медусельда.

Лотириэль было привычнее, что те, кто служил во дворце Дол-Амрота, жили тоже в нем. И ее бесконечно смущали деревянные постройки. Она как-то спросила осторожно Этлу, не было ли у них пожаров, на что получила откровенный ответ. Да, были, но их успевали затушить до того, как они разрастались. Эдорас не испытывал недостатка в воде. Колодцы не засыхали, а ручей Эдораса никогда не мельчал. Поджигателей судили крайне сурово — если дело не завершалось самосудом, им занимался король.

Лотириэль не могла судить, не видя Эред Нимраис вблизи, как и дороги к ним, но она бы многое положила, чтобы привести в Эдорас камень.

Леди Эовин приходила чуть позже. Она лично следила за порядком и вела дела внутри дворца.

Рутион, смотритель дворца принца Имрахиля, обычно приносил все счета рано утром леди Фаротвен. Часть из них касалась внутреннего содержания замка, часть — города. Как правило, отлично ладившие между собой Фаротвен и Лотириэль их разделяли. Более опытная Фаротвен и леди Гудрун учили Лотириэль вести хозяйство замка, а Лотириэль, выросшая среди кораблей и постоянных встреч отца, гораздо лучше себя чувствовала в качестве казначея. Со временем отец даже стал доверять дочери просматривать налоговые бумаги купцов, составляя для него отчет, после чего он уже встречался с ними лично. Поэтому значительная часть богатств Дол-Амрота проходила через счёты Лотириэль.

Что было для Лотириэль интересным, так это то, что леди Эовин следила и за содержанием дружины короля. Рыцарями Дол-Амрота всегда занимался либо отец, либо Эльфир, и Лотириэль имела к этому опосредованное отношение. Вооруженная кавалерия — не тот вид войск, что был широко распространен на побережье, и Лотириэль было очень любопытно сунуть свой нос в дела леди Эовин.

Просить о таком язык не поворачивался, так как, спроси у Лотириэль о том, сколько тратит принц Имрахиль на содержание тяжело вооруженных рыцарей, она бы не ответила никогда — это дело исключительно внутрисемейное, и даже королю знать о таком не полагалось. По крайней мере, в голове Лотириэль, крайне трепетно относившейся к Дол-Амроту, это было именно так.

Но многое Лотириэль почерпнула из совершенно безобидных бесед, когда после полудня женщины собирались в светлице. Это было одно из любимейших мест путешественниц из Гондора.

Тому было довольно прозаичное объяснение. В Рохане стекло было диковинкой. Верхние окна в Золотом Чертоге были высоки и открыты всем ветрам и дождям. В других частях Медусельда обходились просто ставнями. Еще Лотириэль видела слюду в окнах некоторых больших домов Эдораса, но стекла здесь не было нигде, наверняка даже в покоях короля.

Как же здесь, наверное, бывает холодно зимними ночами!

Но эта светлица — совсем другое дело. Ее большие окна были застеклены, и стекло это было дорого и достойно даже дворца Дол-Амрота, Верхняя часть была заложена мозаикой зеленого, алого и оранжевого цвета, и солнечные блики, плясавшие на полу, напоминали россыпь бисера. Пока Лотириэль ссучивала шерсть в две нити, пытаясь справиться с непривычным для ее пальцев волокном, она не могла не отвлечься на солнечных зайчиков.

Роханские девушки пряли, и леди Леофа с удовольствием приняла помощь Лотириэль еще в первый день после приезда.

Сучением и прядением она занималась с ранней юности. Пальцы выполняли вроде бы привычную работу — Лотириэль пряла нити для будущей парусины и для канатов-браг, что вытаскивали лодки на сушу. Но шерсть — а раз зимы тут холодны, то и ткани должны быть другими — не хлопок и не шелк, и Лотириэль, как правило, сосредотачивалась на работе, не испытывая желания вмешаться в разговор.

Королева Арвен опустила пяльцы — Лотириэль уже знала за ней привычку вышивать, которую она из собственной нелюбви к этому виду работы, не переняла, несмотря на быстро подстроившееся под новую королеву окружение. Королева смотрела в раскрытое окно, словно ждала кого-то — супруга или отца.

В это мгновение распахнулись двери, и в светлицу вошла леди Эовин, державшая в руках свернутое письмо. Позади нее стоял советник Фреалаф. Он бросил взгляд в сторону Лотириэль, сидевшей среди роханских женщин, в стороне от свиты королевы. Он не был враждебен, как могло бы показаться менее внимательному человеку, скорее растерян. Лотириэль была достаточно проницательна, чтобы видеть его смущение от того, что он, человек, явно пользовавшийся определенным влиянием, оказался в тупике.

— Доброго тебе дня, советник Фреалаф, — спокойно сказала Арвен.

Фреалаф тут же поклонился, смущенный вниманием королевы Гондора. А потом отвернулся и молча ушел.

Леди Эовин опустилась рядом с Лотириэлью. Она смотрела вниз, на руки, и Лотириэль подумала, что роханской воительнице эта светлица явно чужда.

— Прошу простить Фреалафа. Он не знает как относиться к моему браку и поэтому может показаться негостеприимным, — сказала Эовин, словно извиняя того.

— Но почему? — спросила одна из фрейлин королевы Арвен. Королева перевела на нее взгляд, и девочка виновато опустила голову.

— Это неподходящий вопрос, я думаю, — тихо сказала она.

— Отчего же? — Леди Эовин наконец подняла голову, она улыбалась. — Он не простой человек. Я бы сказала, что разум его вполне возмещает немощь тела. Но он не любит гондорский дух. Свою службу он начинал при моем деде, короле Тенгеле, а тот родился и вырос в Гондоре. Король гневался на непочтительного юнца, а королева Морвен смеялась. Я думаю, что она и дала ему возможность остаться в Медусельде, потому что находила интересным беседы с ним.

