Лето в Зеркальном, или Музыка нас связала (джен)

Автобус был почти полон. Ещё немного и начнёт качаться от заполняющей его неприлично весёлой ребятни. Миша с тоской посмотрел на него: чувство, что его сплавляют вот так, чтобы лишний раз не видеть, усилилось многократно. Не хотелось ему ни в какой лагерь. Вот совсем.

Он маленький, что ли? Вон в августе четырнадцать стукнет. Некоторых одноклассников уже в комсомол приняли. Но ему не светило. Да и не больно-то и хотелось. Из пионеров не выгнали — на том, спасибо, а то отец бы не только разорался, он бы... Додумывать было страшно. Такой-то позор.

И так-то не уставал подчеркивать, как Миша его разочаровывает. Неудивительно, что от него избавлялись. Почти три недели смены — хоть не будет глаза мозолить. Вот Лёшка — послушный сын, его нынче никуда силком не отправили. Будет в Ленинграде белые ночи встречать, с друзьями гулять, если удастся тихонько от мамы с папой улизнуть... А Мишку ссылают подальше и от ребят, и от музыки нормальной.

Какая в пионерском лагере может быть музыка? Совсем не та что надо.

— Мам, — он робко потянул за рукав стоявшую рядом мать, — можно я не поеду?

Татьяна Ивановна Горшенева с каким-то почти испугом посмотрела на сына:

— Мишутка, ну как же так? — спросила, головой покачав. Рядом стояла любовно упакованная мамой сумка, на которой лежала вынесенная почти контрабандой мимо отца гитара. — А папа что скажет? Да и не просто так же...

Она замялась, но продолжать было и не нужно. Мишке бы и одного слова хватило. Папа был фигурой значительной. Юрий Михайлович служил в органах, от сыновей требовал безукоризненной дисциплины и порядка.

Ему уж точно не понравится, что старший сын пытается избежать столь тяжело добытой путёвки в лагерь. Да и не абы какой, а аж целый «Зеркальный» достали! Многие мечтают и не попадают. Куда более послушные, умные и талантливые — так, кажется, отец недавно высказался, смерив его тяжёлым взглядом, чтобы и не думал рыпаться.

Так что точно возвращаться домой Мише раньше окончания смены нельзя. И так отец постоянно ворчал, что Мишка как волчонок: ни с кем не общается, друзей нормальных, считай, нет. Одноклассники Шурка Балунов и Сашка Щиголев не в счёт (да и не особо они вписываются в батин концепт нормального человека. Особенно Шурка!): они, хоть и дружат крепко, а всё же последний год будут вместе учиться. Потом надо куда-то дальше двигать — в школе-то его не больно ждут. В театральное бы... Только вот отец против.

«Кривляние на сцене тебя не прокормит!» — сказал, стукнув по столу кулаком, стоило Мишке лишь заикнуться о планах на жизнь.

С таким не поспоришь. Он, может, на истфак бы пошёл, да сил уже терпеть эту школу с её дурацкими правилами и отца с нравоучениями нет. В какое угодно училище пойдёт, лишь бы можно было быстрее вырваться и самому себя кормить, чтоб и не попрекал никто, и не ограничивал...

Да уж, одно лето осталось до того, как жизнь изменится. Его последняя смена в лагере. Можно и потерпеть. Есть в этом и хорошее. Папа не будет видеть его, а Миша — папу. Отдохнут оба. Жаль только друзей, да и в лагере тоже дисциплину будут наводить жёсткую, а поехать сосланным домой — позор и новый скандал... Придётся терпеть.

Мишка вздохнул, быстро обнял мать, не дав ей себя ещё и поцеловать — вечно Мусик на эмоциях, а он большой, и там из окна, между прочим, пацаны смотрят... Взял свою поклажу и полез в автобус, где, плюхнувшись обречённо на одно из пустующих сидений в конце и обняв гитару (плевать, сколько ехать — своё самое дорогое он из рук не выпустит! Своя ноша не тянет, ё-моё!), продолжил думать о своём.

Вся жизнь по указу! Учись, слушайся старших — они плохого не посоветуют (ага, а куда деваются все дураки в старости?), в лагерь вот езди каждое лето.

