Судьбой начертано (гет)

1

Турин всегда просыпается на рассвете. Эта привычка въелась в него с детства и с тех пор пристала, как ржавчина к мечу, от нее невозможно отделаться.

Стараясь двигаться бесшумно, он надевает рубаху, опускается на колени и ловко разводит в маленьком очаге огонь, чтобы поджарить кусочки оленьего мяса.

Финдуилас крепко спит, часть ее бледного лица скрыта спутанными золотистыми прядями. Так же бесшумно поднявшись, Турин долго смотрит на ее худую изможденную фигуру, завернутую в шерстяной плащ, потом затыкает меч в ножнах за пояс и выходит в промозглость утра. Серые и неясные рассветные тени превращают реальность в мерцающий мир дрожащих очертаний.

Турин спускается к мелководной речушке, берущей начало из Нарога. Вода, омывающая зеленоватые валуны на своем пути, чистая и настолько холодная, что сводит зубы. Редкие ржавые, желтые и красноватые листья, падая в поток, стремительно уносятся вниз по течению, мелькнув приглушенными разноцветными пятнами.

Поздняя осень уже приближает зиму. В сыром воздухе пахнет прелостью мертвой листвы. Таур-ен-Фарос, охотничьи лесные угодья, медленно погружается в оцепенение.

Турин возвращается в домик, некогда служивший эльфийским охотникам ночным убежищем от диких зверей, а теперь скрывающий его и Финдуилас от преследования врага.

В голове его звенят и шумят звуки сражения, и он вновь чувствует на себе завораживающий взгляд Глаурунга, взгляд, который ему удалось победить. "Мой возлюбленный, не оставь меня, прошу!" — и протянутые в мольбе руки. Взмахом меча он разрубил оковы и освободил Финдуилас, а после утомительного пути они оба оказались здесь, в Таур-эн-Фарот, под сенью умирающей листвы. Жив ли Глаурунг, Турин не знает, как не знает, сколько именно дней прошло с мгновения их побега от врат Нарготронда.

Только сейчас они оба начинают оживать, избавляясь от проклятия дракона. Турин помнит лишь обрывки сражения, где погиб король Ородрет и где он сам вынес умирающего друга, Гвиндора, из груды окровавленных и изуродованных тел.

Гвиндор сказал ему тогда что-то неимоверно важное, но Турин не помнит ни единого слова: чары Глаурунга напрочь стерли их последний разговор из памяти.

Финдуилас сидит на простеньком тюфяке, набитом соломой, и смотрит на Турина вопросительно своими темно-голубыми, почти синими, сапфировыми глазами.

— Я принес воды, госпожа, вы можете умыться.

— Благодарю тебя, Мормегиль.

Они завтракают в тишине, изредка прерываемой шелестом ветра. Оба голодны: Финдуилас, обжигая пальцы, торопливо ест жестковатое мясо оленя, которого Турин подстрелил вчера днем. Голубая бархатная туника ее изорвана, плащ не защищает от наступившего холода. Выпив воды, она придвигается к огню и протягивает вперед ладони, пытаясь согреться.

— Я хочу смыть с себя воспоминания, — негромко произносит она и поворачивает голову к Турину. — Мы видели лесное озерцо, затерянное среди сосен. Ты отведешь меня туда?

— Вы замерзнете и заболеете, госпожа.

Она мягко улыбается губами, глаза же остаются серьезными:

— Я купалась в водах Нарога, я не боюсь ледяных объятий воды.

Турин тяжело вздыхает. Несмотря на кажущуюся хрупкость и нежность, Финдуилас обладает упрямством, присущим многим эльфам и особенно нолдор.

— Мы пойдем к озеру завтра вечером, — сдержанно произносит он, подумав. — День сегодня тоскливый и пасмурный, скоро начнется дождь, а он всегда предвестник грядущего потепления. Солнце же приносит с собой или летний зной, или пронизывающий зимний холод.

Финдуилас касается лица нагретыми ладонями. Как и у всех эльфов, оно слегка вытянуто, но черты его гармоничны и благородны, и Турин, сам того не осознавая, невольно любуется его линиями в сумрачном свете комнаты.

Любуется женщиной, не принцессой. Пропасть, которую он осознанно рисовал в своей голове служа Ородрету, незаметно сужается. И Финдуилас, ощущая его изучающий взгляд, смущается и опускает глаза — как обычная женщина, не принцесса.

— Нам нельзя оставаться здесь долго, — произносит Турин негромко. — Припасов, оставленных охотниками, хватит на несколько недель, а потом наступит зима, и зима в здешних краях бывает невероятно сурова.

— Здесь есть припасы? Какие же? — Финдуилас несколько оживляется. — Какое облегчение, Мормегиль. Я уже решила, что нам придется питаться одним жареным мясом.

— Эльфийская мука, орехи, сушеные яблоки.

— Мы можем приготовить некоторое подобие лембаса.

— Вы когда-нибудь пекли сами, госпожа?

Финдуилас досадливо признается, что ей не доводилось еще готовить пищу самой, и Турин терпеливо учит ее выпекать лепешки, найдя в домике скудную кухонную утварь. Сперва у нее получается неважно, что расстраивает ее, но к концу дня она остается довольна своим трудом.

— Нам нельзя оставаться здесь долго, — повторяет Турин, когда они, сытые, устраиваются у приветливо горящего очага. Финдуилас с обоженными от неосторожности пальцами уже не так грустна, как утром. — Мы не переживем здесь зиму, и потом, нас обязательно кто-нибудь найдет. Кто угодно. Эти стены не спрячут нас надолго ни от разъяренного медведя, ни от недобрых намерений людей. И уж тем более от врага.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Мормегиль, — тихо отвечает Финдуилас, глядя на него блестящими глазами. — Но мне так хочется жить здесь с тобой, пусть даже как твоя сестра. Ты однажды говорил, что мечтаешь о такой сестрице.

Турин отрицательно качает головой.

— Вам нельзя находиться со мной, госпожа. Я живу в тумане Моргота, сердце мое всегда ошибается, злой рок преследует меня, где бы я ни оказался. Мои счастливые дни в Нарготронде остались в прошлом, если, конечно, их можно назвать счастливыми.

— Как и мои, — подхватывает Финдуилас с внезапной силой. — Мой отец, родные, друзья — все мертвы, мой дом опустошен и осковернен. Мне некуда возвращаться, Мормегиль, мне некуда идти. Ты спас меня, но я больше не принцесса, я лишь женщина, которой нужна ласка и тепло. Ты — все, что у меня осталось.

Турин остается непреклонен, и Финдуилас не удается уговорить его укрепить охотничий дом и обустроить его для зимней жизни. Она ложится спать в слезах и долго всхлипывает, завернувшись в шерстяной плащ.

Не выдержав ее терзаний, Турин ложится рядом с ней на соломенный тюфяк и обнимает Финдуилас поверх мягкой ткани. Ее рыдания понемногу стихают, и через некоторое время он с облегчением слышит ровное девичье дыхание. А через некоторое время он засыпает и сам, вдыхая слабый цветочный аромат, который еще хранят ее волосы.

2

Лесное озерцо прячется среди стройных молодых сосен, выросших после давнего урагана.

