Визирь и его смерть (джен)

Когда разбойник вбежал в ворота, очутился в каморке и повалился на пол, кашляя и задыхаясь, буря уже бушевала вовсю. Ветер подхватывал охапки песка и швырял его в стены караван-сарая. Последние шаги до ворот разбойник делал на ощупь и теперь не мог поверить своему счастью. Он все кашлял и кашлял от песка, который скреб горло изнутри, будто шайтан раздирал его когтями. Наконец ему протянули бурдюк с водой, и чей-то голос сказал:

— Ну будет тебе. Выпей и садись к огню.

У костра сидело несколько человек. Были это купцы и один, видимо, знатный господин, судя по его шелковому кафтану с золотым тиразом, но сейчас разбойнику было не до их богатств. Он блуждал по пустыне уже второй день, вероломно ограбленный и брошенный людьми из своей же шайки. Здесь его никто не знал. Он устроился у самого края, там, где еще чувствовался холодный ветер и порой горсти песчинок проникали в укрытие, и мог просто наслаждаться теплом. Вот бы еще лепешку и кусок вяленого мяса…

— Как тоскливо воет ветер, — сказал толстый купец, который дал воды. — И холод такой, что голодный, пожалуй, долго не протянет. Почему бы нам не разделить эти лепешки, о почтенные, и не развлечь друг друга историями, чтобы скоротать эту ночь?

Он развернул платок, на котором лежали промасленные ячменные лепешки, и разбойник вновь возблагодарил судьбу. Воистину, ему сопутствовала удача! Может быть, сам Аллах уберег его для великих дел? Или тому, кто убивал и богохульствовал, благоволил только Иблис?

Разбойник не знал. До сих пор у него не было повода подумать об этом. Но сейчас ему чудилось, что после этой ночи что-то для него изменится навсегда.

— У меня скучная жизнь, — ответил тем временем второй купец. — Только караваны да цифры в книге, да тюки с овечьей шерстью. Боюсь, от моих историй вы уснете раньше, чем можно будет трогаться в путь.

Остальные согласно загудели, соглашаясь с его словами. И тогда первый купец сказал:

— А что же вы, достопочтенный господин? Может быть, ваша жизнь не так скучна и у вас найдется, чем поделиться с путниками, которые жаждут мудрости?

Знатный господин — а купец обращался именно к нему — немного помолчал. Затем он прокашлялся и протянул к костру руку, на которой блеснул золотой перстень. Вторую руку он упорно держал в рукаве под накидкой.

— Что ж. Жизнь моя тоже не богата на истории, достойные того, чтобы их поведать, но я жил в Багдаде и знал многих людей… Поэтому слушайте историю про визиря и его смерть.

* * *

Знаете ли вы аль-Карх, багдадский базар? Это особое место, и дело не только в том, что он огромен, как целый город, а на его улицах можно найти все что угодно. Вы, купцы, наверняка не раз его видели. Поэтому я не буду описывать, сколько народу собирается там в базарный день; какой густой дух шафрана и зиры, куркумы и корицы стоит над лавками специй; каким жаром веет в лицо, когда идешь по рядам в разгар летнего дня, и какое блаженство после этого испить розовой воды со льдом, привезенным с гор, а то и зайти в харчевню, где подают жирную баранину и еще горячие мягчайшие самбусаки. Не буду говорить, как ветер гонит по водам Тигра торговые лодки и рыбацкие суденышки и как влага подъедает медную утварь и ношеные кафтаны в рядах старьевщиков. Не буду рассказывать, о чем шепчутся сплетники, которые следят за каждым шагом великих визирей и каждым взмахом вуали за стенами гарема; что говорят ученые мужи, которые спорят в тени навесов о движении Солнца и звезд, и сколько прохожих останавливаются их послушать; какими стихами нищие выманивают монету и что выкрикивают зазывалы, когда пытаются продать свой товар.

Сюда, в этот суетливый город, где легко затеряться, потому что подчас и раб может оказаться образованнее хозяина, а простой купец — богаче эмира, и пришел визирь, надев засаленную рубаху погонщика ослов.

Он хотел продать свою смерть.

