Старый мост на реке Неретва (джен)

Внизу плещется тёмная вода. Сейчас, в первые дни августа, она кажется черно-зелёной. На самом деле Неретва — горная река — прозрачная и чистая. Даже здесь, в городе. Её стремительным неумолкающим течением уносит вдаль грязь и страхи большого города. Ненависть и боль. Уносило и трупы осажденных. Уносило и камни разрушенного моста.

Сейчас эти камни тёплые, почти живые под моими ногами. Мост собрали десять лет спустя после войны. Мёртвых вернуть не удалось.

Я смотрю реке в лицо. Совсем скоро мы встретимся.

Ахмед громко зазывает толстощеких туристов с одной стороны моста. Тарун окучивает их с другой.

— Смертельный номер. Уникальный опасный трюк. Только один раз. Ради вас. Спешите видеть.

Туристов сегодня много. Нужная сумма соберётся быстро. Из неё десять уйдёт смотрящему, пять полицейскому, ещё по два с половиной достанется Ахмеду с Харуном. И пять полагается мне. Пять евро за пару секунд полёта. За ледянящую пену, перехватывающую дыхание. Ещё  бы, в горной реке даже сейчас температура воды невелика. Даже сейчас, в раскаленном до предела августовском воздухе.

Внизу поднимаются камни, сейчас засуха, и река по краям почти обмелела. Остаётся только узкая полоска тёмной воды на глубине. Но и здесь пару сантиметров ближе к середине — и тебя ухватит и утащит под воду беспощадное течение.

Тут нужен очень точный расчет. На самом деле я прыгал уже несколько тысяч раз. У нас в городе каждый мальчишка когда-нибудь прыгал с этого моста. Даже соревнования устраивают. Но не в августе. Толстощеким туристам не видно никакой разницы. Камни и камни. Вода есть вода. И захватывающая высота моста, соединяющего скалистые берега речушки Неретвы. И только тот, кто прыгал, понимает скрытые опасности. В августе прыгаю с моста только я. Аттракцион для туристов должен продолжаться. Тем более что на изломе лета их особенно много. Обычно я никогда не ошибаюсь, но всякое ведь может случится.

Все будет выглядеть случайным инцидентом, ошибкой ныряльщика. Туристы будут охотнее платить. Людям нравится подлинность риска и вкус чужой смерти на губах. Так что Ахмет и Харун окажутся не в накладе. Ну, вздохнут пару раз. Может, выпьют немного, вспоминая совместную работу. Опять же, я лишь эпизод в их непростой изгибистой жизни, впрочем, как и они в моей. А ещё они много не пьют.

Бабки Амины нет уже лет десять. Ветер треплет белую траву на её могиле. Я знаю, что она бы горевала. Она почему-то всегда искренне любила меня. Может, скоро встретимся.

Говорят, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Собственно, мне особо нечего вспоминать. Родителей я не помню, они погибли в последнюю боснийскую войну, и я даже не знаю, как. Тела потом так и не нашли. Пытались ли они выбраться из осажденного города, и веселый хорватский снайпер уложил их одним выстрелом как раз на этом самом мосту? Говорят, тогда здесь каждый камень был залит кровью, а раненные люди сбрасывались в ущелье и разбивались о камни. Хорошо, если сразу насмерть. Иногда их полные отчаяния стоны ещё несколько дней оглашали узкое русло реки Неретины.

Может быть, меня поэтому и тянет все время сюда, и будет символично, если со мной все кончится здесь же. А может, я драматизирую, и они просто умерли от голода в старом городе. Осада продолжалось долго, и когда беспорядочные удары разрушили мост, единственное средство сообщения с внешним миром прервалось. Тогда даже птицы боялись пролетать над старым городом. Их там поджидали голодные осажденные.

Теплый, осязаемый, шершавый и грубый камень как будто обнимает босую ногу. Как ладонь бога, в которого я не верю давно, но свято верила бабка Амина. Не знаю, чем он ей помогал в жизни. Если они когда-то и были, эти боги, то давно уже бросили людей, отчаявшись что-то исправить.

В школе я был худшим учеником. Многие искренне считали меня дебилом и жалели бабку Амину, которая забрала меня к себе после смерти родителей. "Лучше, чем детдом, — говорила она и качала своей седой головой с тонкой паутиной волос. — Ты бы учился, Тарик", — добавляла она, вздыхая.