Финдуилас расстегивает серебряную фибулу плаща и медленно развязывает поясок голубого платья. Оно падает к ее ногам, на рыжую листву, а следом за ним мягкими складками ложится молочная туника.

Турин стоит поодаль, положив ладонь на эфес меча, и не сводит с эльфийской девушки глаз. Волосы золотой шалью прикрывают ее плечи, грудь и спину, струясь вниз жидким металлом.

Турин дышит с некоторой затаенностью. Изящные линии обнаженного девичьего тела вдруг вызывают в нем опять ту смутную, неявную мысль, что уже мелькала в его сознании: Финдуилас — госпожа, и Финдуилас — женщина.

А потом он смотрит, как отражение сосен дрожит в потревоженной воде. Моргот и его слуги ненавидят воду и боятся ее. Если и искать безопасное место, куда не дотянется черная рука тьмы, то надо отправляться к острову Балар.

— Кирдан примет дочь Ородрета, — произносит Турин, подавая Финдуилас сухую одежду. — Мы отправимся в сторону гаваней, госпожа. Не все ваши родные мертвы. Лорд Гил-Галад, ваш брат, делит власть вместе с Кирданом.

— Я не виделась с братом очень много лет, я совсем его не знаю. Он чужой мне. — Финдуилас надевает длинную мужскую рубашку, доходящую ей до середины бедер. — Но если ты считаешь, что поступить так будет правильно, то я смиренно послушаю тебя. Когда же мы отправимся?

— Выждем некоторое время. Орки могут ждать нас на выходе из Таур-эн-Фарот, потому что Глаурунг знает, как связаны наши с вами судьбы, госпожа.

Сейчас, под серым лесным небом, в мужской одежде, найденной Турином в одном из холщовых мешков, Финдуилас снова не выглядит величественной госпожой, но походит на хрупкую беззащитную девушку, и Турин невольно ощущает внутри себя слабое шевеление сердца, желающего оберегать ее.

От Финдуилас не укрывается этот взгляд.

— Что такое, Мормегиль?

— Ничего, госпожа. — Он протягивает ей ладонь. — Идемте домой.

— Домой, — повторяет она негромко. — Я с тобой пойду куда угодно, Мормегиль, если ты обещаешь остаться со мной. У владыки Кирдана найдется место и для тебя.

— И что бы я делал среди тех, кто отсиживается в безопасности, пока мы здесь подставляем свои тела и души под удары Моргота? Пока мы умираем, превращаясь в пепел на черных кострищах? — Сердце его на мгновение переполняет вспышка презрения и ярости. — Неужели вы думаете, госпожа, что я, правая рука короля нолдор, займусь выращиванием огородных трав или тесанием досок, чтобы построить корабли для трусов?

Синева глаз Финдуилас покрывается льдом.

— Бывшая правая рука, Мормегиль. Твоя гордыня едва не погубила нас обоих и убила моего отца. Я слышала, как ты отказывался уничтожать мост к вратам. И чем закончилась твоя убежденность в собственной правоте?

Их взгляды скрещиваются. Она любит его, но не позволяет этой любви ослепить себя, и Турин виновато склоняет голову, первым сдаваясь.

— Вы пристыдили меня, госпожа.

Ее голос уже звучит мягче:

— Выращивая целебные травы, можно спасти чью-то жизнь, Мормегиль. Любое занятие приносит пользу, если делается с добрыми помыслами.

Турин молча шагает по мокрой листве, ощущая тепло ладони Финдуилас. Разумеется, он не останется с ней, когда они доберутся до владений Кирдана. Его преследует злой рок, проклятье Моргота, оно подыгрывает его высокомерию, оно убивает всех, кем он дорожит и любит, и едва не погубило Финдуилас. Но доверчивая нежность ее ладони тревожит его сердце.

Как и предсказывал Турин, следующее утро встречает их завесой тумана и дождя. Они садятся поближе к огню и принимаются жарить лепешки: Финдуилас снова сердится, что у нее выходит все неуклюже и что Турин ловчее ее.

— Ты все время молчишь, Мормегиль.

— Я слушаю вас, госпожа. — Турин ворошит угли в очаге, но, поняв, что Финдуилас ожидает ответа, добавляет: — Я с самого детства привык держать мысли в себе. Всю свою жизнь я опасаюсь преследований тьмы, но она продолжает дышать мне в спину. Проще молчать, проще думать про себя, к тому же не всякий раз найдется собеседник, достойный твоих слов. И потом, вы помните, что случается, когда я даю волю мыслям.

Финдуилас невозмутимо замечает:

— В тебе опять говорит гордыня, Мормегиль.

— Скорее, отчаяние.

— Расскажи мне о своем детстве.

— Ничего хорошего там не происходило, госпожа. Только страх, и болезни, и мать, которая не могла спать, опасаясь за своих детей. И даже когда я попал в Дориат, я всегда ощущал тьму на кончиках пальцев. Редкие моменты счастья я совсем не помню, кажется, их и вовсе не было. Только музыка меня понимала, звуки складывались в слова, и я мог выражать свою печаль.

Тогда Финдуилас ненавязчиво просит:

— Спой мне, Мормегиль.

Турин не противится ее просьбе. Глядя на догорающие угли и прислушиваясь к шуму дождя, он запевает одну из песен, сложенных еще до его появления в Нарготронде. Он поет о своем отце и об умершей сестренке, о болезнях и голоде, сперва тихо и некрепко, но постепенно голос его звучит сильнее, как натянутая струна, а потом обрывается.

В глазах Финдуилас блестят слезы.

— Я много слышала о том, что пережили эдайн, но лишь твоя песня помогла мне понять, какую страшную боль и потери вы вынесли. — Она невольно подается вперед и касается запястья Турина. От неожиданности он вздрагивает. — Прости, Мормегиль, я не хотела...

Турин задерживает ее руку в своей. В Нарготронде он занимался войной, а в скитаниях жил, как отшельник и разбойник, и женщин почти не знал. Женщины представляются ему неизведанным и опасным миром желаний и искушений, к которым он много лет оставался глух.

— Вам нельзя любить меня, госпожа. Все, кто связывает свою судьбу с моей, умирают. Я скверный человек по своей натуре.

— Ты горд и упрям, это правда, — улыбка чуть трогает ее губы, — и в тебе горит пламя, пожирающее тебя изнутри, жаждущее мести. Поверь, эльфам знакомы эти чувства, хотя я сама никогда их не испытывала. Я не боюсь тебя, Мормегиль, потому что верю в возможность исцеления. Я верю, что способна победить твой злой рок, но я беспомощна в одиночку.

Он поворачивает ее руку вверх ладонью и водит пальцами по тонким линиям на коже.

— Когда ты наглухо запахиваешь плащ, госпожа, в нем теплее.

— Ты совсем отрицаешь любовь, Мормегиль? Если бы тебя полюбила женщина из эдайн, ты бы отказался от ее любви, точно как отказываешься от моей?

Турин смотрит на нее, медленно переводя взгляд с золотистых волос на бледные розоватые губы.

— Женщина из эдайн могла бы польститься на моей облик. Но вы мудрее, госпожа, телесная оболочка для вас ничего не значит. Что во мне привлекает вас? Вам жаль меня, но жалость не рождает любовь.