Спасибо, хоть не к бабушке — туда его тоже регулярно сплавляли. Там тоже шаг влево, шаг вправо... И сверстников почти нет. Скука смертная. Ещё и гитара ей его не нравилась. А мелким вообще у неё долго жил, пока родители с младшим братом в Ленинграде обустраивались.

Маме же тяжело было с двумя мелкими! Угу, а ему тоже тяжело... Мелкому и брошенному! Мишка, вообще-то, ё-моё, всё понимал, и маму любил. Просто... Обидно было, что от него избавлялись. Будто он всем мешает. Будто без него лучше.

Вот и сейчас новая смена ждёт его. Мишка снова вздохнул, глядя на пейзаж, проплывающий за окном. Соседка — он простоял долго с мамой, и все места с парнями заняли, на него демонстративно не обращала внимания. Ну, может, улыбка без передних зубов, напоминающая оскал, не понравилась, может, ещё как рожей не вышел... Хотя и стрижен был под горшок и одет с иголочки — иначе с его родителями и выйти из дома было нельзя.

А впрочем, плевать. Мчали они сейчас по выборгскому направлению, там в отличие от всех прошлых не очень удачных поездок ждал его новый лагерь — раньше-то всё в какие-то с военно-спортивным или патриотическим уклоном, для детей работников милиции и других силовых структур ездил.

Нынче же повезло, считай, мама постаралась, помня, как ему не по нутру все эти силовые лагеря. Не то чтобы Миша тюфяк какой — нет, ничего против спорта не имел. Просто с ребятами там ему не по пути было, совсем разные и цели в жизни, и взгляды.

Так что как-то взяла и, поднатужившись, раздобыла Мусик путёвку в знаменитый «Зеркальный». Хороший лагерь — любой школьник скажет в области и городе. У них там и свой лодочный клуб, и озеро под боком, и смены каждый раз разные. Ни хухры-мухры и не сплошные, ё-моё, полосы препятствий и тактические подготовки.

А тематические смены, во! В общем, в этот раз была музыкальная и морская сразу. А так как мама у него как раз в садике музыкальным воспитателем работает, то и ухватилась, видно.

Благо, что и дома постоянно музыка звучала. Так что даже отец, конечно, поворчал, но его, наверное, примирил несколько лодочный клуб. Ну и что лагерь престижный. Для талантливых. Да и, по его мнению, раз достали путёвку — надо ехать. Многие ж о таком мечтали.

А Мишка тосковал, сжимая гитару. Явно же музыкальная смена соберёт всяких завсегдатаев школ искусств и лауреатов песенных конкурсов. Приличные люди, ё-моё. Такие «Битлз», а тем более «Секс Пистолз» не слушают. Они Моцарта на скрипочке пиликают и Шопена на пианино бахают, если не Баха. Чужое играют, перепевают и мнят себя столпами музыки.

Противно, если честно. Сдался он им со своей гитарой. Впрочем, ё-моё, может, и не всё так плохо. Музыка, какой бы она ни была, всё же лучше армейского горна и нотаций отца.

В автобусе они недолго ехали, Мишка даже не успел присмотреться к своим новоявленным товарищам. Девчонки как девчонки, мальчишки как мальчишки, кто помладше, кто чуть постарше его. Скрипок, как он опасался, не виднелось. Может, дома оставили, может, в лагере выдают, а может, и не нужны они... Вот то, что барабаны в лагере есть — это он слышал, какой-то там смотр даже проходил. Но немного не Горшенёва это.

А так подростки как подростки. Внимание привлёк разве что один лопоухий парнишка, увлечённо что-то рисовавший на коленке. Да и то не рисунками — те не видать было, ушами. А что — примечательные, за версту видно. Их-то, в отличие от Горшенёвской недостачи зубов, так легко не спрячешь. Разве что в шапке, но было необычно жаркое для их местности лето. Так что как есть Чебурашка.

И вот пока Мишка пялился, парень голову-то и поднял. Мишка не нашёл ничего лучше, как улыбнуться во всю ширь, демонстрируя прореху в зубах и собственные, совершенно нормальные, между прочим, уши оттянуть. Зачем это сделал — и сам не понял. Глупо же. Озорство какое-то нехорошее проснулось, ё-моё.

Парень в ответ усмехнулся, да и застрочил быстро-быстро в тетрадочке своей. Ещё и поглядывать на него начал, будто что... Натуру для карикатуры присмотрел? Вообще, как взяли, смена же вроде не художественная. Хотя, может, этот лопоухий в какой другой самодеятельности отметился... На ложках там играл или ещё что. Рожа подходящая.

