Катится, вертится шар заводной! (джен)

* * *

Далеко-далеко, где-то на заимке Вселенной, на опушке лесной, окруженной частоколом с черепами горящими, стоит себе, кряхтит, избушка. Да не простая, а на ножках курьих.

Кряхтит, бедная, громко кряхтит. Старые ножки стали, болят на погоду. Да и владелице сего примечательного жилища лет, а вернее сказать, веков много. Тоже кряхтит, скрипит помаленьку.

Вместе с дедом своим — к старости сошлись наконец. Хоть откормила Древнего. А то всё кожа да кости, аж черепушка просвечивала. Теперь ежели даже и забредет кто, не сразу признает в румяном деде Кощея.

Ну так и приохотился он у ней по сто блюд требовать. Разбаловала! Конечно, ему то расстегаи, то пироги насыпные, то заливное сготовить умудрялась. Раньше, да. Силы-то не как у столетней нынче. Все стареют, даже нечисть. А этот проглот все не унимается:

— Сготовь мне, бабулечка-красотулечка, Яга моя, распрекрасная, давно уж столовать пора.

— Нечего нынче готовить, — бабка повела в сторону прожорливого, но обленивившегося вкрай мужичины глазами хмуро. — Когда последнюю дичь эти стены видели? Уговор каков был? Кров да пища с меня, а запасы с тебя! И где? Что проку с твоего злата-серебра? Лес кругом, купить не у кого, отобрать тоже! Все нас боятся и стороной обходят!

Крякнул Кощей, а ответить нечего. Собрался он, да и пошёл в лес на промысел. Зверюшки поглупее все ещё попадались. Стало быть, вот и будет добыча.

А бабка и овиноватилась вся: попрекнула старого куском хлеба. Надо сготовить что... А ещё лучше — помощника себе вылепить, заклинание шепнув, чтоб всегда и приготовить мог, и запасы пополнить. Зубастенького, чтоб прок был. Мастака не только пожрать, но и поработать, чтоб звери лесные обманывались и опасности не чуяли... Чтоб удал был и предан!

Вот бабка и пошла по сусекам мести, муку отыскивая. Не всё кончилось, на чёрный день хранилась мука-то. Да не простая, а с погоста принесенная! Костная, дюже целебная и пользительная для организма нечисти. Вот и пригодилась. Голова-то не в маразме покамест. Да и руки помнят, как замесить, да так, чтоб ахнули все сказочные и не сказочные на такого персонажа.

Щедро метала бабка горстями в кадушку порошка-то мучного. Даже не заметила, как и пыль вековую, избушечную, случайно зацепила, да в тесто будущее и закинула. Тесто будто дрожжами вспенилось и поднялось, как и полагается хлебу пышному.

А коли был бы дома Кот-лапушка, Баюнчик, а не отправился вместе с Кощеем на охоту дикую подсобить да уберечь от смертушки (вот полезный озорник-то, коток!), то и другое, быть может, углядела: мухоморов-то сушеных старая связка раскачивалась под потолком от её действий сильно...

Так сильно, что и сорвался маленький мухоморчик. Да в кадушку и влетел. Но не заметила бабка, так и замешала опосля, залив водицей живой. За мертвой идти надобно было к роднику, а это времени потеря. Боялась бабка, что не сумеет выпечь путное что к возвращению Кощея. Да и для её целей живая-то больше годилась.

Уверившись, что точно положила все нужные для теста непростого, а големного компоненты, бабка и зашептала протяжно, замешивая:

— Тесто поднимается, от сырой Земли-матушки напитается, помощник умелый, скорый да смелый, из земли и тлена восстает, из пепла получается! Смотрю и не нарадуюсь... В старости опора, сильный и ловкий — вот вам, звери лесные, а не фора!

Трижды три замешивала тесто бабка, с каждым разом всё певуче звучал её старый скрипучий, будто пол в избе дряхлой, голос. Затем бабка вылепила шар: голова — всему дело первое, в раскаленную печь на лопате сунула да запекла. А после на окно поставила.

Сделано дело, дальше сам дозреет голем-то. Руки-ноги отрастит, силой напитается. Сама же поспешила за травами на лесную опушку: обложить надобно сущность нарожденную. Защитить, покамест оно не может само себя. А так — наполнится солнышком, воздуха глотнет, да и пойдет в рост, весело потом деньки поскачут.

Скука она ж для обычных смертных... А Яга — затейница. Вечно с Кощеем в приключения попадают, хотя, казалось бы, давно от дел отошли, злодейских и не очень.