— Ты тронул мое сердце, Мормегиль, разбудил его, для эльфа такое случается лишь однажды и обратного пути нет. Но ты неправ: моя любовь рождена не из одной только жалости, она возникла позже, но из уважения и восхищения эдайн, который по храбрости, ловкости и искусству сражаться не уступает многим из эльдар. В тебе есть свет, Мормегиль, в тебе есть свет надежды, хотя ты и отрицаешь его, он сокрыт очень глубоко, но за его отблеск в этих серых и мрачных глазах воина я и полюбила тебя.

Турин плохо спит в эту дождливую ночь, вслушиваясь в монотонный шелест капель. Слова о надежде не приносят ему покой, только бередят его раны.

Он уверен, что именно горькая надежда и толкает его неосознанно на необдуманные поступки. Его родич Берен и его возлюбленная Лютиэнь совершили так много подвигов, проникнув в самое сердце вражеской тьмы, и надежда внутри него шепчет: эдайн способны совершать великие дела.

Но разум напоминает: ты — не Берен.

3

Опасения Турина сбываются уже в самом конце ноября, когда выпадает снег. Врагу служат не только орки, ему служат все твари, включая людей. Люди легко попадают под тень, их несложно извратить и купить, особенно если они потеряли веру.

На охотничий домик нападают ночью: Турин считает, что это из-за оставленных ими следов на снегу, а все следы невозможно замести. Зимой выследить добычу просто.

Дверь не выдержит и трех сильных ударов, но времени достаточно, чтобы выхватить меч из ножен и закрыть собой Финдуилас.

— У меня есть кинжал, — шепчет она, бросаясь к своей заштопанной голубой тунике, под которой прячет оружие. — Я могу сражаться, Мормегиль.

Турин слушает ее краем уха, внимательно считая и оценивая шаги за дверью. Не орки, он оказался прав. Пока что — не орки, но они обязательно придут сюда, а вести распространяются быстро.

— Семеро, все вооружены. Не пытайтесь сопротивляться, госпожа. Вас они не тронут.

Дверь распахивается от очередного удара, и первый разведчик или разбойник падает на пол, захлебываясь в крови. Жаль, думает Турин отрешенно, что своей смертью он оскверняет дом, где они с Финдуилас провели столько неспешного времени вдвоем. Все эти дни до снегопада они только и делали, что говорили, вернее, говорила чаще Финдуилас — обо всем, что имела на душе, а Турин пел.

Теперь же невесомая безмятежность их мира разбита лязгом оружия и предсмертными криками.

— Разведчики они сносные, — Турин сплевывает кровь от удара в челюсть, полученного при сражении одновременно с тремя убийцами, — но воины никудышные. Я бы сказал, совершенно паршивые.

Финдуилас, самоотверженно сжимающая свой блестящий кинжал с золотой рукоятью, с усилием размыкает помертвевшие от ужаса губы.

— Ты убил их всех?

— Да. — Турин вытирает меч о чужой плащ и слышит, как впитывается кровь в злонравный металл. — Вам не понравилось, что я расправился с ними, госпожа? Вы бы пожелали оставить их в живых?

Финдуилас не сразу отвечает, разглядывая его лицо.

— Тебе ведь не нравится убивать, Мормегиль?

— Мне приятно избавляться от врагов, но не проливать кровь ради развлечения. Я не радуюсь чужой смерти.

Финдуилас нетвердым шагом приближается к нему и осторожно касается эфеса меча. И слабо вскрикивает, отступая.

— Как он счастлив! Он насытился, но все еще жаждет крови... Дурной клинок ты носишь, Мормегиль, он готов предать тебя.

— Честный меч найти сложно, госпожа, для грязной работы сгодится и злой. — Турин окидывает взглядом лежащие перед ним тела. Одно из них издает предсмертные хрипы. — Нам нужно уходить. Я разведу огонь, а вы пока соберите оставшиеся припасы.

Финдуилас беззвучно плачет, глядя на охваченный пламенем охотничий домик. Турин прежде не видел ее слез, и сейчас они, крупные и хрустальные, неожиданно трогают его, так что он чуть сжимает ее руку выше локтя.

— Я была здесь почти счастлива, насколько возможно быть мне счастливой, — шепчет она в темноту. — Я слушала твои чудесные песни, Мормегиль, и запоминала слова.

4

Следующие несколько дней выдаются для них обоих тяжелыми. Сон под открытым небом, под пронизывающим студеным ветром после уютного тепла охотничьего домика даже привыкшему к лишениям Турину неприятен, а Финдуилас держится из последних сил, почти не разговаривая. Только эльфийская гордость не позволяет ей жаловаться, но с каждым переходом она устает все быстрее.

— Как холодно, — повторяет Финдуилас несколько раз подряд, когда вновь начинает густо валить режущий кожу снег. — Я и не думала, что зима настолько колючая, Мормегиль. Будто сотни игл впиваются в тебя одновременно и хотят ранить как можно глубже.

— Вы же купались в водах Нарога, госпожа.

— И нравится тебе меня дразнить, — она укоризненно качает головой, но на губах появляется подобие улыбки.

Турина вдруг обдает порывом тепла, так бывает, когда южный веселый ветер врывается в комнату, распахнув створки. Он зачарованно наблюдает, как улыбка исчезает с девичьего лица, и оно вновь принимает измученное выражение. Нет, неаозможно, ему нельзя проникаться к ней никакими чувствами, и вместе с тем он ощущает, что Финдуилас медленно подчиняет его себе, сама о том не догадываясь.

За то время, что они провели вместе, Турин заново узнал о Финдуилас множество подробностей, о которых успел забыть из-за завораживающего взгляда дракона. Как любит она играть на арфе грустные песни лорда Маглора, как ранним утром любуется солнечным светом, как тоскливо ей вспоминать ушедшую мать, умершую от орочьей стрелы много лет назад. Она любит орехи в меду, лембас и танцевать, если никто не видит, потому что ей кажется, что она не так изящна в танце, как прочие эльфийские девушки. Все эти мелочи, наполняющие ее, теперь выглядят для Турина иначе: она — не принцесса, к которой невозможно прикоснуться, но существо, способное страдать и радоваться.

Похожее на него.

— Что с тобой, Мормегиль? — тихо спрашивает Финдуилас, и волосы ее вьются от сырого холода.

— Ничего, госпожа.

Чтобы не замерзнуть ночью, они спят в объятиях друг друга возле тлеющего костра. Стоит только Финдуилас удобно устроиться, как Турин накрывает их своим огромным, подбитым лисьим мехом, плащом. Близость женского тела не будоражит его мужское естество, и Турин с горечью думает, что даже такое привычное для эдайн желание женщины мертво в нем.

— Какие яркие сегодня звезды. — Финдуилас кладет голову ему на плечо. Золотые волосинки щекочут его щеку. — Знаешь, Мормегиль, я хоть и страдаю, но не тороплю наше путешествие. Ты оставишь меня и уйдешь навстречу своему року, навстречу смерти. Я не вынесу разлуки. Особенно теперь, когда я узнала тебя через твои песни.

— Что судьбой начертано — нам ли изменять? Разве есть у меня другой путь, госпожа?