Королева Арвен улыбнулась.

— Король Тенгель юность провел при гондорском дворе?

Эовин кивнула.

— Да, и женой он взял гондорскую деву. Они оба вернулись сюда, мало что зная о Марке.

— Человека, столь страстно желающего благополучия своему государству, можно в такой ситуации понять, — заметила королева Арвен. — Он видит в тех, кто доложен был олицетворять это самое государство, чужаков. Эта ситуация требует немало мудрости и от короля с королевой, и от их советников и подданных.

Лотириэль переглянулась с Фаэль, которая красноречиво приподняла брови, показав, что вполне поняла брошенную шпильку. Правда Лотириэль не помнила, чтобы откровенничала с ней по поводу своего отношения к королю Элессару. В любом случае, она подумала, что королева Арвен говорит совершенно искренне. Вряд ли дочь Элронда полна желания уязвить кого бы то ни было.

Королева Арвен вернулась к своей работе.

Лотириэль поднялась, чувствуя, как затекло все тело. Она поклонилась королеве Арвен, желая выйти на свежий воздух. Зал Медусельда был пуст, только один из рыжих волкодавов обнюхал колени Лотириэль, прежде чем она вышла на высокий порог. Она сжала и разжала пальцы, ощущая как покалывание постепенно сходит на нет.

Медусельд стоял на вершине холма, и взгляд мог охватить не только город внизу, но и степи за низкими стенами. Лотириэль бросила взгляд на высокую смотровую башню, что возвышалась словно высокая мачта.

Вид с нее, должно быть, был словно со скалы-шпиля. С Иглы, не иначе.

Позади раздались шаги.

— Были горькие дни, когда я каждый день стояла так, вглядываясь в степи и сама не зная, чего жду, — тихо сказала леди Эовин.

Лотириэль обернулась. Леди Эовин стояла у дверей, с грустной улыбкой глядя вперед.

— Никогда не думала, что наступит момент, когда я буду считать дни, чтобы покинуть Марку, — добавила она.

— Наверное, так и должно быть, — сказала Лотириэль.

Эовин улыбнулась.

— Ты не разделяешь это убеждение.

Лотириэль покачала головой.

Эовин прошла вперед, оставляя стражу позади, и подходя к самому краю высокого каменного порога. Лотириэль подошла к ней. В нескольких лигах впереди возвышались Эред Нимраис, и высокие белые вершины терялись в голубом небе.

Эовин указала рукой туда.

— В той стороне Дунхарроу, — сказала она. — Горное убежище. К нему можно добраться только по Лестнице Крепости — петляющей тропе. Ее стерегут каменные статуи. Они старше, чем первый город эорлингов. Убежище не раз спасало нас. Во время Долгой Зимы там укрывался Фреалаф, сын сестры Хельма Молоторукого, будущий король. Я тоже уводила туда народ Эдораса.

Лотириэль повернулась к Эовин.

— Значит, вы народ не только степей.

Эовин коротко улыбнулась.

— Ты же хочешь там побывать, не так ли? — спросила она.

— Все вертится вокруг Путей Мертвых, — горько ответила Лотириэль.

Эовин промолчала.

— Эркенбранд возвращается в Вестфолд, Фарамир и я поедем с ним, — наконец сказала она. — Я хочу, чтобы Фарамир видел и знал, к какому народу я принадлежу, и он разделяет мое убеждение. Если хочешь, ты можешь отправиться с нами. Фарамир сказал, что ты воодушевлена путешествием и готова исходить немало дорог.

— У него длинный язык, — проворчала Лотириэль. — Наверное, не в этот раз. У Фарамира есть веская причина задержаться, но я должна возвращаться домой, леди Эовин. Как только король Элессар вернется с границы, отправлюсь с королевой Арвен и остальными.

Леди Эовин явно боролась с собой, и, судя по последовавшему вопросу, не справилась.

— А у тебя нет похожей причины?

Лотириэль не хотела портить выстроенные отношения с леди Эовин, а потому не стала вслух отмечать эту бестактность.

— Нет, — лаконично, но прямо ответила она. Возможно, с точки зрения леди Эовин вопрос был справедлив, и Лотириэль решила ответить на него предельно честно. — Я думаю, что нет.

Эовин не заметила ее заминки, вероятно думая о брате и том наследии, что свалилось на него.

Лотириэль опустила взгляд.

— Король Фреалаф, о котором ты упоминала… Его курган начинал новую линию? — спросила она, рукой указывая в сторону Курганного Поля.

Эовин кивнула.

— Он был племянником Хельма Молоторукого, изгнавшим дунландцев из Эдораса после Долгой Зимы. Он был великим воином. — Она хитро улыбнулась. — Он тезка нашему Фреалафу, старому ворчливому Фреалафу. — Улыбка сползла с ее лица. — Мне очень жаль, что он так реагирует на мой отъезд.

Лотириэль бросила взгляд в сторону

— Столько смертей, не удивительно, если он не желает его, — тихо заметила Лотириэль. — Ты наследница брата.

Эовин пожала плечами.

— Он никогда не покидал Эдорас, насколько я знаю. Тяжелая болезнь искалечила его, заставив ходить сгорбившись. Теодред говорил, что от этого и вся злоба старшего советника. Из-за своего увечья жены он не взял и семьи не создал, да и в ратном деле был непригоден.

Лотириэль нахмурилась.

— Но его роль тоже важна. В Дол-Амроте ученые люди пользуются уважением ничуть не меньшим, чем военачальники.

Эовин покачала головой.