Нет, он был вовсе не стар, этот визирь. Но смерть ему досталась слишком назойливая. Она не желала тихо ждать, пока пробьет его час, и постоянно лезла на глаза. Да и не только.

Не проходило и месяца, чтобы визирю не приходилось раскрывать заговор, или обнаруживать в своем питье яд, или отбиваться от грабителей, которые подстерегали его по дороге в Круглый город. И тогда он поднимал голову и видел, как из-за угла приветливо подмигивает ему смерть и гостеприимно раскрывает объятия.

А бывало, что она заговаривала с ним. Никто больше ее не слышал, но визирю от этого было не легче. Он-то слышал все, и это было еще хуже, чем иметь злую сварливую жену! Жена поворчит и успокоится, особенно если задобрить ее отрезом льна или новым гребнем, а вот смерть… Она нашептывала советы, но спаси Аллах того, кто решился бы им следовать. Она приносила дворцовые сплетни и первой узнавала, кто из визирей впадет в немилость халифа и какие дела обрушат на их головы ярость Повелителя правоверных — но визирь даже не мог воспользоваться этими сплетнями, иначе его объявили бы шпионом, а то и что похуже. И бывало, что она подсказывала на ухо, когда он заседал в диване, и толкала костлявым локтем под ребра, если он не повторял за ней каждое слово…

А когда он в негодовании принимался ее отчитывать, она не отвечала и не оправдывалась. Она просто исчезала, и он успокаивался и ложился спать, а ночью просыпался оттого, что чувствовал, как на него кто-то смотрит. И видел, что смерть сидит со свечой у него в ногах и стережет его сон.

Чего она хотела? Он не знал. Чего она добивалась? Видимо, его безвременной кончины.

Итак, визирь пришел на базар.

Прежде он бывал здесь нечасто. Обычно покупки делали слуги или невольники, а сам он видел эти места лишь из-за занавесок паланкина. Вначале он совершенно растерялся, сбитый с толку криками, толкотней и мельтешением. Казалось, Вавилон ожил здесь, и было непонятно, в какую сторону идти и куда свернуть, чтобы найти того, кто был ему нужен. Еще и смерть, как нежная любовница, взяла его под руку и бормотала свои вопросы — ведь чего-чего она не умела, так это читать его мысли. Только чужие. Но из-за шума и гвалта визирь ее не слышал.

Он помнил слова одного вора, которого казнили за черную магию, но перед этим развязали ему язык в подвалах зиндана. Вор уверял, что есть люди, которые покупают и продают то, чего не измерить, и болтал, что сам не раз имел с ними дело. И одним из них, дескать, был старец по имени Абу, который держал лавку в самом конце ряда старьевщиков.

Визирь долго искал нужную лавку. Но он был человек упорный, иначе бы так высоко не поднялся; он нашел ее, когда солнце повернуло к закату. Не пришлось даже спрашивать дорогу. Он сразу понял, что пришел туда, куда нужно, стоило увидеть покосившуюся хижину, где дверью служил провал в стене, из провала тускло светил огонек, а перед входом вместо вывески или прилавка с товаром стоял таз с водой. И в этой воде отражалось небо, стены соседних киосков и хижин, а вот стена с провалом не отражалась совсем.

Он вошел без стука. Внутри хижины громоздились горы тряпья, проржавевшей и позеленевшей утвари, растрепанных книг и мешков неизвестно с чем. Старик сидел на полу, скрестив ноги, и читал книгу при свете тусклой масляной лампы. Он закрыл ее с неприятным влажным шлепком — как будто страницы были сделаны из человеческой кожи.

— Я вижу человека, который знает, чего хочет, — проскрипел он. — Не так ли, господин визирь нашего Повелителя?

— Я погонщик ослов, — сухо ответил визирь. — И пришел я лишь затем, чтобы продать эту слишком строптивую смерть. Не знаю, кому она принадлежала раньше, но после его кончины совсем распоясалась. Пусть остается у тебя, почтенный, я даже торговаться не стану, если, конечно, тебя это не обидит.

— Погонщик ослов? — рассмеялся старик. — Какая же нужда заставила такого образованного человека весь день слушать ослиный рев и стегать батогом спины? Не отвечай, ты нескладно врешь. Да и смерть у тебя непростая. Вон как глазами сверкает, красавица! Ну что ж, трудно будет найти покупателя на такой товар, но не будь я Абу аль-Хасан… Вот что, дам-ка я тебе за нее два дирхема и вот эту финиковую косточку.