— Есть! — твердо произносит она и приподнимается, чтобы взглянуть на него сверху.

— Какой же?

— Отказаться от борьбы.

— И прослыть трусом? — Турин хмурится, потом сквозь зубы произносит: — Я скверный человек, госпожа, но я не трус.

— Тот, кто намеренно ищет погибели, не труслив, но и не умен. Дерзость хороша, но когда она переходит в безрассудный вызов судьбе, за ней неизменно приходит расплата — смерть.

Турин закрывает глаза, тем самым показывая, что разговор окончен. Финдуилас, помедлив, ложится обратно, и он слышит отчетливый вздох досады, вырвавшийся из ее груди.

Отказаться! Отказаться от борьбы против тьмы — и прятаться за женские юбки. Вот бы отец посмеялся над ним. А Берен и вовсе расхохотался бы.

И разум немедленно напоминает: но ты — не Берен.

На опушке Таур-эн-Фарот они проводят два дня, опасаясь засады на выходе из леса, хотя холод и пытается прогнать их южнее по течению Нарога. Здесь, покидая сень сосен и елей, они попадают на открытое пространство, тянущееся насколько хватает глаз, до самого горизонта.

Преодолеть расстояние между лесами в двадцать с небольшим лиг Турин смог бы за три дня, но из-за усталости Финдуилас этот путь невозможно одолеть так быстро. Чем дольше остаешься на виду, как на ладони, тем больше опасностей готовит тебе враг.

— Осталось недолго, госпожа, — произносит Турин поздним вечером, когда они бросают свои заплечные мешки на берегу Нарога. — Еще два перехода, и мы окажемся в Нан-Татрене, под защитой тех синдар, что остались там жить.

— Я вовсе не устала, — возражает Финдуилас с ноткой уязвленной гордости в голосе. — Только замерзла. Нельзя ли развести огонь?

— Не здесь, госпожа. — Турин жестом указывает на противоположный берег реки. — Вы видите дым? Чуете этот омерзительный, едкий запах тьмы?

Финдуилас настороженно вглядывается в зимние сумерки. Мелодично журчит Нарог, омывая огромные острые валуны, скатившиеся с пологих каменистых склонов.

— Орки, — шепчет она взволнованно, и внезапно проснувшаяся ненависть отражается в глазах. — А я удивлялась, отчего же мне так неспокойно сегодня. Они преследуют нас?

Турин уверенно кивает.

— Наберем воды и уйдем, покуда они не учуяли нас. Эти твари тупы, но по-животному прозорливы. Они идут по следу, верные и неутомимые псы зла, они вынюхивают нас. Очевидно, один из разведчиков не стал участвовать в нападении на охотничий домик, а немедленно повернул к своему хозяину. Я не стану спать, но вам нужно отдохнуть.

Финдуилас сдвигает свои светлые брови.

— Я не ребенок эдайн, Мормегиль, я эльдар. Мы достаточно выносливы, чтобы переносить многие тягости пути без еды и питья. Я предлагаю нам идти как можно быстрее, чтобы ветер сбил орков со следа.

— То, что случилось у врат Нарготронда, подточило ваши силы, госпожа, — возражает Турин и вынимает пустые фляги. — Отдых в охотничьем домике помог вам окрепнуть, но крепость тела у эльдар всегда зависит от их душевного настроения. Вы печалитесь, госпожа, и ваша печаль делает вас слабой.

— Тогда я попробую использовать свои способности, дарованные всем эльдар, чтобы скрыть нас от вражеских глаз, — произносит Финдуилас печально и добавляет: — Ты прав, Мормегиль. Наша разлука приближается с каждым часом, и мысли о ней изнуряют меня.

Снег белыми звездами лежит на ее золотистых прядях, выбившихся из-под капюшона, и Турину вновь вспоминается изувеченное лицо Гвиндора, чьи губы безмолвно шевелились, сообщая нечто невероятно ценное.

6

Несмотря на все уловки Турина и эльфийское волшебство, орки настигают их на переправе через Нарог, в последней, решающей части их сложного перехода. Турин намеренно держался правого берега как можно дольше, но чтобы попасть в Нан-Татрен по тайной тропе, нужно перебраться на левый, через узкий и шаткий мост.

Стрела с черным оперением дерзко взрезает воздух возле него и уходит в землю.

Все-таки это были кребайн, думает Турин, с готовностью выхватывая меч. Те птицы, что позавчера кружили над ними высоко в сероватом тумане. Проклятые слуги тьмы!

— Держитесь подле меня, госпожа, — сквозь зубы произносит он, закрывая собой Финдуилас. — Старайтесь следить за орочьими лучниками.

Сражения давно стали привычной частью его жизни. Турин был ранен столько раз, что пальцев на руках недостаточно, чтобы пересчитать их все. Сейчас силы его с противником неравны: орков не меньше двадцати, он — один. Но орки не осмелятся сунуться в Нан-Татрен, поэтому все, что остается — совершить последний рывок, отбиться от нападения и нырнуть под ивовую сень.

Кривые мечи орков Гуртанг отбивает с яростью. Злость его и жажда крови будто невидимыми волнами расходится в стылом воздухе, устрашая визжащих и суетящихся врагов.

Первую рану — в плечо — Турин получает от одноглазого и явно опытного орка. Не поморщившись, он тут же зарубает его мечом, на другой его руке уже висит еще один орк, в горло которого Финдуилас, собравшись с силами, вонзает свой эльфийский кинжал.

Свистит стрела и вонзается в кольчугу Турина чуть ниже ключицы, попав в брешь, полученную при битве у врат Нарготронда. Турин выдергивает ее, но зазубренное острие беспощадно рвет плоть и вызывает жгучую боль. Спустя минуту еще одна стрела вонзается в ногу чуть ниже колена, а третья чудом проносится мимо левого уха.

Турин уже не пытается вытащить застрявший в плоти наконечник и упрямо продолжает отбивать удары тусклых клинков. Орки оттесняют Финдуилас в сторону, шипят и показывают свои гнилые желтые зубы, пытаясь подступиться к ней. Она лишь стикивает рукоять окровавленного кинжала и выкрикивает призывы о помощи на синдарине.

Никто не придет, думает Турин ожесточенно. Никто никогда не приходит.

Кроме смерти.

Орки, деревья, снег — все вокруг него внезапно начинает подрагивать и покрывается рябью, сознание становится тяжелым, и только усилие воли и закаленность воина помогает Турину удержать меч в ладони.

Стрелы отравлены.

Яд молниеносно разносится по телу.

Вот как они боятся его, Мормегиля.

Один из орков с силой ударяет Турина по голове щитом, и свет неожиданно меркнет. Он падает на взрыхленную сапогами землю, крепко сжимая Гуртанг.

"Как бы силен ты ни был, кем бы ты ни был, — проносится в его угасающем сознании, — смерть сильнее".

7

Открыв глаза, Турин видит над собой крепкие ветви серебристой ивы. Зрение его нечетко, кровь будто кипит во всем теле, обжигая едкой болью.

Повернувшись с огромным трудом, он замечает возле себя лежащую на покрывале Финдуилас: эльфы не спят, как смертные, но видят сны, отдыхая и восстанавливая силы.