— Фарамир говорил мне о том же, и я думаю, что нет смысла скрывать, что в мудрости и искусствах мы уступаем Гондору. — Эовин печально вздохнула. — Однако я выросла с мыслью, что нет участи лучше, чем стать всадником Марки.

Лотириэль подумалось, что даже имя для советника звучало насмешкой, горькой и жестокой, а эорлинги вдобавок относились к нему с жалостью. Рохиррим — народ суровых воинов, и даже прекрасная Эовин любую судьбу, отличную от военной потехи, находила достойной сожаления.

Лотириэль этого мнения не разделяла, но она выросла в ином мире.

— А далеко отсюда до Дунхарроу? — спросила она.

— Одним днем ты не доберешься. Но там есть поселения, где можно переночевать. Я раньше очень много ездила верхом там. Потом стало не до того, но думаю, что я буду безумно скучать по степному ветру, бьющему мне в лицо.

— Итилиэн когда-то славился как место королевской охоты, — заметила Лотириэль. — Возможно это не твои родные степи, но в скачках наперегонки с ветром недостатка быть не должно.

Эовин посмотрела на нее с любопытством.

Лотириэль стал тяготить этот навязанный дружеский интерес, и ей захотелось вернуться к королеве Арвен и другим.

В конце концов, светлица в Медусельде мало чем отличалась от мастерских в Дол-Амроте, а Лотириэль их любила.

— Я, пожалуй, вернусь к работе, — смущенно сказала Лотириэль. — Знаешь, леди Эовин, волокна опять будут скатываться в непослушный клубок, но ты можешь мне помочь.

— Я?

— Только представь, как это удивит леди Леофу! — заметила с усмешкой Лотириэль, с внутренним наслаждением видя, как на лице Эовин появляется недобрая улыбка. Лотириэль встала на носочки, вглядываясь вперед, словно хотела увидеть Дунхарроу. — Но за злорадство ты мне отплатишь. Я бы хотела прокатиться туда, к горам.

Леди Эовин не выглядела удивленной.

— Я бы это сделала еще в первый день приезда сюда, — сказала она, подмигнув.

* * *

Уже темнело, когда Лотириэль спускалась по тёмной лестнице из душной светлицы вниз, неся корзинку с пряжей — к осени в ней станет острая нужда. Позади неё переговаривались Нимдис, одна из фрейлин королевы Арвен, и Саэтрит, девушка из окружения леди Эовин, маленькая сестра одного из капитанов короля Эомера. Их акценты так смешно перекликались, что Лотириэль не сдерживала улыбки. Наверное, для рохиррим её речь тоже забавно звучит.

Собственное нехорошее любопытство подначивало её увидеть хотя бы издалека те Пути, что так нужны были её родному Дол Амроту и родственному Анфаласу. А уж слова леди Эовин подбили её окончательно.

Лотириэль очень любила чувство предвкушения.

Она остановилась в дверях Медусельда.

Эомер сидел на лавке у открытого очага, положив на колени свой меч — «Гутвинэ» его называли, как слышала Лотириэль. Солнечный луч закатного солнца, пробившийся сквозь узкое окно, золотил пыль в воздухе и ложился на клинок.

Эомер аккуратно срезал старый кожаный шнур — тот уже истрепался после долгих походов и битв у Бродов Изена, Ущелья Хельма и под великими стенами Белого Города. Куски потемневшей кожи падали на каменный пол, а король внимательно осматривал рукоять: дерево под обмоткой должно быть гладким, но, должно быть, за годы службы покрылось мелкими царапинами.

Он тихо напевал под нос. Открытые напевные гласные и что то рычащее в рохиррике завораживали Лотириэль, отзываясь теплом где то внутри. Она невольно задержала дыхание, ловя ритм его голоса и движений.

Она прислонилась плечом к массивной дубовой балке. Девушки затихли тоже. Они были совсем неслышными, но Эомер на мгновение поднял глаза, улыбнулся коротко и вернулся к работе. Лотириэль всё ещё чувствовала на себе его взгляд — острый и тёплый, как резкий летний ветерок со стороны Линхира.

Из небольшого кожаного мешочка Эомер достал новый шнур — мягкий, выделанный до шелковистости, тёмно коричневый. Прежде чем начать, король провёл большим пальцем вдоль рукояти, проверяя, нет ли зазубрин. Убедившись, что всё гладко, он закрепил конец шнура у гарды простым, но надёжным узлом — так, чтобы тот не соскользнул при первом же ударе.

Движения его были размеренными, привычными — будто он не рукоять перематывал, а вёл коня по знакомому пути. Шнур ложился виток к витку, плотно, без просветов, чуть перекрывая предыдущий. Эомер слегка натягивал его, чтобы обмотка держалась крепко, но не слишком туго.

— Подай мне воды, — тихо попросил Эомер. На столе рядом стоял бочонок с ковшиком. Рукой не дотянуться, а вставать Эомеру было несподручно.

Лотириэль подняла брови в деланном удивлении, но ей было весело, как, наверное, в своё время было Белому ручью, который провожал её на Курганное поле. Она подскочила к столу, зачерпнула воды и на мгновение замерла, глядя на его руки — сильные, с выступающими венами и мозолями от рукояти меча.

Она бы не пожалела воды ни лорду Анаронду, ни родичам Ангбора Бесстрашного, ни сыновьям Голасгиля. Ещё щедрее она бы была с теми, кто с битв не вернулся — с Дуилином и Деруфином, с внуком Форлонга из Лоссарнаха, с мрачным капитаном ламедонских горцев…

Усилием воли она прогнала тяжелые мысли.

— А я не попаду впросак, дав то, что не подразумевала? — спросила Лотириэль, поднимая взгляд на Эомера.