Визирь безропотно принял предложенное. Косточку он собирался тут же выбросить в придорожную пыль, но старик остановил его:

— Это косточка от финика, который ты съешь, когда подавишься насмерть. Брось ее — и твоя красавица сразу к тебе вернется. Я бы на твоем месте берег ее как зеницу ока, вот что я скажу тебе, погонщик ослов!

Он снова рассмеялся, как будто заскрипела-затрещала, закрываясь, ветхая дверь. И визирь почувствовал, что больше никто не сжимает его локоть. Он огляделся. Лампа почти погасла и чадила, а смерть сидела на куче рваных корзин и улыбалась.

— Быть смертью человека, которому на роду написано погибнуть от косточки! — сказала она, но голос ее отчего-то был еле слышен и то исчезал, то появлялся. — Я хотела для тебя величия, неблагодарный! Сгинуть от руки отравителя! Впасть в величайшую немилость халифа и войти в историю! Разве не это достойно…

И голос пропал совсем, а визирь перешагнул через порог и вновь оказался на улице.

Лампы было больше не видно. Вода из таза исчезла, лишь зеленоватая кромка да ил на дне напоминали, что когда-то она здесь была.

Визирь отправился домой. Но когда он пришел, ему открыл дверь не слуга, а она — его верная смерть. И, не успел он опомниться, как она ловко протянула руку и выхватила у него из кармана финиковую косточку.

— Ах, если бы все было так просто, — сказала она, и глаза ее насмешливо поблескивали. — Смерть не продашь за пару дирхемов и даже за целый караван фиников. Оплата должна быть соразмерной. Ни за какие деньги не купишь вечную жизнь.

И она играючи растерла твердую косточку двумя пальцами, будто это был сухой лист.

Визирь был в ярости. Старик надул его! Он вернулся на базар, опять отыскал ряд старьевщиков и дошел до конца, но хижины с провалом вместо входа там не было. Теперь там стоял большой киоск, заправляла которым дородная женщина в небрежно накинутом на голову покрывале.

— Какой еще Абу? Что значит надул? Я торгую на этом месте уже десять лет! Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, пока я не позвала мухтасиба! — ответила она.

Визирь растерялся. Наверное, впервые в жизни что-то настолько выбивало его из седла. Может быть, он неправильно запомнил место? Или здесь был еще один ряд старьевщиков? Но он еще не выжил из ума, вон и красный полосатый навес, который он видел в прошлый раз, и сухое кривое дерево, на котором были развешаны ношеные шальвары…

Тут торговка посмотрела на него снова повнимательнее и со вздохом сказала:

— Вот что, дорогой мой. Не там ты ищешь и не в то время. Днем здесь честные люди тазами гремят да за медную монету торгуются, а Абу — он как тень от птицы, пролетел — и нет его… Возвращайся лучше, когда солнце скроется и муэдзин прокричит в последний раз. И молитву не забудь совершить. Поможет.

— Ночью? И что мне здесь искать?

— Само найдется, — загадочно бросила торговка, отвернулась и принялась перебирать свой товар. Говорить она больше не желала.

Пришлось визирю возвращаться ночью.

А ночью здесь было совсем не то, что днем. Он прошел через те же ворота, но на этом знакомое закончилось, и началось какое-то наваждение. Не иначе, не обошлось без джиннов.

Только джинн мог заставить ворота отбрасывать такую прихотливо изгибающуюся тень. Смотришь на нее — и она извивается, как змея, расползается тонкими черными языками в разные стороны, и все, чего она коснется, разом меняет свой облик. Вот один язык тени упал на скамью, где днем сидели стражники. И скамья пришла в движение, взметнулась ввысь, закрутилась вихрем — и через мгновение на ее месте стоял могучий каменный истукан. А с лица его недобрым огнем горели живые кошачьи глаза. Другой язык тени коснулся прилавка, первого в ряду торговцев коврами, темного и пустого — и прилавок сложился, как ширма, открывая нечто совсем иное… просторный магазин, в недрах которого тревожно дрожало и переливчато трепетало что-то неясное, эфемерное… словно зовущее на помощь…

Вот еще один язык тени скользнул к визирю и обвился вокруг его ног, и тень как будто дрогнула, сливаясь с ним… Визирь хотел оглянуться, увидеть, что стало с его тенью и чем это может грозить. И кто, кроме джинна, мог железной хваткой когтистых пальцев стиснуть плечо и прошелестеть на ухо:

— Не оглядывайся. Они только этого и ждут.