Мне же было просто невыносимо скучно. Тишина внемлющих учкников, полет мухи на контрольной, шуршание тетрадных листов. И осколок живого неба за окном, манящего и недостижимого. Меня всегда привлекала реальная жизнь. Тогда я и начал учиться прыгать с моста. Соседские мальчишки столкнули меня как-то с обрыва реки, чуть пониже течения, я ободрал себе бок и живот, рубаха набухла и стояла колом от высохшей крови, когда я вернулся домой. Бабка разрезала её прямо на мне, промыла и обработала  рану, а потом взяла хворостину и молча отходила по спине так, что недели две я спать мог только на животе.

Но прыгать с моста я не бросил.

После школы все пошли в жизнь. Кто учиться дальше, кто работать. А я остался с мостом. Нам с ним было комфортно.

Теплый ветер ерошит мне волосы на висках. Я вижу краем глаза, как Ахмет еле заметно кивает мне головой.

Теперь можно прыгать. Я шевелю пальцами ног. Во первых, они затекли немного, и чувствовать, как между ними бродит ветер — острое наслаждение. Во-вторых, ныряльщики с высоты довольно часто разбивают или ломают себе именно пальцы на ногах, так что приятно их почувствовать, пока они ещё все здесь и целы.

Впрочем, в этот раз все это уже не важно. Наверное, мне приятно последний раз просто почувствовать себя живым.

Полет не занимает много времени. Пара секунд, когда к коже со всех сторон прижимается рассекаемый воздух — и вот уже холодная плазма воды заливается тебе в уши. В этот раз я могу ей не сопротивляться, позволить ей течь в уши, нос, глаза и лёгкие. Мне надоела эта собачья жизнь, пустые разговоры, холод чужого жилья, вечные надежды на то, что скоро станет легче. Лучше точно не будет, впереди лишь нищенская жалкая старость. Случайные люди, всегда проходящие мимо, нудная тоскливая работа, от которой сводит скулы и выворачивает внутренности, работа, которую я никогда так и не получил. Мой равнодушный спокойный мост, ему было все равно, когда здесь гибли люди в бессмысленной войне, ему будет  все равно, когда мой труп выловят ниже по течению. Река нынче мелкая, это произойдёт быстро, вряд ли я успею разложиться. Но мосту и на это будет совершенно наплевать. Запахов он не чувствует. И излишним эстетизмом не страдает. За свою жизнь в несколько столетий он столько уже всего повидал.

В последнюю минуту я открываю глаза. Я не привык убегать от опасности. И жизнь и смерть лучше встречать лицом к лицу.

Именно поэтому, перед тем, как меня окончательно утягивает под воду, я успеваю заметить, как что-то большое и тёмное бросается ко мне сквозь толщу воды. Потом темнота накрывает меня.

Первое, что накатывает на меня, это звуки. Где-то гудят машины. На уши давит привычный гул большого города.

Я чувствую что-то мокрое и тёплое на лице. Вдыхаю запах мокрой шерсти и гниющих зубов. Даже не открывая глаз, я понимаю, что это Боян. Большой старый пес с грязной свалявшейся шерстью, он пришёл сюда к реке пару лет назад. Не знаю, откуда он взялся. Проговаривали, что его хозяин — какой-то старик, живший в горах — умер, дом продали, надоедливого пса вывезли подальше. Хорошо ещё, что в город, здесь он мог найти какую-то еду, хотя был уже такой старый, что с трудом передвигался и предпочитал лежать у реки. По крайне мере, вода была ему обеспечена все время. Еду же ему иногда подкидывали сердобольные торговки сувенирами да окрестные мальчишки, считавшие его духом реки и стремящиеся задобрить перед очередным прыжком. 

Я медленно, нехотя открываю глаза и в паре сантиметрах от своего лица вижу самодовольно ухмыляющуюся рожу Бояна. Его глаза аж светятся от радости. Кожей я чувствую тепло: этот паразит ещё и улегся на меня. Я осторожно треплю его за ухом. Он жмурится от удовольствия. Боже, приятель, зачем ты это все затеял. Хочешь сказать, нам ещё придётся пожить?