— Подать воды королю — знак великой вежливости, принцесса, — ответил Эомер. Но Лотириэль услышала заминку — всего одно мгновение.

Она протянула ковшик, стараясь не соприкоснуться с ним пальцами.

— О чём ты пел, король? — спросила она.

Он поднял на неё взгляд — недоуменный.

— Это плата за воду, — добавила Лотириэль. Она была любопытна и несентиментальна — он знал это. И он обещал ей знаний.

— Ты видела Рог Марки, который Эовин отдала Мерриадоку? — спросил он.

Серебряный, с зелёной перевязью и выгравированными рунами — да, она видела.

Лотириэль села на скамью рядом — совсем как Фьямма перед ней самой прежде. Нимдис и Саэтрит сели рядом.

Теперь Лотириэль видела узоры гравировки у гарды Гутвинэ, чувствовала лёгкий запах дёгтя и воска. Руки Эомера двигались слаженно, крепкие пальцы натягивали шнур для тугой обмотки, и Лотириэль, ценившая мастерство в любом ремесле, смотрела не отрываясь. На середине рукояти Эомер сделал небольшой перехлёст — особый узор из двух перекрещивающихся витков, который служил не только украшением, но и дополнительной точкой сцепления для ладони.

Лотириэль это занятие напомнило как Эрхирион сращивал канаты, сплесень его тоже всегда был отличным от других.

— Он был частью сокровищ змея Скаты, убитого Фрамом, воином из эотеод — наших предков, — тихо сказал Эомер. Голос его был низкий, чуть хриплый. — Гномы оспаривали право эотеод владеть сокровищами холодного дракона, а всадник Фрам, который этого дракона и убил, не придумал ничего лучше, как послать им в дар ожерелье из его зубов.

Лотириэль склонила голову набок, погружаясь в вихрь сказок о драконах.

Она никогда прежде не думала о том, что история возникновения Рохана ведь не ограничивается приходом Эорла с войском на Поле Келебрант.

— Что с ним стало? — спросила она.

Эомер усмехнулся.

— Его убили.

Лотириэль удержалась от того, чтобы поморщиться.

Когда обмотка дошла до навершия, Эомер сделал ещё один узел — аккуратный, но прочный. Лишний конец он срезал небольшим ножом и слегка опалил над пламенем очага, чтобы шнур не распустился. Затем провёл ладонью вдоль всей рукояти — проверил, ровно ли легло, нет ли бугорков или провалов.

А потом поднял голову и бросил резкий взгляд на девушек, что сидели рядом с Лотириэль.

Роханка Саэтрит вскочила и птицей упорхнула, но Нимдис, гондорка, замешкалась. Лотириэль ухватила её за локоть — несильно, но вынуждая сесть обратно. Будь с ней Фаэль, её бы Лотириэль принудить к тому, чтобы остаться, не посмела бы из дружбы. Но, хоть она и признавала, что несправедливо было оставлять Нимдис между камнем и пламенем, право она такое имела — и им воспользовалась. Быть с королем наедине ей больше не хотелось.

Эомер прищурился, дыхание его оставалось ровным, но Лотириэль видела его недовольство — и ещё что то другое, скрытое за ним: напряжение, которое теперь висело в воздухе между ними.

— Несдержанность — порок, — сказал он. — Большая ошибка для Фрама. И большая ошибка для любого воина. — Рукоять клинка лежала в его ладони как влитая.

Лотириэль поняла, что куда больше ей по нраву было, если бы Эомер в этот вечер занимался чем то мирным — стругал из дерева или работал с серебром.

На мгновение в зале стало тихо — только ветер шумел за стенами, да где то вдали звучали голоса рохиррим.

— Тебе скучно? — спросил Эомер.

Лотириэль подумала прежде чем ответить.

— Мне не бывает скучно, — сказала она. — Мне нравится рутинность.

Эомер впился в неё взглядом — уже не тёплым, а таким же резким и острым, как его меч. Но в глубине его глаз что то мерцало — то ли вызов, то ли признание.

— Порядок, предсказуемость — как мощеная обтесанным камнем дорога. Но жизнь воина устроена иначе. Она — как скачка по равнинам Рохана: ветер в лицо, земля летит из под копыт, и никогда не знаешь, что ждёт за следующим холмом. И это — настоящее. Каждый день может стать последним, и потому каждый день — драгоценен.

Лотириэль сложила руки словно примерная ученица, но её пальцы слегка дрожали.

— И ты говоришь о сдержанности? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Она не смогла понять выражение лица Эомера. Он словно погрустнел, но грусть его была скрыта за озлобленностью — будто он боролся с чем то внутри себя.

Она слышала, что молодой король Рохана славен буйным нравом. Но он был так учтив с ней все эти дни, что она никак не могла понять, отчего он словно злиться на нее. Или не на нее?

— Я ошибался много, принцесса, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — И моя самая большая ошибка была — в том, что я не сделал… Не заметил, не придал значения, а потом чуть не лишился самого дорогого.

О чем он? О ком? Об оттаявшей?

Лотириэль почувствовала, как что то дрогнуло в груди. Она вдруг осознала, что между ними больше нет просто любопытства.

— Ступай, — тихо сказала она Нимдис, не отрывая взгляда от Эомера.

Нимдис нерешительно поднялась, бросила на Лотириэль вопросительный взгляд, но, увидев её твёрдый кивок, молча вышла из зала. Саэтрит, ждавшая у порога, последовала за ней, осторожно прикрыв за собой дверь.

В зале стало ещё тише.