А уже под конец поездочки, когда толкались у выхода, прямо под нос Мишке легла уже знакомая тетрадка. Где во всю страницу портрет его скалился. Мишки в смысле. Да с таким шнобелем, что хоть стой, хоть падай. Обладай он в действительности таким, точно бы ходил и клевал, будто курочка какая, зёрнышки, чтоб этого юмориста недоделанного.

А этот Чебурашка лопоухий, увидев, что цель достигнута, засмеялся ехидно, да и, прихватив тетрадочку, выскочил шустро из автобуса. Заставив Мишу, подобно волку из «Ну, погоди» мысленно скрежетать: «Ну ладно, держись, ушастик, приедем — проверим на прочность твои уши!»

Только до лагеря, как выяснилось, они ещё не доехали. Выгрузили их на вокзале, где взамен городских провожатых учителей и встретили, судя по молодым одухотворённым лицам, вожатые, видимо. Сразу видно: образцовые комсомольцы!

Мишку от таких немного коробило. Правильные все такие, ходячий пример для подражания. Но теплилась в нём надежда, что эти двое, представившиеся Игорем и Ларисой, всё-таки не совсем уж очерствевшие сухари, работающие по методичке, иначе расстрел. Девчушка вот улыбалась мило, а у её напарника волосы были чуть длиннее приличного.

Надежда сохранялась всё то время, пока они грузились в вагон (другие вагоны были в полном восторге от соседства — одно хорошо, ехать недалеко!). Можно, наверное, шанс дать. Может, не будут сильно лезть и заставлять во всём участвовать.

Угу, держи карман шире.

— Ну что, все готовы хорошо отдохнуть? — Лариса сразу же, как они тронулись, толкнула речь. — По приезде в лагерь у вас будет время осмотреться и немного привыкнуть, но слишком долго не рекомендую: нам предстоит много дел. И много песен! Наш лагерь — одна большая поющая семья! Уверена, вы будете долго вспоминать и время, проведённое у нас, и людей, с которыми познакомитесь! А сейчас давайте вместе и начнём! Споём — с песней и дорога легче! — бодро, как на партсобрании, отрапортовала и обвела их горящим взглядом.

Приплыли, обречённо решил Мишка. Сейчас будут петь какую-нибудь глупую детскую песенку, и так всю смену отбарабанить придётся. Хотя, если бы отбарабанить... Петь придётся! Свою гитару на всякий случай подальше заныкал — не ровен час подыграть заставят, а Мишка участвовать в этом больше необходимого не хотел никак.

Впрочем, Лариса не заметила или сделала вид, улыбнулась глядевшему на неё волчонком Мише и затянула старенькую и хорошо известную всем:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы — пионеры, дети рабочих!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: «Всегда будь готов!⁽¹⁾»

К ней присоединился напарник и ещё пара ребят, из разных концов вагона. Лариса прошлась с этим куплетом по всем отсекам их плацкартного вагончика, вовлекая постепенно почти всех присутствующих. Миша старательно пооткрывал рот — за шумом бьющихся о рельсы колёс попробуй разбери... Поэтому вскоре на время вожатые отстали, велев отдыхать.

Мишка же решил осмотреться. Поезда он всё-таки любил. Можно было представить, что уносит он тебя далеко-далеко. Подальше от нравоучений и откровенной муштры отца, навстречу свободе и тому, чему нисколько не мешала ни верхняя полка, ни боковушка... Этакое предчувствие, что они с дорогой созданы друг для друга. Что принесёт она что-то интересное.

Лопоухий, кстати, рядом расположился. Верхняя полка напротив, угу. И всё рисует на ней — забрался повыше, чтоб никто не доставал, видать, и там занимается своими чёрными делами. Вон все руки аж замараны то ли в пасте, то ли в карандаше.

Ага, спокойный такой развалился. Снова рисует. Художник. От слова худо, во! Мишка улыбнулся сам своей шутке, и, спрыгнув со своей полки, переместился по вагону в конец, где было намного интереснее.