Он порывался все же оглянуться, увидеть, кто такие «они», если кругом было пусто, но голова и шея будто примерзли к телу и не хотели двигаться.

А затем, как по шайтанову повелению, возникли звуки — шум, гам, гул голосов, крики зазывал, чей-то смех, обрывки фраз, звон монет, шипение углей, на которые капает бараний жир… Словно кто-то отворил дверь.

Визирь сдвинулся с места и сначала медленно, а потом все больше торопясь, направился к ряду старьевщиков.

Он шел и слышал голоса, слышал, как торговались покупатели и как расхваливали товар продавцы вот совсем рядом, только руку протяни, но стоило посмотреть в ту сторону — и голоса исчезали. И люди здесь казались призраками в одинаковых плащах, развеваемых ветром, хотя воздух не двигался, и на улицах стоял мертвый штиль. Прилавки были закрыты ставнями или занавешены на ночь, но стоило бросить взгляд — и их облик съеживался, расползался, как истлевшая ветошь. И открывались все новые и новые магазины, освещаемые синеватыми лампами, в которых не горел огонь. Заправляли ими тени в черных плащах, и другие тени отчаянно торговались за флаконы с туманом внутри, за таблички на неизвестных языках, за стекла, сквозь которые сверкали нездешние цветные огни и поблескивали странные здания, сложенные целиком из зеркал, но голоса доносились будто не от них и не совпадали с их жестами. И тени теней жили своей жизнью, сплетаясь в плоском танце на земле. И все так же били фонтаны, и Тигр катил свои воды в каналах, но визирь посмотрел в фонтан — и заметил в нем отражение своего мертвого лица.

Он не видел смерть, но чувствовал ее присутствие за плечом. Здесь она молчала, но он, как любящий муж, уже знал, что она скажет и чем восхитится.

А потом визирь понял, что пришел не туда, куда направлялся. И сколько бы он ни делал шагов, вход в ряд старьевщиков не приближался. Вместо этого улица вывела его на просторную площадь с фонтаном в центре, накрытую огромным черным куполом и окруженную прилавками, которые ломились от товара. Он поднял голову и увидел, что прилавки продолжаются и вверх. Выше и выше, пока не растают во тьме купола. И между ними тянутся дороги, такие же, как та, на которой он стоял.

Медленно, уже не понимая, во сне он или наяву, подошел визирь к одному прилавку. Эхо каждого шороха множилось и возвращалось, сливаясь со звуком шагов.

Он протянул руку и коснулся товара. Здесь лежали бумаги, пергаменты и свитки. Пирамиды свитков, стопки бумаг, хищно шевелящие острыми углами, и пергаменты, которые жалобно блеяли, когда торговец задевал их плечом.

Визирь взял в руки один свиток, и тотчас базар вокруг него будто встряхнулся, и ночь потекла водой, обнажая еще одну изнанку.

Тени в черных плащах превратились в людей. Голоса встали на место и больше не доносились ниоткуда. Торговец спросил: «Интересуетесь ценой, почтенный?» — и слова совпадали с движением губ и больше не запаздывали. Из-под капюшонов вновь смотрели лица, а тени на полу уже не сплетались, а просто дрожали, как дрожали холодные голубоватые огоньки в лампах над прилавками.

Визирь развернул свиток и узнал свой собственный почерк.

И свой собственный указ, который он так и не издал в прошлом месяце. Не то время, народ мог не принять, а халифу сейчас совсем не нужны были бунты и роптания.

— Но… — начал он, однако торговец тут же выхватил свиток у него из рук.

— Не на что вам здесь смотреть, милостивый господин. Всего лишь то, что не сбылось. Бросовый товар, дрянь; годится только на сдачу, а вас-то, наверное, другая нужда сюда привела?