Эомер медленно поднялся, оставив меч на лавке. Шагнул к Лотириэль — не резко, а осторожно, словно боялся спугнуть. Остановился в шаге от неё, возвышаясь как Миндоллуин над Минас-Анор. Потом опустился на скамью — там где прежде сидела одна из девушек, казался большим и нескладным рядом с подвижным "недокормышем". Он смотрел перед собой, выглядя гораздо старше чем он есть. Он из сумеречного народа, не из дунэдайн, даром, что в его роду были гондорцы. Лотириэль хотелось его утешить. Все же ни пламенем, ни камнем он не был, он был человеком.

— Леди Эовин будет счастлива, король. Она не перестанет быть твоей сестрой, просто станет еще и женой Фарамира. Не заменит тебя, а просто станет богаче. — Лотириэль не улыбалась, но ей хотелось внести немного света в этот вечер. — И Фарамир станет богаче — после смерти... брата он нуждается в любви твоей сестры не меньше, чем она в его.

Эомер кивнул, но Лотириэль казалось, что он ее не слышит.

Боится ли он остаться один? Всадник Рохана не должен бояться, так считали здесь. И Эомер не выкажет ни страха, ни сомнения. Люди полагают это слабостью, мужчины особенно.

Лотириэль вздохнула. Она родилась в большой семье, младшая да еще и девочка. Любимица, как бы многие посчитали. Куда уж без ценного мнения.

В глубине её корил голос совести. Эомер был доволен, напевал в тишине, сидел в умиротворении, занимаясь своими делами, пока не явилась она со своим мнением.

— Близкие люди не всегда связаны кровным родством, — заметила она. — Ты же ценишь дружбу короля Элессара.

Эомер перевел на нее взгляд, тяжелый, глубокий.

Она постаралась в свой взгляд вложить всю мягкость.

— Есть такая леди Гудрун, король Эомер, — произнесла она ровным голосом. — Она занимает особое место в Дол Амроте и стала мне близкой ещё при жизни принцессы Туилинде. Я только что матерью её не зову — она ближе мне кровных родичей. Остальное — лицемерие.

Гудрун — северянка. Быть может, Харданг её знал когда то… Быть может, и тот, кто сейчас зовётся Элессаром, знал её, её отца или её давно погибшего мужа. Она не смела касаться той жизни, о которой Гудрун говорить сама не желала.

Эомер слушал внимательно. Если его и покоробило что-то в словах Лотириэль, покоробила ее холодность, он этого не показал.

— Так бывает, — прямо сказал он, будто подтвердил. — Слишком много тех, кто нуждается и в заботе, и в помощи. Не только сейчас, после войны.

— Но только не всех укроет рука сильного рода, не защитит как меня, тебя или маленькую девочку, чей отец был на тризне.

Между ними оставалось совсем мало пространства — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением.

— Кто тебе был большим отцом — Эомунд или Теоден? — спросила Лотириэль — словно стену воздвигла.

Она увидела, как дрогнул уголок его рта, как на мгновение в глазах отразилась глубокая, старая рана.

Не так уж ее отец и покровительствует молодому королю, если обрекает его на её присутствие.

Эомер смотрел ей в лицо долго — так долго, что Лотириэль успела заметить каждую чёрточку: неровную щетину, морщинки у глаз, след старого шрама у виска.

— Не могу понять, кого в тебе больше, — ребёнка или женщины, — горько сказал он.

Лотириэль подняла на колени забытую корзинку, потом поднялась сама.

— Меня ждут король, — сказал она.

— Тогда до встречи, — кивнул он. Встал тоже, снова в глазах пламя действия. — На моей земле действительно много того, что нуждается в моем... участии.

Он снова держал в узде свои печали.

* * *

Эомер был прав, когда говорил, что горы в этих землях довлеют над всем остальным. Лотириэль, остановившись, долго смотрела вперед. Вершина Двиморберга словно ни на йоту не приблизилась.

— До долины Харроудейл все равно засветло не добраться, госпожа, — заметил юный Халет. — В Албурне можно остановиться, передохнуть, если пожелаете, но леди Эовин настаивала, что к вечеру мы должны быть в Медусельде.

Лотириэль перевела взгляд на молодого гвардейца.

— Я помню, не переживай, — успокаивающе сказала она. Халет смутился, и Лотириэль вздохнула. — Мне просто как-то не по себе. Погода портится.

Халет посмотрел на серое небо.

— Дождь затруднит обратную дорогу.

— Ты же всадник Рохана, разве для тебя это беда?

— А вы, госпожа? — наивно спросил Халет.

— Вот уж что-что, а дождю я рада, — ответила Лотириэль. — Просто я не думала, что степи окажутся такими… пустынными.

Халет огляделся вокруг. Зеленые луга под пасмурным небом казались бурыми. Ветер волновал высокую траву, заставляя ее клониться, и с вершины пологого холма, где остановились два всадника, казалось, что их окружает самое настоящее море. Эдорас был позади, и Лотириэль с удовольствием гнала вороного Себальда, которого ей одолжили по просьбе леди Эовин, радуясь простору вокруг себя.

Не желала она больше разговоров.

— Мы можем двинуться чуть севернее, — заметил Халет. — Там красивый вид на луга Вестэмнета. Королевские табуны сейчас тоже там. Вы когда-нибудь пробовали лакомства из кобыльего молока?

Лотириэль покачала головой. Звучало это предложение по меньшей мере странно, но глупо было бы отказаться. Когда еще ей выпадет возможность попробовать нечто подобное?

— Ну что же, я не против.

Признаться по правде, Лотириэль и не стремилась добраться до Дунхарроу — для такой выходки у нее не хватало наглости. Но все эти разговоры о путешествиях заставили ее пожалеть о часах, проведенных внутри стен Медусельда, когда перед ее взором были целые лиги нехоженых дорог.