Там избавившийся от напарницы (на самом деле она пошла девчонок проверить) Игорь рассказывал про создание станции рядом с лагерем. Оказалось, её построили сами лагерники. Пионеры и комсомольцы. И добираться сразу стало легче до лагеря, а то от Ленинграда по колдобинам в автобусах тряслись много часов, дороги-то оставляли желать лучшего. Особенно в те времена, когда лагерь только создали.

Мишка аж загорелся: вот это он понимает, объединяющая сила! Всей компанией навалились, да и сделали. Жаль, что подобного чего-то в их смену не устроят. Труд облагораживает человека, но времена-то изменились, как иногда с недовольством признавал отец. Сейчас на стройки больше комсомольцев привлекали, нежели пионеров... То есть постарше ребят.

А их музыкальная смена обещала стать тягомотиной. Хотя через час «хор» под предводительством Ларисы, больше состоявший из послушных девчат, исполнив обязательную программу, перешёл на более современные и популярные ритмы. И то хлеб. Хотя до того, что волновало Мишкино сердце, далеко.

Но на «Бременских музыкантах» он всё же подпевал по-настоящему. Мало только таких песен было. Мало. Но сбежать из поезда не хотелось. Может, дорога так гипнотически действовала.

А по прибытии им и правда устроили экскурсию. Жилые корпуса — для каждого отряда свой, пропахшая действительно аппетитными запахами столовая, «Дом Моряка» — крепкое здание на берегу с лодками, вёслами и прочими принадлежностями...

Да, здесь определённо было на что посмотреть. Даже школа была — «Школа Радости», как все её называли. Предназначения её Мишка не понял, но и особо не вслушивался: он, что, приехал, чтоб в школу ходить? Летом?! Да не пойти б им... В эту самую школу самим, ё-моё!

Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал товарищ Ленин, Мише не хотелось. Вот за историю с кем-то перетереть — пожалуйста, да только не с кем. Здесь знали Шопена, но не знали Столыпина, про Махно и спрашивать без толку. Обидно.

Впрочем, впечатления всё же были скорее положительными, ну или это просто Горшенёв просто слишком устал от дороги, чтобы и дальше на всё ворчать. На возмущение, ё-моё, тоже силы нужны.

Познакомили сразу же и с традициями: утреннее поднятие знамени, обязательный вечерний костёр. Ну, ладно, это, пожалуй, даже интересно. Не знамя, а костёр, конечно же. Может, придёт на их улицу праздник, и перед костром что-нибудь интересное расскажут, страшилку какую или легенду...

Их в первый же день и отвели, накормив, поздно вечером на костёр. И не к символичному костру — в здании на отрядном месте, а к настоящему, ё-моё! А ведь была пара лагерей, где не жгли по соображениям безопасности. Костёр — одно название. Тут, к счастью, не так. И звёзды виднелись над головами яркие, и ветер трепал волосы, стриженные под горшок, короткие, ласково, и травой, и лесом пахло по-настоящему...

Так что и усталость чуть притупилась, когда привели к кострищу — поляне большой поодаль от построек и деревьев.

Вокруг брёвна да скамейки, садись, куда захочешь. Все, конечно же, хотели на брёвна. Не старики же, на лавочках восседать. Да и брёвна такие, гладкие, жопами отполированные, широченные...

А Мишка, как обычно, замечтался — случалось с ним такое, да и проворонил место козырное. Сидеть бы ему на скамейке с девчонками и ботанами, да только ушастый этот, пролезший и воссевший на бревно, неожиданно призывно махнул рукой: ступай, мол, сюда. Ну Мишка и сел. А что, отказываться, что ли?

Тем более что отряды распределили ещё до костра. И Мишка попал с этим чебурахнутым. И не знал, как к этому относиться. С одной стороны — достать и ухи накрутить легко (хотя кто кому, не дрищ вроде!), а с другой — ну они ж теперь вроде как в одной лодке. Что уж теперь его, бить, что ли?

В общем, Мишка решил, что посмотрит. Если Ушан задираться не будет, рисовать карикатуры с Мишкиной физией прекратит, то и ну его. В конце концов, это на одну лишь смену. А потом... Ленинград большой. Разойдутся, как корабли Северного Флота. Легко.

Чебурашка этот, кстати, Андрюхой отрекомендовался. Этакий весельчак, что даже понравилось, шутки действительно смешные были. Но чтоб Мишка в этом признался! Да ни за что! Тем более что Андрей этот возьми и спроси не в тему про улыбку Михину фирменную:

— А чё это ты с зубами делал? Об гранит науки обломал? — и заржал, гад лопоухий.