Визирь рассматривал соседние прилавки. Ключи, большие и малые, старые и новые, ржавые и покрытые инеем; карты неизвестных земель, пыль мелкая и крупная, темная и светлая, разложенная по ящичкам, как специи; перстни с пустыми оправами, стеклянные и каменные сосуды…

— Все дрянь, все то, чего не было и уже не будет никогда, не тратьте здесь время, милостивый господин; время нынче в цене, два торговца уже разорились, а к третьему очередь до небес! — Торговец задрал голову к куполу. — Если вам нужно что-то поважнее, идите наверх.

— А если мне нужно продать, а не купить?

— А как можно продать, не купив? Идите, идите, господин, вы ведь не зря сюда явились!

И визирь ступил на отвесную дорогу. Он думал, что будет чувствовать себя, как муха, ползущая по стене, но мир снова совершил оборот, и дорога стала прямой и удобной. А если посмотреть вверх, можно было увидеть площадь с фонтаном, поставленную, как монета, на ребро, и голова начинала кружиться оттого, что вода из фонтана не лилась вниз.

Не буду рассказывать, сколько еще небывальщины и колдовства повидал визирь, пока не нашел нужного человека; все это морок, нечистое дело, и честным людям об этом знать ни к чему. Ни к чему завтрашние новости по цене чистейшего серебра и безделье разного толка, подчас по цене золота, а подчас — пары медяков, и ни к чему знать, как прохвосты в своих крохотных лавчонках меняют сказанные слова на молчание, а верность — на лесть: невыгодный это обмен, и не все остаются довольны тем, что получили. Так или иначе, дорога вывела к богатому павильону, которым заправлял уже не старик вроде Абу, а молодой мужчина. Товар его был разложен на полках и развешан на стенах и представлял собой причудливое зрелище. Чего там только не было: тряпичные игрушки, глиняные горшки, медовые соты, зеркала и гребни, флаконы с благовониями… А может, и не благовония то были, но все чудеса уже стали для визиря одинаково серы. Он быстро рассказал, что искал.

— Продать смерть? — задумался торговец. — Даже и не знаю, господин хороший, что тебе за нее дать… Я, как видишь, скупщик бывалый, могу найти покупателя и на чуму, и на тюрьму, да вот только не так все просто будет со смертью, если она так строптива. Деньгами заплатить не могу — нет у меня сейчас ни про́клятых денег, ни кровавых, — а за другие она и в руки не пойдет, тебе ли не знать ее нрав. Могу дать взамен недуг, или немилость, или неволю, но только если они ей понравятся…

Еще сильнее рассердился визирь. Он был одним из первых мужей государства! Правой рукой Повелителя! Почему он никак не мог избавиться от какой-то дрянной смерти, которая все ждала. пока его то ли отравят, то ли убьют, а то ли пока он сам подавится финиковой косточкой? Да есть ли толк от его высокого поста, если ему приходится, как простому смертному, торговаться на базаре с каким-то нахалом, который предлагает недуг или неволю взамен? И на что ему тогда милость халифа, если в конце все равно она — эта назойливая опостылевшая смерть?

— Ничего полезнее взамен не найдется? — сказал визирь. — Ну что ж, я так и думал. Тогда давай немилость и забирай мою смерть с глаз долой!

— Ты точно решил? — ответил торговец. — Смерть твоя великая и блистательная, и немилость тебе тоже достанется великая, подумай, пока можешь, готов ли ты? Станешь немил даже родному отцу, от тебя отвернутся и друзья, и враги, и быть этому до конца веков. Не передумаешь? Тогда держи…

И на плечи визирю упало что-то незримое, но он почувствовал это всем существом. Невидимая тяжесть легла на душу, но он радовался — ведь ему удалось избавиться от смерти! Так ли важна цена?

Он вернулся домой, но уже к рассвету в дверь постучал гонец. Это был один из шпионов визиря, неприметные его глаза и уши в свите халифа. И он прибыл сообщить то, о чем визирь уже знал. Вот-вот по повелению халифа должна была явиться стража. Ведь визирь выбрал немилость, и она собиралась пасть на его голову…

Но он был готов и налегке покинул свой дом, взяв с собой золото и драгоценности да запас еды в дорогу.