— Госпожа, — на выдохе произносит Турин и задыхается. Второе слово соскальзывает с губ и теряется в мягком дневном свете. Он сразу забывает, что собирался сказать.

Финдуилас пробуждается мгновенно и, приподнявшись, склоняется над ним.

— Тише, тише, — шепчет она успокаивающе, словно он ребенок. — Тебе нельзя двигаться и говорить, Мормегиль, ты был на пороге смерти, одной ногой в чертогах Мандоса. Никто не верил, что тебя возможно спасти от страшного яда, но я нашла ацелас. Он растет неподалеку, на опушке, совсем крошечный одинокий куст...

Голос ее прерывается, и на обросший щетиной подбородок Турина падают редкие слезы.

— Госпожа, — повторяет он хрипло. — Вы... живы. Вы... здесь.

Финдуилас не сдерживает нахлынувшую радость, наклоняется и целует его. Губы ее прохладные, поцелуй отчаян и горек, и от волос пахнет тонким цветочным ароматом. Долго же он лежал без памяти на флэте, пока она искала лекарство и просила помощи у живущих здесь синдар.

И вдруг Гвиндор оживает перед ним, выступая из мертвенной тьмы, и голос колоколом бьется в его ушах, далекий, но звучный: "Она одна стоит теперь между тобой и роком".

Воспаленные глаза Турина задерживаются на мягких золотистых локонах, на точеном, нежном лице, на невыплеснутой любви, таящейся в темно-голубых глазах.

Теперь он видит правду.

Финдуилас одна способна избавить его проклятия Моргота. Не свет побеждает тьму, но любовь, рожденная из отблеска надежды. Надежды, от которой Турин давно отрекся и отрицал в своем сердце.

Что вернуло ему память? Ацелас? Или ивы Нан-Татрена? Или яд? Порой и враг не способен предсказать, как обернется причиненное им зло.

Турин выдыхает весь воздух из легких и устало закрывает глаза. Даже если Финдуилас и желает спасти его, он никогда не примет ее жертву, потому что недостоин ее. Он — причина гибели ее отца и разорения ее дома. Он — смертный, она — Фаэливрин, солнечный блик на водах Иврина.

Что станет с ней, если она разобьет проклятье Моргота?

— Никто не знает ответ, Мормегиль, — произносит Финдуилас спокойно. — Но я верю словам Гвиндора.

Эру! Он говорит вслух, потому что бредит и все еще не различает грань между сном и реальностью.

— Госпожа...

— Молчи, молчи, еще не время разговаривать так много. Выпей.

Финдуилас поит его отваром из ацеласа, и Турин вновь погружается в лихорадочный сон.

Ему снятся его молодые родители, и Берен, каким его описывали многие — статным, сероглазым и бесстрашным, и он сам — веселый агукающий младенец, не подозревающий, сколько горя ему предстоит испытать, чтобы превратиться в вечно молчащего человека.

...Финдуилас не отходит от его постели, безустанно ухаживая за ним: подает ему питье и прикладывает к ранам особую кашицу из ацеласа. Иногда мелькают силуэты других эльфов: в Нан-Татрене их живет не больше ста, но этого достаточно, чтобы орки не совались под сень деревьев.

Финдуилас часто поет Турину его собственные песни, одолжив у одного из эльфов лютню. В ее исполнении они звучат иначе, лиричнее и пронзительнее, и Турин слушает их, затаив дыхание.

У него нет сил надевать броню.

Яд врага сделал то, что не под силу никому и ничему другому: обезоружил его.

Финдуилас раньше, чем он сам, замечает эту перемену и относится к ней бережно. Она касается того семени света, что спрятано глубоко в его сердце, но теперь ничем не защищено, и заботливо взращивает его: пением, разговорами, просто молчаливым и верным присутствием. Она не выпрашивает его любовь, но помогает ему обрести хоть частичку долгожданного покоя.

И Турин доверчиво тянется к ней, как оголодавший ребенок к протянутому теплому хлебу: их пальцы будто нечаянно соприкасаются, когда она подает ему питье, и взгляды их встречаются, но губы еще молчат. Решиться на чувства не проще, чем сразиться с Глаурунгом, — опаснее. Побеждая или умирая, ты остаешься один, впуская же в сердце любовь, часть тебя начинает принадлежать другому.

Спустя долгое время Турину позволяют спускаться с флэта к пологому склону шумливого Нарога. Здесь он проводит часы в одиночестве, размышляя о своем выборе, и даже Финдуилас не решается нарушить его разговор с самим собой. Здесь он впервые решается взглянуть на свое отражение в стремительном беге воды Нарога: худое, благородное лицо, проросшее темной порослью, серые глаза — свидетели многих страданий, и отросшие до плеч волосы. Он напоминает внешностью мать, не отца. Что сказала бы сейчас Морвэн Эледвен? Живи — или умри, сражаясь?

— Вернулись ли к тебе силы, Мормегиль? — Синдар по имени Иланир нарушает его безмятежность. Турин отступает от кромки воды. — Хорошо. Тогда позволь поговорить с тобой о Финдуилас.

Турин жестом указывает, что согласен выслушать эльфа, но что разговор этот не слишком приятен ему.

— Не торопись осуждать, — мягко произносит Иланир, присев на огромный серый валун. — Я не пытаюсь навязать тебе принцессу в жены, более того, я строго советовал ей отказаться от своих чувств, но понял, что она связана ими с тобой так же, как ты — с проклятьем Моргота. Отдаваясь во власть ее искренней любви, ты получаешь спасение. Финдуилас — твое искупление, Мормегиль. И судя по тому, как часто ты сидишь здесь, у Нарога, ты и сам понимаешь это, только боишься признать. Страх твой понятен мне.

Турин смотрит на эльфа исподлобья. Всем эльдар кажется, что они понимают эдайн, но это совершенная неправда.

— Но разве я имею право протягивать принцессе свою грубую, грязную и грешную руку?

— Не ты решаешь, Мормегиль. Решает она — и выбор ее давно сделан. — Иланир изящно наклоняется и бросает камушек в мутную воду. — Твой же выбор лежит перед тобой: смиришься ли ты перед чувствами, примешь ли их и позволишь себе ответить взаимностью — или откажешься, повернешь назад и встретишься лицом к лицу со своим проклятием. Боюсь, тогда тебя настигнет нечто хуже смерти.

Турин тоже поднимает с земли плоский камень и кидает его в воду.

— Подвиги, Мормегиль, совершаются не только в сражениях. — Иланир накрывает лицо капюшоном плаща. — В мирной жизни храбрость нужна не меньше, чем в бою, а ежедневный труд не умаляет достоинств мужчины. Подумай об этом.

Поднявшись на невысокий холм, посередине которого растет старая раскидистая ива, Турин замечает Финдуилас между вздыбленных корней: она увлеченно плетет ивовую корзинку.

Турин впервые смотрит на нее так, как смотрят на смертную женщину, на существо из плоти и крови, на ту, которую можно обнять и приласкать. Женщину, нуждающуюся в заботе и защите.

— Финдуилас, — произносит Турин, и в глазах ее вспыхивает свет и затаенная стыдливость от звука собственноого имени, произнесенного вслух человеком. — Красивое имя.