Мишка хотел было пошутить в ответ про вампирство и что ему, вообще-то, уже сто лет в обед, но зачем-то сказал правду:

— На турнике на спор. Хотел подольше продержаться.

— Ну ты жук! — присвистнул Андрюха, кажется, изумившись такой незамутнённости. Дальше тему он не развивал, а потому до драки всё же не дошло...

Миша запоздало подумал, что надо было про хоккей солгать, а потом одёрнул себя. Да кто такой этот Андрюха Князев, чтоб перед ним выделываться? Из козырного только фамилия да стиль рисовки, пожалуй. Вот и расслабился...

Тем более что песни у костра они хорошо погорланили.

Особенно Мишке, хоть он фиг в этом кому признается, про Ассоль затягивать понравилось:

У синего моря, где бушуют бураны,

Жила там девчонка с именем странным.

И часто бывала она на просторе,

В мечтах уплывала за синее море⁽²⁾.

Мишка неожиданно удовольствие получил, хотя раньше не испытывал никакого восторга от «хождения строем», как некоторые особо одухотворённые и одарённые личности в школе.

А здесь то ли воздух свежий в головушку ударил (ага, и комары целебные, дурь выпили ещё, ё-моё, скажи!) и новая обстановка сыграла, то ли всё же репертуар — никаких тебе особо пронафталиненных стариковских песен и пионерских гимнов — подействовал, но пел Мишка реально с удовольствием.

Даже ритм отбивал руками и ногами и решил, что на следующий костёр всё же принесёт гитару свою. Пусть Князев этот от удивления с бревна слетит, тоже, ё-моё, Петров-Водкин нашёлся!

А Мишку ж сегодня аж вожатые похвалили, особенно Лариса восхищалась. Всё говорила, что Мишке с его голосом надо в хоре петь. У него прям Магомаевский голос. Ну вот зачем сказанула, а? Ребята вокруг зафыркали, девчонки засмеялись, Андрюха тоже открыто засмеялся.

У Горшенева уши горели, но... Приятно было. Куда уж деваться. Доброе слово и кошке приятно. А он всяко крупнее кошки. И редко похвалу слышал... Кроме как от Мусика, во всяком случае.

Что до Князева... То Андрюха, нет, Андрей — не заслуживает этот Ушан чудной, чтоб его как товарища называли. Пусть официально будет, как мать с отцом назвали. Ну так вот, Андрей в тот день к нему и не лез, кстати, до самого отбоя. Тут, кстати, тоже повезло — счастье в кавычках лопоухое в один с ним кубрик распределили. Но не лез, только бровь на гитару его, любовно под кровать запрятанную, выгнул, и глаза зажглись. Неужто тоже играть умеет? А впрочем, Мишке всё равно. Вряд ли хорошо играет — в лучшем случае баре одно зажать сумеет, видно ж, что руки под карандаш заточены. Кесарю кесарево, так и тут, ё-моё... А вот на следующее утро...

Мишка терпеть не мог рано вставать. А в этом лагере пусть и имелась какая-никакая, а самоорганизация и относительная свобода, как вчера объясняли, да вот вставать всё равно надо было по режиму. На зарядку!

Мишка и встал... Последним самым. Его новые товарищи по комнате (и тут этот Чебурашка Княжеский его обскакал!) вскочили как миленькие, а его долго растолкать не могли. Толкали всем отрядом. Ну почти. За исключением девчонок.

— Ну ты чисто медведь, Миха, — ржал Андрей, — берлоги не хватает!

Мишка в него подушкой запустил, хотелось смех этот прекратить. Потому что и самому ржать была охота. Уж больно заразительно Андрей смеялся. Ну каков гад, а? Подушка пролетела впустую и шлёпнулась в угол комнаты — ещё и вёрткий гад!

И не успокаивался этот Андрей. Всё наячивался. Покой только снился. Ну никак не желал он понимать, что Миша вовсе не хочет, чтоб его со скандалом домой отправили. Может, самому Князеву и всё равно... Мало ль, бывают на свете родители, способные понять и простить, но не у Миши. И уж точно не его папа.