А у городских ворот путь ему заступила старая знакомая. Но смотрела она теперь недобро.

— Ах, если бы все было так просто, — снова сказала смерть. — Ты еще не понял, неразумный? Никто от своей смерти не уйдет и не сбежит, и никому ее не передаст и не продаст.

Села на коня позади визиря, обхватила его костлявыми руками за пояс, да так и отбыли они из Багдада…

* * *

Знатный господин прервался и хлебнул воды. Неловко стянул завязки бурдюка одной рукой и пригладил свою черную бороду.

— Буря почти утихла, — сказал он. — Благодарю за приятную компанию, путники; теперь я вас покину. Надеюсь пройти еще несколько десятков миль, пока солнце не припекает.

И купцы тоже засуетились, начали вставать, отряхивать одежду от песчинок и готовиться в путь.

— Но погодите! — воскликнул разбойник. — А как же история? Визирь так и не смог избавиться от смерти? Получил и смерть, и немилость в придачу? Ну, это правильно, это по-честному! Никому от нее не уйти, будь ты хоть визирь, хоть сам Повелитель!

Знатный господин остановился, обернулся, и на губах его появилась усмешка.

— Ты так думаешь, добрый человек? Ну что ж, это хорошее утешение для слабых духом и разумом… Но тот, кто достаточно силен, всегда получает то, что хочет. Может быть, мы с вами еще встретимся, и я расскажу, что было дальше с визирем и как он смог столковаться со своей смертью. Ведь он получил от торговца немилость и стал не мил никому — даже ей, его верной спутнице…

Каморка постепенно опустела. Словно оцепенев, разбойник смотрел, как уходит знатный господин. Как он выводит своего коня, заботливо протирает ему ноздри и глаза, проверяя, не забился ли туда песок, — как затягивает подпругу, вскакивает в седло и правит…

Двумя руками, и ни одна из них не ранена, как показалось с вечера.

— Ну что же ты? — вдруг раздалось из-за спины. — Нашел кого слушать. Лжецы горазды рассказывать сказки, на это они мастера, но только следует ли им верить?

Разбойник оглянулся и увидел перед собой женщину в богатом наряде. Была она молода и черноволоса, длинные косы спускались на грудь, на голове красовался шелковый тюрбан, на ногах расшитые туфли, а накидку темно-лилового цвета густо покрывали узоры: солнце и звезды, луна и магические знаки… Разбойник и значения-то их не знал и еще долго бы мог любоваться девой, но на второй взгляд она оказалась пугающе худой, даже костлявой. И лицо бледное, как…

— Знаешь поговорку «врет, как визирь»? — деловито продолжила она. — Ну так вот, наврал он с три короба! Не бормотала я ему ничего на ухо, и не заставляла слушать свои советы — вот еще чушь! Но немилость он все же получил и стал мне не мил, здесь он не солгал. Вот и договорились мы, что он возьмет меня с собой, а я, если по дороге найду, с кем остаться, тут же от него и отстану. Ну а если нет — заберу его. Знал ведь, шайтан этакий, что не захочу! Великая вещь — немилость, в Самарканде на Ночном рынке, говорят, за нее можно выручить отличную цену!

— И ты выбрала меня? — очнулся наконец разбойник. — Но я-то никаких договоров ни с кем не заключал! И обменов не обстряпывал! Ты не моя смерть, уйди, ты меня тронуть не можешь!

— Могу, — пропела она. — В этом и прелесть, дорогой мой. Это купцы были честными, скучными людьми, тьфу на них! А ты разбойник, и у тебя на роду написано умереть не своей смертью. Я не твоя смерть; так что же мне помешает? Однако я не стану забирать тебя сейчас. О нет, я хочу славы и великих дел! Я смерть визиря, а не какого-то жалкого грабителя! Поэтому собирайся, не стой на месте, драгоценный мой, — я сделаю тебя великим, а твою кончину блистательной! Пойдем. До Дамаска всего три дня пути.

Она коснулась пальцев разбойника, и до самого плеча его пронзил леденящий холод. А смерть лишь улыбнулась и повела за собой.

Рука об руку.