Он опускается рядом с ней в углубление между корнями. Она излечила его, вернула к жизни, ничего не прося взамен.

— Ты ничем мне не обязан, Мормегиль, — произносит Финдуилас в ответ, прочитав его мысли, потому что он открыт перед ней. — Я не стану держать тебя, если ты захочешь уйти. Ты окреп и твоей жизни уже ничего не угрожает, ты готов сражаться снова. Несколько моих друзей здесь скоро отплывают на остров, я отправлюсь вместе с ними. Хоть я и не видела брата очень давно, но я знаю, что он ждет меня.

— Почему вы не называете меня настоящим именем, госпожа?

Финдуилас без смущения указывает на эфес Гуртанга.

— Пока твой меч висит в ножнах, я не стану называть тебя иначе. Безжалостный меч, и он не приносит ничего, кроме зла. Он — часть проклятия, Мормегиль. Я знаю, что ты носишь его в память о Белеге, но он не принадлежал ему, ровно как не принадлежит тебе, лишь подчиняется — до времени.

Турин всматривается в ее лицо. Потом, поддавшись порыву, касается пальцами ее щеки. Финдуилас вздрагивает от прикосновения, но не отводит взгляд. Да, она не дева-воительница, как госпожа Галадриэль или Арэдель, но в ней сокрыта внутренняя сила и несгибаемость перед любыми будущими трудностями.

— Я смертный, госпожа. И я — не Берен.

— Верно. — Финдуилас легко соглашается с ним, не отстраняясь, и позволяет ему коснуться шелковистого золота волос, сжать его в ладони. — Но я не ищу в тебе Берена, Мормегиль, я принимаю тебя со всеми твоими человеческими страстями, какими он не обладал. Когда Лютиэнь появилась в Нарготронде, я разговаривала с ней несколько раз, мне были любопытны ее чувства к эдайн. Никогда раньше эльф и человек не сочетались браком, хотя между ними и могло возникнуть сердечное влечение. И я поняла тогда, что Берен удивителен не тем, что счел себя достойным любви Лютиэнь, но тем, что действительно достоин ее.

Турин опускает руку и прикладывает ее к груди, там, где бьется сердце.

— Странное чувство я испытываю, госпожа. Одновременно радостное и щемящее, но неумолимо светлое. Не помню, чтобы мне когда-либо в жизни было так светло и спокойно, хотя небо закрыто облаками.

Финдуилас откладывает корзинку в сторону.

— Я ощущаю то же самое, когда нахожусь возле тебя.

Турин медлит с вопросом, потому что вопрос этот недостойный, слишком человеческий. Но ведь и сам он — человек, и впервые познает глупую ревность — к тому, кто уже ушел в чертоги Мандоса.

— Но разве не любили вы Гвиндора, госпожа? Несчастная участь его настигла.

Финдуилас задумчиво гладит травинки.

— Эдайн отчего-то считают, что эльф может влюбиться лишь однажды, но это неправда. Мы осторожны в своих чувствах и не торопимся отдавать свое сердце, но если отдаем, то можем и вернуть его себе. Финвэ взял вторую жену, Индис, и его случай не единственный. Моя любовь к Гвиндору угасла с тех пор, как он сам отрекся от нее, потому что не видел больше себя моим мужем. Я натыкалась на лед и раны, я пыталась прорваться сквозь них, но безуспешно. А после я познакомилась с тобой, Мормегиль, и за нашими разговорами почувствовала в тебе тот свет надежды, для нас обоих, о котором уже говорила. Так я полюбила вновь.

Турин с сомнением качает головой.

— Разве вы не должны отвернуться от меня после того, как я повел на гибель вашего отца? Я разрушил все, что было вам дорого.

— Мой отец — не дитя, Мормегиль. Он сам решил принять тебя в советники благодаря твоему уму и умению воевать, — мягко возражает Финдуилас. — Боюсь, что Нарготронд все равно бы не устоял перед силой Моргота. Рано или поздно ему суждено было пасть, и знаешь, я рада, что мой отец погиб как воин, с мечом в руке, а не был зарезан в своей комнате, в бессилии отступая к стене. Если тебе хочется услышать мое прощение, то я охотно, от души прощаю тебя.

Турин берет ее ладони и с интересом изучает. Глубоко внутри он уязвлен, что она видела его беспомощное тело и настояла на личном ухаживании за ним.

— Кажутся хрупкими. А ведь они лечили раненого, прикасались к нему, нечистому, и делали черную работу, заботясь о человеке. Разве теперь я не противен вам, госпожа?

Темно-голубые глаза ее наполняются нежностью.

— Теперь ты еще больше дорог мне, Мормегиль. Ты останешься со мной?

Турин смотрит вдаль, напрасно пытаясь разглядеть за серебристыми кронами ив оставленный и разрушенный Нарготронд.

— Я провожу вас до острова, госпожа.

9

Корабль ожидает их возле невысокой лесной пристани, где Нарог становится шире и полноводнее, стремясь слиться с Сирионом. Небольшой эльфийский парусник с реющим сине-серебристым гербом Гил-Галада выжидающе покачивается на волнах, приглашая эльдар подняться на борт.

Турин следует за Финдуилас, по привычке оглядываясь по сторонам и наблюдая за противоположным берегом. Но беспокоиться не о чем: Моргот и его приспешники боятся воды сильнее, чем всех войск эльдар.

— Помни о том, что я сказал тебе о проклятии и искуплении, Мормегиль. Не отринь свой единственный шанс на спасение, пока не стало поздно, — произносит Иланир на прощание. — В добрый путь, и да пребудет с вами обоими благословение Эру.

Турин и сам не особенно жалует воду, особенно ту, что способна превратиться в неукротимую стихию. Финдуилас же, напротив, увлечена рекой, ее мощью и оживленностью: она подолгу стоит на носу парусника, и волосы ее развеваются на ветру.

— Я будто вся пробуждаюсь, Мормегиль, — делится она своими чувствами, когда Турин накидывает ей на плечи теплый плащ. — Будто зима, боль и смерть уже позади, а нас ждет весна и счастье. Но сердце мое все еще неспокойно, не угадываю я, какой выбор ты сделаешь, хоть и знаю, что я для тебя уже не только лишь госпожа.

— Вы будете в безопасности, госпожа, — отвечает Турин неопределенно, чуть сжимая ее плечи. — Морготу никогда не добраться до острова.

— Он может пробраться куда угодно через наши сердца, — возражает Финдуилас и разворачивается в его руках. В глазах ее блестят слезы. — И извратить их, сделать черными и глухими. Он проникает туда через гордыню и высокомерие, через одиночество и страх. Так, как проникал внутрь тебя до излечения в Нан-Татрене.

Турин невольно привлекает ее к себе. Финдуилас доверчиво прижимается к его груди, прячет на ней лицо и замирает в его объятиях.

— Я смертный, госпожа. Что вы станете делать, когда я превращусь в сморщенного и обрюзгшего старика?

— Я буду петь твои песни, Мормегиль. Я буду петь о тебе, и слова мои разлетятся по всему Белерианду. — Она поднимает голову, и в синих глазах ее пляшут огоньки. — А может, я откажусь от бессмертия, как Лютиэнь, и уйду вместе с тобой.