— А меарас там есть? — спросила Лотириэль.

— Меарас не нуждаются в табунщиках, госпожа, — ответил Халет. — Но если вам повезет, поглядеть на них вы сможете. Мой отец укрощал диких коней, но укротить коня из меарас — это дело для короля.

Лотириэль бросила на Халета хитрый взгляд.

— Король Эомер ездит на Огненоге.

— Огненог — верный товарищ, но он не всегда сможет вести своего всадника в битву. Меарас же живут дольше. Думаю, король Эомер уже присмотрел себе жеребенка, но кто мне об этом доложит.

— А диких коней король тоже умеет укрощать?

Халет засмеялся, но не ответил.

Лошадей они пустили шагом, и Лотириэль даже отпустила поводья. Себальд конем был крупным и сильным, не в пример Русг. Леди Эовин была занята сборами в Хорнбург, и не смогла сопровождать Лотириэль, но настаивала, чтобы та ехала на настоящем роханском коне и обязательно вернулась засветло.

Халет сам вызвался сопроводить ее. Лотириэль полагала, что ему хотелось бы похвастаться, что он в дружбе с дочерью принца Имрахиля, но она не находила в этом чего-то плохого. Халет был младше нее самой, и блеск гондорской знати вскружил ему голову. Это пройдет.

— Леди Эовин раньше часто сюда ездила. Она любила наблюдать за молодыми жеребятами. Рука у нее была крепкая, и объезжать лошадей она умела не хуже братьев, — сказал Халет.

— Ты рос в Эдорасе?

— Мой отец, Гама, был привратником Медусельда. Он был тем, кто пустил Гэндальфа со спутниками к королю Теодену и тем самым спас его от помутнения разума.

Лотириэль подобрала поводья.

— Он погиб?

— В Хельмовой Пади. Там его могила.

Лотириэль пробормотала несколько слов на синдарине.

— Сочувствую тебе, — тихо сказала она.

Халет тряхнул головой и чуть пришпорил коня. Лотириэль заторопилась за ним.

Пологие луга сменялись холмами, будто природной границей, отделявшей пастбища от дорог. Широкие валуны были разбросаны по округе, словно осколки древних скал.

Даже погода стала налаживаться, и порой мелькавшее из-за облаков солнце норовило раскрасить серый день.

Но когда впереди уже проглядывала широкая долина, сочный аромат трав которой достигал всадников, лошади занервничали. Лотириэль поднялась в стременах. Будь впереди табун, то пыль и шум явно им об этом сказали бы.

Халет вытащил меч.

Лотириэль сглотнула и оглянулась назад. Эдорас был виден, вдалеке правда, прямо между двух невысоких холмов, и ровно в это мгновение наконец солнце осветило крышу Медусельда, и Лотириэль увидела золотой блеск хором королей Рохана.

— Что случилось? — тихо спросила она, не очень желая знать, что так встревожило лошадей.

Халет держал оружие наготове. Молодой парень, он не очень хотел выказывать то, что можно принять за трусость, поэтому Лотириэль не стала полагаться на его ответ.

— Вернемся, Халет, я думаю, что мой отец будет волноваться.

У Халета почему-то не было с собою длинного копья — более удачного оружия для верхового, но зато к седлу было приторочено копье короткое, северный дротик. Но Эдорас ведь вот, не так уж и далеко. Какая опасность может быть здесь…

Какая опасность для Дол-Амрота в пиратах, если его защищает флот?

Липкий ужас был готов наполнить Лотириэль.

Нет. Она не поддастся снова, не станет прятаться.

И не станет оглядываться на прошлое, не этому её учили, когда выхаживали в Ланкре после случившегося в Заливе.

Во время всего их путешествия Эомер отправлял разведчиков вперед, и леди Эовин, хоть и отнеслась к вопросу легкомысленнее брата, настаивала на соблюдении некоторых правил.

Часть воинов уже отправилась сопровождать короля Элессара на границу, часть готовится к возвращению в Хорнбург и долины северного Фолда. Войско было распущено — люди торопились к своим семьям, а постоянные отряды стояли на страже восточных границ. Неудивительно, если король ослабил посты между Эдорасом и Дунхарроу — с этой стороны мало кто будет ждать опасности.

Они уже развернулись, когда Лотириэль услышала низкое горловое рычание.

Кожа ее была гладкой, без единого волоска — наследие эльфийской крови, — иначе бы волосы на руках стали дыбом. Халет побледнел.

— Не может быть! — крикнул он.

Лотириэль наклонилась вперед, с трудом удерживая Себальда на месте. Халет встал между ней и тем, что медленно поднялось из расщелины за камнем.

Это было волком — большим, серо-черным, с чудовищной пастью. Варг, не иначе.

Верхом на нем сидел некто, от ухмылки которого противно засосало под ложечкой.

Это был орк.

— За мной! — прошипела Лотириэль, в ужасе глядя не столько на чудовище, сколько на Халета, который все еще держал меч наизготове, будто собирался вступить в схватку. — Халет, у нас отличные кони, ну же!

Второй орк был пешим. Опираясь на длинное копье, он стоял позади варга, осклабившись и демонстрируя черные зубы.

Он засмеялся — звук походил на то, как если бы кто-то принялся скрипеть зубами.

— Заблудились, детки?

Халет перехватил короткое копье и, словно не целясь, бросил его.

И варг прыгнул.

Халет с явным усилием направил своего коня прямиком на варга. Тот буквально накрыл его сверху, и Лотириэль чувствовала, как крик застрял у нее в глотке. Она сжала колени, погнав Себальда в сторону.