То мальчонку замерзающего пожалеют да спасут, а то, что человеком быть он перестал и шерстью оброс, в кота оборотился, дело десятое.

То гусей упустят — серого и белого, да не простых, а выносливых и умных. А те возьми и в другую сказку попади... Потом письма с претензиями от других сказочных знай зачитывай долгими зимними вечерами!

А голем меж тем лежал-лежал, да и зашевелился. Чары действовать начали, задёргался румяный бок, вот и не удержался. Скатился с окошка в траву дремучую. Там-то и ожил окончательно.

Вышел помощник престранный: голова одна, ни тела, ни рук-ног, ни хвоста — ничего! Какой-то шарик или пародия на солнышко али клубочек зачарованный.

Может, мухомор так подействовал, может, еще какой ингредиент неправильный, да только вышло всё не так, как бабка себе задумала. Голем, а точнее, колобок, сделал бы ноги, коли б имел их. Впрочем, отсутствие оных не помешало ему, перекатываясь и совершенно от того не страдая, только изредка пыль дорожную сплёвывая, в путь-дорогу отправиться. Пошел он знамо куда, а именно туда, не знаю куда, чтобы что? Правильно, по всем законом жанра, новорождённому надо было отчего-то найти то, не знаю что. А проще говоря — цель в жизни. Потому что то, что там бабка про помощь напевала, в круглой головушке не удержалось, через дырочки выветрилось.

Так что вернулась бабка к пустому окошку.

— Ах, негодник! — воскликнула, травы ненужные в сторону отбросив. — Вот и делай после этого добрые дела, — впрочем, неясно было, кому именно слова те услышать надо было, потому что вокруг ни одной живой души и не было. Вблизи избы даже мыши не пробегали.

Но, что ни говори, надо было возвращать беглеца. Вспомнила бабка былые времена, да и схватилась за помело и ступу. Тяжко волочилась костяная нога, впрочем, некоторые с такими и в собратьев колобка играть умудрялись, так что довольно споро в небо ступа взмыла бы... Да, только выйдя на крыльцо, остановилась: где искать беглеца?

— Фух, — принюхалась бабка, силой крючковатый нос напитывая, — печеным духом пахнет!

Уже после забралась аккуратно на помело (ступой, поразмыслив, решила не пользоваться: скрипела та страшно, развалится ещё в воздухе! Сама Яга из теста покрепче сделана, долетит, стало быть), да и понеслась низёхонько над землей, в траву вглядываясь да принюхиваясь.

А колобок все крутился-вертелся, катился себе да катился. Мыслей в головушке все ещё было немного, но какие были — те крутились по кругу. Хорошо и весело было колобку, может, мухоморы сказывались, может пыль вековая, что и из Кощея тоже сыпалась.

Так вот, катился он по дорожке, а на встречу луговичок. Махонький, светленький. В шкуры заячьи одетый. Колобок же, только что созданный, неразумный был. Опасности не ведал. Не знал, что луговичков мучным духом манит.

Никакого удержу у них нет, коли почуют. Вот и этот не сумел с собой справиться. Быстро подбежал, да, дорогу перегородив, заревел ядреным басом:

— Колобок-колобок, я тебя съем!

Немного прикосел от наглости такой наш колобок. Даже мозги проснулись, часть какая-то! Ишь, нечисть-малютка, чего удумал? Катанного самой Ягой да за бочок? Не бывать этому!

— Не ешь меня, луговичок серенький, лучше песенку мою послушай, — молвил голосом человеческим колобок, внезапно понимая, что хитрость — его единственное оружие, покуда зубки не отрастут, как бабка обещала.

И в самом деле запел:

Я голем-колобок,

Мясистый бок,

По сусекам скребен,

Пылью вековой наполнен,

Я от бабки ушёл,

Я от деда ушёл,

От тебя, луговичок,

И подавно уйду!

Как подскочит он, да как перепрыгнет, точно отпружинив, через луговичка! Только его и видели.

Дальше покатился. Вот крутится-вертится, а впереди вдруг мрак встал, дорогу загородил. То не туча тёмная, то волк-оборотень заприметил колобка. Да уж, ароматная выпечка получилась... Не зря Кощей так отъелся на харчах Ягуси!

— Колобок-колобок, я тебя съем! — рыкнул коротко и ясно Серый Волчище — огромный хвостище.

— Не ешь меня, оборотень могучий, — колобок вновь взмолился, надеясь, что и на сей раз прокатит его хитрость. Мозгов-то у него с каждым витком по лесу прибавлялось. Росли не по дням, а по часам! — Лучше послушай-ка, что спою тебе.

