Кубок возвращается домой (гет)

Рассвет над Эксмуром выдался серым, мокрым — и прямо из склона холма начал подниматься стадион.

Он возникал по частям: из размокшей земли раскрывались огромные золотые ребра, сквозь морось телескопически вытягивались башни, вдоль трибун длинными зелеными рядами распускались сто тысяч сидений. А вокруг, рассыпавшись по грязи, точно муравьи вокруг корзины для пикника, четыреста волшебников тужились, орали, размахивали палочками и отборно ругались всякий раз, когда очередная секция вставала криво.

Рон Уизли стоял на гребне холма, уперев руки в бока, дождь стекал по волосам, а на лице застыло выражение человека, которому утром на Рождество наконец подарили именно то, о чем он мечтал.

— Ты только посмотри, — сказал он. — Гарри. Посмотри.

— Я смотрю.

— Финал будет там. Вот прямо там. Самые мощные чары для толпы, какие когда-либо накладывали в Британии. И знаешь, почему это станет величайшей ночью в истории английского спорта?

— Потому что Кубок возвращается домой? — спросил Гарри, выслушивавший эту речь уже в седьмой раз.

— Потому что он возвращается домой. — Рон произнес эти слова с тем же благоговением, с каким Перси произносил «министерские нормативы». — Домой, Гарри. Люди забывают, что значит это слово. Квирдич-Марш находится в Англии. Игру придумали на английском болоте тысячу лет назад — какие-то психи с кожаным мячом и очень плохой идеей. Первый записанный матч, первый снитч — все наше. Мы подарили квиддич всему миру, а весь мир с тех пор только тем и занимается, что не дает нам выиграть собственную игру обратно. Пятьсот лет боли, Гарри. И теперь пора. Шесть стадионов, пять недель, родная земля.

— Если точно, пятьсот тридцать три года боли, — заметил Гарри. — Гермиона посчитала. Англия в буквальном смысле ни разу не выигрывала Кубок мира. Вообще. Ни одного раза. Она проверила дважды, потому что сама не поверила.

— «Пятьсот тридцать три» в песню не ложится, — раздраженно сказал Рон. — Попробуй это прокричать с трибуны. Вот поэтому вас обоих и нельзя подпускать к церемонии открытия.

Как выяснилось, к церемонии открытия, церемонии закрытия, памятным портключам и вообще ко всему, что стоило денег, теперь нельзя было подпускать никого без одобрения совещания, назначенного на девять утра в Переносном министерском кабинете номер четыре. Визенгамот спорил о бюджете турнира три полных заседания; дошло до того, что двух престарелых колдунов пришлось разнимать троллям из охраны. А мирное соглашение, когда его наконец достигли, содержало пункт, от которого Рон побледнел прямо при чтении. Финансовое управление Министерства назначало контролера. Одну ведьму или волшебника, получавших власть над каждым кнатом, потраченным на всех шести площадках, — и право отказать в чем угодно.

— Прислали кого-то из старших, — сообщил Гарри, пока они шлепали вниз по склону. — Это все, что удалось вытянуть из Сьюзен. Кто-то очень высокий по должности. И, похоже, клерки из Отдела портключей за глаза называют ее Герцогиней.

— Герцогиней? — Рон даже перестал хлюпать сапогами по грязи. — Мерлин, что надо сделать в финансовом отделе, чтобы получить такое прозвище?

— Вот это меня и беспокоит. Сьюзен ничего не сказала. Просто замолчала и пожелала мне удачи.

— Да что там может быть такого страшного? — воспрянул Рон. — Это бухгалтеры. Они считают. Я однажды видел, как один тип из финансового отдела пришел в восторг от считающего пера.

Контролер уже ждала их, сидя в дальнем конце стола, и первой мыслью Гарри было очень простое и совершенно некстати пришедшее в голову: она красивая.

На вид ей было примерно столько же, сколько им. Очень светлые волосы, безупречно спокойная осанка, ясные бледно-голубые глаза, скользившие по колонке цифр быстрее, чем Гарри успел бы прочитать заголовки. Перед ней, выстроенные под идеальными прямыми углами, лежали шесть толстых бухгалтерских книг — по одной на каждую площадку, каждая в переплете своего цвета, — экземпляр отчета комиссии по расследованию событий 1994 года, весь утыканный красными закладками, и тяжелая латунная печать.

Гарри посмотрел на печать. На рабочей стороне, задом наперед, было выгравировано ОТКАЗАНО, и даже вверх ногами это слово выглядело так, будто не могло дождаться своего часа.

Контролер подняла глаза, поймала его взгляд, и Гарри внезапно обнаружил, что чайник на столе представляет собой исключительно увлекательный объект для изучения.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы рано. Садитесь. Нет, не туда, мистер Уизли, у этого стула проклятая шаткая ножка, я уже дважды подавала заявку на замену. — Она лениво взмахнула палочкой, и чайник сам разлил чай по трем чашкам. — Дафна Гринграсс, финансовое управление Министерства. Я ваш контролер. Короткая версия: начиная с сегодняшнего дня на всех шести площадках нельзя ничего купить, построить, нанять или поджечь без моей подписи. Длинная версия лежит в ваших приветственных пакетах, которые вы оба все равно не прочитаете.

— Гринграсс, — медленно повторил Гарри. Имя за что-то зацепилось в памяти. — Хогвартс?

— Слизерин. Ваш курс.

— Мы разве?..