— Куда?

— За круги мира, конечно.

— А что там, госпожа?

— Мы узнаем об этом вместе, — она тихо смеется, но тут же становится серьезной, — если ты останешься, Мормегиль.

Турин целует ее в высокий лоб, сдерживая свое желание поцеловать ее приоткрытые губы. Он снова носит доспех, но теперь он не защищает его от любви — напротив, он хранит любовь, которую Финдуилас разожгла внутри него. Человек слаб и жаден до заботы, как цветок в выжженной Морготом пустыне. Дашь ему надежду — и он ухватится за нее изо всех сил и забудет, что раньше выживал сам, ломая корнями угли.

— Взгляните, госпожа. — Турин размыкает объятия и указывает на окрашенный розовыми полосами горизонт. — Видите зеленоватые очертания холмов вон там, немного правее? То остров Балар, неприступный и свободный оплот эльдар и эдайн. Он не слишком большой, чтобы вместить всех беженцев Белерианда, но для вас место обязательно найдется.

10

Кирдан радушно принимает их в своем просторном доме-шатре, стоящем неподалеку от пристани.

— Приветствую тебя, владыка. — Турин прижимает ладонь к груди и учтиво кланяется. Кирдан — один из немногих эльдар, кого он действительно глубоко уважает. — Меня называют Мормегиль. Я привез тебе Финдуилас Фаэливрин, дочь короля Ородрета, погибшего при осаде Нарготронда.

— Мой дом открыт для всех, друг мой. — Лорд Кирдан широко и приветливо улыбается. Здесь, на острове, вдали от несчастья и боли, и эльфы, и люди ведут себя иначе: они открыты и жизнерадостны, во взглядах их нет таящейся тревоги и ожидания неминуемой гибели. Здесь все дышат полной грудью. — Добро пожаловать, Финдуилас, у нас ты найдешь приют и заботу. Твой брат сейчас занят в Гаванях, но скоро вернется в шатер. Он часто вспоминает о тебе с тоской и невероятно обрадуется встрече, потому что уже готовился оплакивать тебя.

Турин бесстрашно смотрит на Кирдана, отчего-то сжимая эфес Гуртанга.

— Могу я поговорить с вами с глазу на глаз, владыка?

Они выходят на террасу дома. Впереди простирается бесконечная морская гладь с разбросанными рыболовными суденышками, и солнце ласкает ее своими теплыми лучами. Внизу, на просторной пристани, эльфы и люди заняты установкой мощных матч на громадном паруснике, слаженная работа кипит и приносит пользу и удовольствие.

— Если я захочу остаться острове, — заговаривает Турин негромко, не глядя на Кирдана, — примете ли вы меня в свое общество? Вы ведь догадываетесь, кто я такой.

— Слухи доходят до нас не так уж и часто, Мормегиль, но я вижу, что душа твоя терзается.

— Моего отца зовут Хурин, и на мне лежит проклятье Моргота, — отрывисто произносит Турин, положив ладонь на белоснежные перила террасы. — Тот, кто становится мне близок, умирает. Я боюсь, что принесу проклятие сюда, боюсь, что причиню вред Финдуилас.

Кирдан долгое время не говорит ничего, поглаживая темную щетину. В водной глади играют дельфины.

— Я слышал о Хурине и считаю его достойным правителем и храбрым воином, и дать приют его сыну для меня честь. Но ты должен отречься от зла, Мормегиль, и избрать другое имя или назвать свое настоящее. В противном случае я не смогу принять тебя под свою защиту и убедить Гил-Галада в необходимости разрешить тебе жить с нами. Те, кто решает остаться на острове, обязан иметь лишь чистые помыслы.

Турин чувствует, как дрожит эфес злонравного меча.

— Я понимаю, о чем вы говорите, владыка. Но как я могу пригодиться вам? Я воин, сидеть у камина сложа руки я не умею. Моя натура требует деятельности.

Кирдан ободряюще похлопывает его по плечу.

— Поверь, Мормегиль, занятий для тебя найдется сполна. Мы и сами не терпим праздности, у каждого, живущего здесь, свои обязанности и свои задачи. Идем, я расскажу вам с Финдуилас, где найти укромный уголок себе по душе. Увы, некоторые из них освобождаются из-за непреодолимой грусти по покинутой земле. Идем, некрасиво заставлять принцессу ждать.

...Финдуилас сперва колеблется, но затем решительно выбирает небольшой дом недалеко от зеленой сосновой рощи: некогда здесь жили нолдор, но они уплыли в тщетных поисках Амана и не вернулись назад. Крыша опирается на изящные ажурные арки стен, окна высокие и решетчатые, различной формы, а внутри находятся несколько просторных и наполненных воздухом комнат.

— Тебе нравится, Мормегиль?

Турин сжимает губы. Сердце его впервые бьется так быстро, как будто он снова мальчишка, испуганный далеким воем волколаков. Оно сжимается и замирает перед судьбоносным выбором: поддаться гордыне или смириться. Стать тем, о ком слагают легенды, или мирно уйти, прожив достойную жизнь.

Финдуилас повторяет свой вопрос, но уже едва слышно. Его волнение передается ей, и она, побледнев, замирает, покорно ожидая его решения. Умолять она не станет, это не в ее характере, только стоически примет любой его выбор.

"Она одна теперь стоит между тобой и роком".

Уйти от нее без оглядки — уже невозможно. А если с горечью оглядываешься — зачем уходить?

— Идемте со мной, госпожа. — Турин наконец протягивает Финдуилас ладонь, и она преданно следует за ним. Они идут долго, пока в конце концов не взбираются на холм, на вершине которого не растут деревья.

Турин решительно вынимает Гуртанг из ножен. Меч звенит и поет, взывая к его внутренней жажде отомстить за отца. За Гвиндора. За короля Ородрета. За верного друга Белега.

— Ты больше не служишь мне! — восклицает он яростно и изо всех сил вонзает меч в самую вершину холма. — Ты больше не выпьешь ничьей крови. Прощай, Гуртанг. Прощай навеки.

Клинок исчезает в мягкой земле наполовину, темная гарда будто перечеркивает жизнь на две части.

Прошлое и настоящее.

Тьма и свет.

Ненависть и надежда.

— Финдуилас, любимая, — Турин поворачивается к девушке, ощущая разливающееся по телу умиротворение и тепло, — примешь ли ты меня в мужья под всевидящем оком Мандоса? Или обязан я сперва попросить у твоего брата разрешения?

— Турин, любимый мой, я охотно беру тебя в мужья, и ничье разрешение мне не требуется, — вторит ему Финдуилас нежно и твердо. — Есть только моя воля, никому ее не сломить. И ты возьми меня в жены, оберегай и защищай, и пусть Эру благословит наш брак.

Турин вносит ее в их новый дом на руках. Финдуилас плачет, обнимая его за шею, и все твердит, что она только однажды чувствовала себя настолько счастливой: когда отец, младший брат и мать проводили вместе вечера в пещерах Нарготронда.

Турин мягко опускает ее на мраморный пол с затейливыми узорами в виде дубовых и кленовых листьев. Финдуилас, смущаясь, расстегивает фибулу на его плаще, помогает снять эльфийский доспех и рубашку, неторопливо касается пальцами зарубцевавшихся ран, внимательно изучая их.