Что сделал этот Князев? Да ничего особенного, так... После того как знамя подняли, зарядку сделали, позавтракали, передал, пока к «Дому Моряка» строем, песни горланя про тринадцатый отряд, шли, очередные художества — снова Мишка, на этот раз шерстью обросший, одно лицо лишь с носом и виднеется, и спящий в берлоге. А над всем этим охотник с лицом Андрея стоит. На берлоге в разрезе стоит. И ружьё целит на Мишку! Гад! С юмором и смачным пониманием драмы. И талантом. Весьма узнаваемо ж рисует!

Так он этим всем бесил: и почеркушками, и смехом, и тем, как радостно песни подхватывал, что аж аппетит портился. Врезать бы, да как будто и не за что особо... Маршрут чемодан — вокзал — на фиг опробовать не хотелось, ё-моё! Особенно из-за каких-то Ушанов, отчего-то решивших, что Муз должен быть беззубым и бешеным.

Благо потом отвлёкся на занятия морские. А там интересно было! Столько всего нового узнал! Сперва у них эстафета была по надеванию спасжилетов, потом учились вязать морские узлы, всякие там швартовы отдавали, узнали про киль и тому подобное, запаслись словечками разными.

Это ж мореходное дело! Это не хухры-мухры. Этим и сам царь Пётр не брезговал, ё-моё.

В лодки тоже правильно учились садиться да грести — тоже наука. Да всё это под песню. И опять не старьё заунывное какое! А «Машина времени» с их:

Напрасно нас бури пугали.

Вам скажет любой моряк,

Что бури бояться вам стоит едва ли,

В сущности, буря — пустяк.

В бури лишь крепче руки,

И парус поможет, и киль.

Гораздо трудней не свихнуться со скуки

И выдержать полный штиль⁽³⁾.

Такую музыку Мишка уважал! Это вам не хухры-мухры, это музыка! Тема! Отец дома не разрешал, а тут, пожалуйста, пели.

Так вот и понеслось житьё-бытьё в лагере у Мишки. И очень даже неплохо. Даже на гитаре уже что-то импровизировал и выдавал под аплодисменты на костре. Вписался, в общем-то. Почти впервые в жизни.

Если бы не этот... Андрей! Потому что бесил. И одновременно же, вот гадство, с Князевым хотелось общаться, тип-то интересный, да и на гитару в его руках глядел завороженно, что подкупало... Но как только начинались все его шутки, так вообще, хоть стой, хоть падай. Рисунки — класс, но немного обидно ж! Мишка же не баба какая, греческая, чтоб Музой быть, а? Вот и цапались постоянно. Ну чисто кошка с собакой. Или Медведь с волколаком. Почему-то в башке Миши охотник тот с ружьём, тоже не простым человеком был, а со своей, непременно тёмной тайной. Человек-загадка, одним словом.

А с остальными парнями даже подружился — тоже неожиданно. По крайней мере, они и на соседний корпус налёт устроили — зубным порошком, разведённым, всех вымазали, и сами разок отбились успешно от подобного же бесчинства.

Это Мишка же придумал военную хитрость — подежурить пару ночей посменно. Вот в первую ночь сам и дежурил, так уж жребий пал, что с Андреем вместе. Возбухать против плана Ушан не стал, и на том спасибо. Никому не хотелось, чтоб их девчонки позорно умазали, ха!

Так что сидели как миленькие, в одеяла закутавшись — с озера по ночам прохладой тянуло, друг другу страшилки рассказывали. Да не те детские, которыми их пугали вожатые.

Ну, пугали — слишком сильное слово. Рассказывали про каких-то там гномиков, которые в траве сидят да нарушителей по ночам высматривают. С малышнёй это, должно быть, работало. А они старшаки уже! Их ни ежами саблезубыми, ни гномами, ни орками не запугаешь!

Вид, конечно, делали, что страшно больно, всё ж весело это, визг девчачий слушать, но сами покруче рассказать могли. Вот как у костра трещали — иногда не только пели, но и страшилки всякие пересказывали. Про гроб на колёсиках да руку зелёную. А то и вовсе что пострашнее да пооригинальнее.

А Андрей таких знал, наверное, тысячу, как выяснилось! Шахерезада Купчинская, как ни смешно, а так и есть. Его и в «Зеркальный»-то, оказывается, за выразительное чтение стишка пригласили... Так что почти всё совпадало!