Туша варга повалила коня Халета, и животное, почувствовав, что всадник упал, некоторое время беспокойно крутилось на пятачке, а потом вскочило и, издавая громкое ржание — варг оцарапал круп коня — понеслось прочь. Варг тоже взвыл — не иначе Халет проткнул его мечом. Орк-всадник повалился, но немедленно вскочил, беспокойно оглядываясь. Варг дернулся еще раз, клацая зубами.

Голова Халета просунулась между передних лап варга. Держа кинжал словно мясной нож, он воткнул его в основание шеи волка. Орк испустил вопль и бросился прямиком к нему. Халет как-то высунулся из-под тяжелой лапы, и, ухватив длинное копье пешего орка, проткнул им нападающего.

И тогда варг снова попытался подняться, и темная густая кровь, стекавшая по шерсти на траву, словно выжигала её. Зверь шатался, но Халет был безоружен, и удар лапы повалил его с ног. Варг тоже упал — и уже не поднялся.

Лотириэль натянула поводья. Себальд походил на шхуну в шторм и не сразу подчинился, вставая на дыбы. Прижавшись к коню всем своим телом, Лотириэль вскрикнула от боли в ребрах.

— Халет! — крикнула она.

Он был снова придавлен весом варга. Уткнувшись лицом в землю, не подавал признаков жизни.

Лотириэль сглотнула.

Себальд рвался вперед, он чуял других волчих всадников, и единственное, чего желала Лотириэль, это дать волю его инстинкту самосохранения. Такого дикого страха она не испытывала уже много лет.

Ей следовало позвать кого-то на помощь.

Другой орк, пеший, которого она в суматохе упустила из виду, медленно и точно не торопясь подошел к убитому товарищу, пнул его, а потом поднял собственное длинное копье, оперся на него, словно на костыль.

Лотириэль уставилась на него, вцепившись в поводья и сжимая коленями взмыленные бока Себальда.

Должно быть, Халет издал какой-то звук, потому что орк, даже не удосужившись оглянуться, наклонился над ним. Он видимо наступил на руку Халета, отчего тот издал протяжный стон. Лотириэль замотала головой, глядя то в сторону Эдораса, то на побоище. У нее было такое чувство, что сердце стучит где-то у горла. Себальд, чувствуя ее страх, рвался поскорее удрать отсюда.

А потом Лотириэль представила, как под и без того бессонное утро ей будет являться призрак мальчишки, который погиб из-за ее непоседливости.

Какого рожна он просто не последовал её совету?! Что такого было с ним или с его отцом, что нужно непременно доказать обратное?!

Она не отступит перед лицом опасности — нет, не этой. А той старой, которая живёт в ней, напоминает о беспомощности.

— Посмотрим, насколько ты боевой, — пробормотала она. А потом наклонилась вперед, к самому уху Себальда. — Вперед!

И развернула Себальда прямиком на орка.

Словно брошенный со скалы камень, конь понесся вперед. Все, что ему было нужно — это конкретная задача.

Лотириэль беззвучно кричала, когда почувствовала, как тело орка смачно хрустнуло под копытами Себальда. Копье, направленное прямо на Халета, упало на землю. Лотириэль с еще большим усилием чем прежде заставила Себальда развернуться, возвращаясь к Халету. Спрыгнув с седла, она покосилась на орка, теперь явно мертвого — вместо головы было кровавое мессиво.

Сдерживая подступившую тошноту, Лотириэль склонилась над Халетом.

— Давай, живо, одной мне ни за что не справиться!

Халет, словно спросонья глядя на нее, тихо стонал. Лотириэль уперлась ногами в землю, спиной стараясь хоть немного сдвинуть тушу варга. Халет осторожно пополз вперед.

Себальд издал громкое ржание, и Лотириэль подняла глаза.

Еще один.

Словно порождение Тени — что, собственно, было правдой — варг одним мощным прыжком оказался на поляне возле убитого сородича. Лотириэль даже не могла обернуться, чтобы увидеть, как исчезает где-то вдалеке Себальд, неспособный выдержать черное дыхание варга ради случайной спутницы. Уставившись в желтые глаза зверя, Лотириэль упала на колени. Слюна капала с огромных клыков на ее платье, и Лотириэль отстраненно подумала, какой жуткой должна быть это смерть — быть живьем разорванной кровавой пастью.

Халет снова застонал, но варг и не глядел на него, гипнотизируя девушку. Лотириэль сделала судорожный вздох, беззвучно шевеля губами, вспоминая детскую эльфийскую считалочку. Желтые глаза обещали ей мучительную смерть, но, словно не верящая в такой конец, Лотириэль сама не отрывала взгляда от варга, желая подчинить его волю словно рыжего волкодава из Медусельда.

Сверху раздались проклятия. Варг клацнул зубами, и плечи Лотириэль безвольно опустились. Раскрыв рот, она застыла, подавленная животной жаждой крови.

Копье, с силой вонзившееся в бок зверя, отбросило его в сторону. Лотириэль откинулась назад, беспомощно оглядываясь.

Крики внезапно оглушили ее, и она поняла, что на несколько мгновений — коротких со стороны и таких долгих для нее — она просто не слышала окружающий мир. Три роханских всадника скакали с севера, и один из них почти поднялся в стременах, все еще держа руку в замахе. Лотириэль посмотрела на Халета, бледного и неспособного из-за положения тела даже развернуться.

Тошнота снова подкатила к горлу, но Лотириэль прикусила себе руку, сдерживая позыв. Что она, крови не видела?

Это запах этих тварей.

Лотириэль потерянно смотрела сквозь спешивающихся рохиррим.

— Госпожа? — Над ней склонилось знакомое лицо. Суровое, ястребиное.

— Я в порядке, — быстро прошептала Лотириэль. — Не ранена. Халет.