Турин чувствует, что его тело охватывает неизведанный огонь и что внутри растет желание познать Финдуилас как женщину, которое он уже некоторое время сдерживал и гнал из мыслей прочь. С чисто человеческим нетерпением он снимает с нее и плащ, и тунику, и ведет за собой к широкому и мягкому ложу.

Никогда прежде он не допускал и мысли, что однажды окажется во власти объятий эльфийской женщины, что он будет ласкать ее тело, гибкое и хрупкое, но в то же время такое крепкое, такое податливое. Ему кажется, будто он весь переполнен светом, и радостью, и благоговением, и когда эта переполненность выплескивается из него, изливаясь блаженным потоком, он вдруг ощущает себя пустым, чистым и спокойным.

Несколько раз той ночью Турин просыпается и, приподнявшись на локте, рассматривает отдыхающую в мире грез Финдуилас. Волосы ее струятся по обнаженным плечам, скрывают от глаз аккуратную маленькую грудь и живот.

Не госпожа, не принцесса. Его жена перед лицом Мандоса и Эру и всех Валар.

Турин раньше редко задумывался о смысле своей сложной жизни, она беспрерывно текла в сражениях и утратах, каждый рассвет и закат напоминали ему о реющем над головой проклятье. Он шел в сумраке, в туманном мороке, не оглядываясь, он инстинктивно вытаскивал меч, рубил врагов и никогда не думал о том, зачем на самом деле существует.

Смысл жизни оказался простым.

— Я люблю тебя, Финдуилас, и клянусь отдать за тебя жизнь.

Она просыпается от его слов и робко тянется за поцелуем.

— Позволишь ли ты прикоснуться к тебе вновь? — взволнованным шепотом спрашивает Турин, ощущая себя мальчишкой, который только узнал о существовании женщин. — Если я утомил тебя...

Финдуилас обнимает его и прижимается к нему всем телом.

— Эльдар не чужды людские наслаждения, — со смехом отвечает она, глядя на него лукаво. — А ты приносишь мне наслаждение, Турин.

Жизнь на острове, вдали от тьмы и сражений, сперва становится непростым испытанием для Турина. Он привык заниматься если не войной, то стратегией, проводить время на советах военачальников и размышлять над разным положением вражеских и союзнических сил. Под властью Кирдана и Гил-Галада же эльдар и эдайн занимаются самыми обыденными делами: строят корабли и дома, рыбачат, выращивают урожай, ткут, собирают жемчуг для торговли с гномами, приглядывают за скотом. Небольшой военный отряд состоит из числа тех, кому Гил-Галад и Кирдан доверяют своими жизнями, и Турин даже не решается предлагать себя в качестве воина.

Доспех его давно лежит без дела, и Финдуилас в конце концов уносит его в дальнюю кладовую, а новым мечом Турин так и не обзаводится, хотя знает, где находится островная оружейная. Лишь раз сомнения о правильности своего выбора охватывают его настолько сильно, что он тайком приходит к Гуртангу посреди дождливой июльской ночи и смотрит на него, не произнося ни слова. И меч глухо взывает: "Вытащи меня, Агарваэн Мормегиль, вернись в Дор-Ломин, надень отцовский шлем, и мы с тобой сокрушим дракона". Но Турин поворачивается к нему спиной и второй раз отрекается от него.

Ночная встреча с Гуртангом становится переломной для его сердца, и после он уже не возвращается к мысли о борьбе. Благодаря поддержке и истинно женскому терпению Финдуилас, спустя продолжительное время Турин примиряется с той работой, которую предлагает ему остров. Его отправляют рыбачить, доверив управлять узкой и неудобной лодкой. Ненавидя воду, Турин бормочет проклятия, неуклюже управляясь с сетью, и Финдуилас от души смеется, выслушивая вечерами его негодования. Сама она тоже не сидит сложа руки — помогает собирать и очищать жемчуг, ткать яркие полотна, из которых эльдар потом шьют удобную одежду.

— Линдор, к счастью, признал мою полную безнадежность в рыболовстве, так что утром он отвел меня к твоему брату, и тот выделил мне место в корабельной мастерской. Стану учиться плотничеству, думаю, это занятие мне подойдет. В детстве я вырезал фигурки из клена, когда совсем нечем было заняться, — с усмешкой замечает Турин, когда они с Финдуилас останавливаются на вершине холма во время вечерней прогулки, чтобы полюбоваться закатным солнцем.

— Я бы хотела на них взглянуть, — отвечает она с присущим ей любопытством. Ей хочется знать обо всем, что связано с ним, и это, разумеется, тешит его самолюбие. — Кого они напоминали? Оленей или медведей? Вепрей?

— Волков. Я боялся их и таким образом думал победить свой страх... Знаешь, сегодня ведь случился и неприятный разговор с твоим братом, лордом Гил-Галадом. Он пристально разглядывал меня с головы до ног, будто искал что-то, а потом, поморщившись, с недовольством велел держаться от него подальше, — горько и с некоторой обидой произносит Турин, подпинывая носком сапога камешек. — Не принял он наш брак и сожалеет о нем. Но недолго ему печалиться — человеческий век короток.

Финдуилас берет его за руку и переплетает их пальцы.

— Слышу в твоем голосе ноты прежнего Турина, каким я знала его в Нарготронде. Прошу, не таи обиду на моего брата, он плохо знает тебя настоящего, ведь ты не стараешься открыться ему, а если узнает, то полюбит, как и я. И потом, я ношу под сердцем дитя, эта новость объединит нас всех одной радостью.

Но вместо острой радости Турин на мгновение ощущает холодное прикосновение тьмы, уже полузабытое за год жизни под теплым южным солнцем.

— Что, если проклятье Моргота перейдет на нашего сына или дочь? Если погибнет наш ребенок, приняв на себя предназначенный мне удар?

Финдуилас торопливо утешает его, положив голову ему на плечо:

— Проклятье Моргота разрушено моей любовью к тебе и твоим смирением перед ней. Наше дитя не попадет под сумрак тени, обещаю тебе, а если и отправится на север, то зло не проникнет в его душу... Турин, любимый, скажи мне, ты ведь счастлив?

— Безумно, — отвечает он с дрожью в голосе и благоговейно целует ее в висок. — Ты рядом, и ты рассказала мне о том, о чем я не смел мечтать даже в самые безмятежные моменты. Я чувствую себя живым.

Закатные лучи искрятся на поверхности моря, как некогда искрились на водах Иврина. Золотые пряди Финдуилас подхватываются южным ветром и переплетаются с темными прядями Турина.

Высоко реют чайки, своими встревоженными криками нарушая тишину вечера.

Турин неохотно задерживает взгляд на вершине, в которую вонзил Гуртанг. Земля вокруг меча потемнела и иссохла, трава завяла и пожухла. Эльдар и эдайн, сторонясь этого места, называют его теперь Холмом Проклятого меча.

Прощальный луч закатного солнца скользит по черной гарде и растворяется в воздухе.

Турин обнимает Финдуилас за талию и прикрывает глаза, вдыхая соленый морской ветер.

Остров Балар погружается в ночные сумерки.