Это уж потом Мишка допёр, что Ушан их горазд на выдумку, половину точно сочинил моментально. И чтобы не отставать, сам тоже принялся городить всякое страшное. Они там такие представления устраивали у костра, залюбуешься. Будто актёры погорелого театра собрались и теперь отчаянно переигрывали, перетягивая одеяло на себя.

Ну а в ту ночь, когда караулили, рассказывали всякое, что только в голову шло, чтоб не заснуть. Больше Мишку, конечно, в сон клонило — прозвище «медведь» так и закрепилось стараниями Андрея. «Ушан» вот в народ не ушло. Странно. Хотя... Не такие уж уши и большие. У кое-кого в отряде и побольше были. А вот ворчливый Мишка только один, любящий поспать подольше.

— И вот понимаешь, Миха, — вещал таинственно Андрей, — там, на самой окраине «Зеркального», как мне рассказала повариха, тётя Тома, когда я ей убирать кастрюли помогал, сторожка есть. Точнее, дом. Старый-старый...

Он прервался и таинственно посмотрел за окно в темень.

— И что? — шёпотом спросил Мишка. Хоть и понимал, что гонит, но заёрзал

А вдруг не гонит? Повариха с таким именем и правда имелась, да и Князев вокруг вился, помогал в обмен на добавку. Даром только, что всё равно такой тощий был, что сильный ветер точно унесёт!

— И там раньше жил один большой чудак... Вот прям совсем-совсем чудной мужик. Звали все его дядя Петя. Возраста он был непонятного, как и профессии. Просто жил себе и жил. Никому зла не делал. Порой и здесь бродил, по территории, бывало, да, — продолжил Андрей. — Все так привыкли к нему, что уж и внимания не обращали. А тут вдруг раз — и нет его.

Князев снова многозначительно помолчал, драматург хренов, а потом продолжил:

— Так что общим решением отправили двух пионеров, проверить, не случилось ли чего. Они, разумеется, пришли, вошли в незапертую дверь и встретили там не кого-то, а всего белого, точно мел, и жутко окровавленного дядю Петю, который просил у них еды! А может, и вовсе пионеров сожрать решил... И это они для него еда были! — последние слова Андрей неожиданно проревел, да так громко, что Мишка от неожиданности с подоконника и шмякнулся!

— Ах ты...

Но тут послышался шум со стороны, и Андрей, котом спрыгнув с подоконника, схватил за руку Мишку, и они, подхватив одеяла, умчались в комнату — мало ли, провалят ещё миссию.

Не уберегут товарищей от вероломного нападения девчат!

Эх, вот если бы не последняя эта страшилка, стал бы для Мишки тогда Андрей Андрюхой. А так — нет, ну надо же было всё так испортить. Дурь какую-то придумал, да ещё и чуть заикой не оставил. Было б тогда у Мусика два сына с заиканием... То-то отец обрадовался бы, ё-моё.

Впрочем, судьба оказалась на редкость упрямой дамой. Потому Горшенёв почти и не удивился, когда на прогулке по озеру оказались они в одной лодке, будто между ними какая-то тонкая прочная нить натянута струной была и далеко разбежаться ну никак не получалось! Всю смену — где Горшенев, там и Князев, и наоборот.

А вот тогда, на водной прогулке, где они послушно гребли, Андрей вдруг отвлёкся и с заговорщицким видом показал Мишке в отдалении на берегу старый дом с заколоченными окнами. Хорошо хоть остальным парным не наболтал, что подловил и испугал-таки Мишку. А то весь отряд бы ржал! Повёлся как девчонка!

Эх, ну вот такой Князев за какие-то грехи Мишке на голову упал. Скучать не давал, вот уж точно.

Невыносимый. И ведь и в кубрике с ним, и в регате чёртовой, и даже на кострище почему-то всегда так получалось, и в дозоре ночном!

И в заключение ко всему выбрали их двоих, чтобы песню отряду на смотр лагерный написать! Ага, мол, они хорошо в команде работают и сочиняют прекрасно. Не иначе как эта театральщина у костра сыграла свою роль. Прав был в чём-то папа: не доведёт до добра всё это!

Теперь вон приходилось думать, как же всё-таки не посрамить честь тринадцатого отряда... Ребята же не виноваты остальные!