Мужчины живо освободили парня, и Лотириэль, кровь которой билась в ушах, осмотрела его раны — неглубоки, но омыть нужно скоро, опытным движением ощупала его ноги.

— Рука, — тихо сказал Халет.

Перелом? Нет, вроде бы, но подробнее сказать в таких условиях Лотириэль не решилась бы.

Рохиррим поймали их коней, и Халета усадили впереди одного из мужчин. Лотириэль же подсадили в седло послушного от чувства вины Себальда. Она вцепилась в поводья, чувствуя, как одежда ее промокла то ли от пота, то ли от крови.

В это мгновение пошел дождь — совсем слабый, словно насмешка над Лотириэль.

Краем глаза она видела, как Дрейвн наклонился над убитым орком.

*

— Проклятье, что произошло?!

Рев короля Эомера напугал даже его собственных людей. Человек с ястребиным лицом поддерживал Халета, его товарищ быстро докладывал королю на рохиррике что произошло.

Дождь, быстро закончившийся, не смыл густую кровь варга с Лотириэль, сделав только хуже — грязные разводы походили на следы от ран. Лицо короля не скрывало ужаса, когда он глядел на нее. Лотириэль отвернулась.

Третий роханец помог ей спешиться, и Лотириэль поморщилась от боли в колене. Вступило что-то.

— Мне нужно осмотреть Халета, — сказала она. — Его нужно внести в дом.

Роханец успокаивающе похлопал ее по плечу.

— С ним все будет в порядке, госпожа, Хорса вправит ему руку.

Лотириэль хотела спросить, кто такой Хорса, когда, не сдержавшись, чихнула, чем мгновенно привлекла к себе все внимание, будто его и так было мало.

— Я еще раз благодарю вас. — Она хотела сказать это как-то поторжественнее, а получилось скомкано и спутанно. Любопытный люд собирался у крыльца Медусельда. Хорошо, что отца не было видно.

Эомер посмотрел вслед Халету, и глаза его превратились в две щелочки. Лотириэль полагала, что за юношу ей придется вступиться — не стоило ему ввязываться в схватку, они бы успели удрать оттуда.

Надеялась, что гнев вспыльчивого Эомера утихнет до того, как он натворит глупостей.

Она была обязана Халету и другим рохиррим жизнью.

Только сейчас эта мысль оформилась как свершившийся факт и раненой птицей поселилась в её груди — за их риск.

Она съежилась было как зверек... Нет, нельзя прятаться. Испытывать она должна золотую благодарность, а не черную вину.

Сдержанность.

Однако рохиррим все как-то отступили назад, и Лотириэль осталась перед королем, смотря на него снизу верх.

— Это было верхом глупости — отправиться в степь без сопровождения, принцесса! — Король сделал шаг вперед, нависая над ней и отчеканивая каждое слово. — Ты здесь гостья и твоя безопасность — мой долг. Как я могу его исполнить, если ты шатаешься где-то вдали от Эдораса? Это не Дол-Амрот, принцесса, и здесь вашим изнеженным повадкам не место! Твоя прихоть могла стоить жизни любому из моих людей!

Лотириэль отшатнулась.

Да что этот человек может знать о Дол-Амроте?!

От растерянности не осталось и следа. Она не помнила, когда на нее в последний раз повышали голос.

— Кто тебе позволил разъезжать по степи, словно ты у себя дома?! Это верх попустительства и легкомысленности! — Эомер аж захлебнулся в своем гневе.

Сдержанность?

Лотириэль молча обошла его, запрыгивая на широкие ступени, ведущие в Медусельд.

Эомер ухватил ее за руку, заставляя повернуться. Он тяжело дышал, и лицо у него было страшно.

Лотириэль вырвала руку, поднимаясь еще на ступень выше и теперь глядя на Эомера уже сверху вниз. Она чувствовала, как от происшедшего её начинает знобить, но куда больше ее поразило то, с какой яростью Эомер глядел то на нее, то на рохиррим. Лотириэль чувствовала спиной, как собравшаяся в Медусельде толпа с любопытством и страхом следит за королевским чересчур уж сильным гневом. Ей было сложно осознать ту бурю чувств, что поднялась в ней — странная смесь не менее сильного ответного гнева и отчего-то вины. И вершиной всего этого стала всколыхнувшаяся гордость, что надменной сталью прозвучала в похожем на спокойно-командный тон принца Имрахиля голосе Лотириэль.

— Я что, девочка из Лоссарнаха, чтобы ты смел меня публично отчитывать? — процедила она.

Раздражение всколыхнуло ее, заставив забыть про холод и дрожь, и та сила, что давала ей власть над окружающими, зазвенела в кончиках пальцев и пробежала мурашками по спине.

Давай, Лотириэль, прямо на ступенях Медусельда укажи королю Эомеру, как псу, где его место. А потом убеги, хлопнув дверью, словно ты маленькая невоспитанная простолюдинка.

Крепкая воля удержала первый порыв, и Лотириэль отвернулась от короля. Сдержанность!

Она, должно быть, неудачно спешилась, больно было ступать на правую ногу. На верхней площадке, прямо напротив нее, стоял насмешливый Эотайн, и Лотириэль протянула вперед руку.

— Ну же, роханский всадник, помоги мне! — отчеканила она. Она могла не только очаровывать — чтобы Эотайн не прочитал в ее взгляде, это заставило его заткнуться. Он протянул ей руку, помогая подняться по ступенькам.

Лотириэль не обернулась посмотреть на короля Эомера, слишком уязвленная его непонятным в своей чрезмерности гневом.

Зверек не чистой благодарности, а бремени тяжкой признательности в ней начал расти.