И вновь зазвучал голос сытный под небом чистым:

Я голем-колобок,

Мясистый бок,

По сусекам скребен,

Пылью вековой наполнен,

Я от бабки ушёл,

Я от деда ушёл,

От луговичка ушел,

От тебя, недотёпы,

И подавно уйду!

И, заливисто смеясь, проныра-колобок лихо прокатился у волчары между ног, да и был таков. Ушел оборотень несолоно хлебавши. И преследовал ещё долго колобочка протяжный обиженный вой.

Так что весело было колобку катиться по свету. Под музыкальное сопровождение. Пусть ворогов много, ещё и таких, от кого не ожидаешь, потому что не питаются они мучным! Им помясистее подавай! И пожирнее! Вон в гору целую, считай, врезался внезапно. Да гора-то как обернулась, да как заревела медвежьим басом:

— Что за неуважение?! Съем тебя за такое!

Отскочил колобок и старую песню завел, грамотно персонажа встречного срисовывая:

— Не ешь меня, Михайло Потапыч!

Я голем-колобок,

Мясистый бок,

По сусекам скребен,

Пылью вековой наполнен,

Я от бабки ушёл,

Я от деда ушёл,

От луговичка ушел,

И от оборотня ушел,

От тебя, недотёпы,

И подавно уйду!

Да закружил лихими финтами вокруг медведя быстро-быстро. Хотел его схватить Михайло Потапыч, не съесть, так хоть растоптать, да только ловкости не хватает. Мал да удал. Так и ушел колобок. Остался Михайло Потапыч с носом и потоптанной на полянке малиной.

А колобок все катился, куда глаза глядели. Так бы и катился хоть до края земли, да сколько веревочку не вить, а конец всё равно будет. Со страшнейшим ворогом столкнулся наш малый: сам Змей Горыныч на пути горной грядой встал! Колобок, ничтоже сумняшеся, и ему песенку спеть решил (в голове юной откуда-то взвилось: помирать, так с музыкой!):

Я голем-колобок,

Мясистый бок,

По сусекам скребен,

Пылью вековой наполнен,

Я от бабки ушёл,

Я от деда ушёл,

От луговичка ушел,

И от оборотня ушел,

От медведя ушел,

От тебя, недотёпы,

И подавно уйду!

— Что-что? — спросила средняя голова исполинского чудища, колыхаясь где-то у макушек деревьев. — Что там пищал-то? Не слышу я!

— Песенку! — возмутился колобок. Вот тугие на ухо чудища пошли!

— А ты поближе подойди, — велела средняя голова. — Стар я стал...

Колобок подошел и спел вдругорядь. Ибо ну где это слыхано, чтоб его талант не оценили, музыкальный дар!

— Нет, всё равно не могу расслышать, — огорчилась средняя башка, — сядь-ка, дружок, ко мне на носок да пропой в ухо, — елейно так произнес Змей. Две боковые головы покивали.

Колобок так и сделал, подпрыгнул высоко-высоко. И как только очутился он на морде страшной, то подкинула та его, да второй голове прямо на морду. А та третьей. Так и стали играть-забавляться, колобка перекидывая, ироды проклятые... Ещё и гоготали, точно не Горынычи, а незнамо кто.

Думал уж несчастный, что с концами пропал. Песенка спета... И вообще, наиграются да сожрут — в три глотки разорвут! Да вдруг как крикнул кто-то сзади голосом зычным и смутно знакомым:

— Ах ты скотина! Распоясался! На чужой колобок не разевай роток!

Соскочила бабка с помела на землю, да как принялась Змея-то дубасить. Славно охаживала по бокам и всему, до чего дотянуться сумела. Про лесной беспредел, мучную диету и какой-то там оставленный мост приговаривая.

А колобок, не будь совсем уж тщеславным дураком, снова сбежать сумел. Как поняла это Яга, так покачала головой, да и отпустила слегка отдубашенного Змея подобру-поздорову, а сама пустилась в новый путь. Надо ж пропажу сыскать, дело чести это!

Так и летят они и поныне по свету. Бабка за колобком, колобок от бабки... И конца краю не видать! Где-то за ними плетётся, костями звонко бренча, Кощей, голодный и вновь отощавший.

И некогда и бабке, и деду о смерти думать — дело есть. Так и кружится-вертится земная круговерть и поныне, и во веки веков.

А колобок, морда наглая, куда только не закатывался! В какие дали и миры дивные. Но это уже совсем другая история.