И писать вместе пришлось. Нельзя же отряд подвести! Все песню на последний костёр смены напишут, а они что, левые? Нет, не пойдёт так! Причём в этом были абсолютно с Князевым солидарны. Да и тот всегда гитару Михину слушал, уши развесив... Может, и впрямь не зря, а? Ну, приложить чужую фантазию неуёмную и свою музыку, да и выйдет что путное... Ну или хотя б такое, что будут в легендах лагеря из уст в уста передавать. Про то, как однажды пионеры спели такую страшную историю, что девочки до самого отбытия домой не спали. И не только девочки!

Так-то добровольно-принудительно они с Андреем и стали вместе творить. Ну, текст в основном Андрей и творил: у него как-то легче слова связывались друг с другом, а Миха иногда кой-что подсказывал, прям будто мысли читал, да! И на гитаре подобрал аккорды — хоть простенькое, но своё, ё-моё! Какой текст без музыки?! Не а капелла же им петь! Тем более что весь лагерь знал, как Миха гитару любит...

Даже Князеву всё же в приступе непонятно чего, нос в текст — хороший, ё-моё, текст — сунув в очередной раз, всучил в руки гитару и велел попробовать так и эдак. Раскусил его Мишка. Хотелось тому поиграть, а не умел. Вот несколько баре ему Горшенёв и показал, не переломился. Жалко, что ли? Одно дело делают... В две гитары оно сподручнее отряд представлять. Тем более что Лариса им вторую добыла

В общем, сотворили и не умучились. И не подрались даже ни разу. Как, впрочем, и за всю смену, что неожиданно отметил про себя уже сонно пиликавший глазами у костра Мишка. А до того на костре прощальном, который как-то уж слишком быстро случился, их песня была самая лучшая, подпевал, вообще-то, весь отряд, но один куплет Мишка один хотел пропеть, а потом передумал, толкнул в бок Андрея и взглядом попросил помочь. Так и спели вместе, как и сочиняли:

Мне снова приснился наш лагерь,

Над озером стыла вода.

Какие-то добрые маги

Меня возвратили сюда.

Я вспомнил тот вечер прощальный,

И песни в кругу у костра.

«Зеркальный», «Зеркальный», «Зеркальный»,

С тобой нам прощаться пора⁽⁴⁾.

И правда, под конец Мишка расчувствовался. Пожалуй, впервые домой возвращаться не хотелось... Было... Хорошо. Поэтому и не стал скидывать загребущую княжескую руку со своего плеча, а ближе придвинулся. Чувствуя, как дым постепенно стелет глаза слезами... Хорошо.

* * *

Уже в электричке, пока мчались в Ленинград, Андрюха (всё-таки Андрюха!) передал Мишке кусок бумажки с адресом (точно Купчино — не ошибся Миха тогда! Можно и в милицию идти работать... Служебно-разыскной собакой! Вон нюх какой!) и рисунком смешным, на сей раз нисколько не обидным:

— Давай, не теряйся! Может, ещё чего намутим с тобой!

Мишка ухмыльнулся рисунку, да быстро взял себя в руки. Это ещё что такое? Любуется своим портретом, будто девчонка какая, ё-моё! Поэтому быстро, но бережно спрятал в карман рисунок и адресок: таких, как Андрюха, терять нельзя. Кадр. И хорошо, что живут не на разных краях необъятной Родины... А значит, снова струна судьбы натянется между ними. Только ей ведь можно и помочь, верно? Например, не упрямиться, а съездить потом на адрес... Доучить кое-кого на гитаре играть. Получить очередной забавный портрет своей фактурной рожи... Да, так и надо сделать! Было у него, если можно так выразиться, стойкое чувство, что они ещё точно что-то натворят вместе!

Миша перед тем, как отец сурово пригласил его в машину, вдохнул полной грудью. Чувство, что он застыл на пороге чего-то значимого и великого, теперь не оставляло. И если эту страницу нужно открыть именно с Андрюхой, то так тому и быть.

1) «Взвейтесь кострами, синие ночи», автор музыки Сергей Фёдорович Кайдан-Дёшкин, автор слов Александр Алексеевич Жаров.

Вернуться к тексту

2) «Алые паруса», бардовская романтика, часто исполнялась в лагерях

Вернуться к тексту

3) Машина времени «За тех, кто в море»

Вернуться к тексту

4) фирменная прощальная песня лагеря «Зеркальный»

Вернуться к тексту