— Шесть лет ходили почти на все одни и те же занятия. На зельях я сидела на два ряда позади вас. — Она отпила чай и посмотрела на него поверх края чашки с выражением, которое совсем чуть-чуть не было улыбкой. — И вот эта беседа, мистер Поттер, только что стала самым долгим разговором между нами за всю жизнь.

— Не может быть.

— Все в порядке. На вашей стороне класса постоянно что-нибудь происходило. Покушения, убийства и прочие мелочи. Я предпочитала не высовываться. — Уголок ее рта на мгновение дрогнул. — Итак. В половине десятого — статьи расходов по портключам. Если у кого-нибудь из вас есть что-то особенно дорогое, в чем хочется признаться, сейчас самое время.

Рон, уже разложивший свое портфолио на доброй трети стола с тихой торжественностью мастера палочек, открывающего витрину, прокашлялся.

— До портключей, — сказал он, — главное украшение турнира. Гринграсс, представь финал. Сто тысяч зрителей. Ночной матч. И над полем, двигаясь вслед за игрой... — он резким движением развернул схему, — ложа.

Дафна посмотрела на схему. Гарри эту схему уже видел. На ней были фонтаны.

— Левитирующий павильон для почетных гостей, — продолжил Рон. — Полностью защищенный чарами. Самостоятельно движется по орбите. Следует за квоффлом на тактичной высоте, чтобы министр и каждая иностранная шишка, которую нам надо впечатлить, видели любой эпизод с идеального ракурса. Он вращается, Гринграсс. Подумай о линиях обзора.

Возникла пауза. Дафна повернула схему на девяносто градусов, изучила, затем вернула обратно.

— Сколько?

— Сто сорок тысяч, — сказал Рон. — Примерно.

— М-м. — Дафна взяла латунную печать, коснулась ее палочкой. Та издала тихий, голодный щелчок, рабочая поверхность на миг полыхнула алым, и Дафна с таким грохотом опустила печать на схему, что чашки подпрыгнули. ОТКАЗАНО, объявил чертеж дымящимися по краям буквами.

— Ты специально ее заказала, — ошеломленно сказал Рон, глядя на печать. — Да? Ты заказала себе печать.

— Самозаправляющаяся, мгновенно высыхает, а надпись зачарована так, чтобы ее потом нельзя было удалить. На прошлом крупном проекте один волшебник из Магического транспорта три раза самостоятельно отменял собственный отказ, пока кто-то это не заметил. Больше такого не будет. — Она подтолкнула дымящийся чертеж обратно через стол. — Для протокола, мистер Уизли: с 1473 года волшебники успешно смотрят квиддич с сидений, прикрепленных к земле, и продолжат это делать. Следующее.

— Церемонии открытия, — не сдавался Рон с отвагой человека, который однажды добровольно пошел за пауками в лес. — Шесть площадок, шесть церемоний, и у меня уже есть смета от валлийского заповедника...

— Если следующее слово «драконы», не произноси его.

— ...на драконов, и прежде чем ты схватишься за печать, выслушай замысел...

— Огонь, — сказала Дафна. — На квиддичном стадионе. Перед мировой прессой. На первом британском Кубке мира после предыдущего британского Кубка мира, который закончился пожарами. Вот твой замысел. Я прочитала отчет комиссии девяносто четвертого от корки до корки, страховое приложение — дважды, а страховые взносы и без того крупнейшая статья бюджета. Отказано. — Бам.

Так продолжалось два часа, и Гарри подумал, что перед ним настоящий спортивный поединок. Рон выдвигал предложения с размахом дирижера симфонического оркестра, Дафна отказывала с деловитостью человека, прихлопывающего мух, и ни один не уступал ни дюйма. Памятные портключи в форме Кубка были уничтожены первыми («их переплавят ради золота, мистер Уизли; я бы переплавила»). Потом погибло зачарованное шоу в перерыве с участием «Холихедских Гарпий» и ручного погодного заклинания («вы еще не разговаривали с агентом Гарпий; она выпьет из вас всю кровь»). И тогда Рон, собрав последние резервы, выложил на стол климатические кресла.

— Зачарованные климатические сиденья в самой дорогой категории. Только выслушай. В прошлом году Гарри водил меня на маггловский футбол — подтверди, Гарри. «Арсенал», декабрь, хорошие места, он платил, и там была кнопка, Гринграсс. Маленькая кнопка прямо на подлокотнике. Нажимаешь — и сиденье становится теплым. Под твоей собственной задницей. Я с тех пор постоянно думаю об этой кнопке. Так вот. Да, у нас июль, поэтому мы улучшаем идею. Охлаждение на дневных матчах, обогрев, если вечерние затянутся, а они затянутся, это же квиддич. Магглы часами стоят в ледяном дожде ради спорта с одним мячом и без полетов, и даже они додумались до кнопки, а мы вроде как те, у кого есть магия...

— У вас действительно есть магия, — сказала Дафна. — Называется Согревающие и Охлаждающие чары. Третий курс. Оба бесплатны.

— Когда приходится делать самому, это совсем не то, — с огромным достоинством возразил Рон. — Это как сказать, что ведьма с тележкой в поезде не нужна, потому что можно было взять бутерброды из дома. Дело в ощущении праздника...

— Дело в четырнадцати тысячах галлеонов на климатические руны для стадиона, полного людей с волшебными палочками. Квиддич веками обходился без кнопки. — Бам. — Следующее.

Она потянулась к книге в красном переплете, повернулась к Гарри, и голос ее изменился — не стал теплее, а словно потяжелел, как меняется палочка в руке, когда тренировочный поединок заканчивается и начинается настоящий.

— Мистер Поттер, безопасность. Вы запросили увеличение расходов на защитные чары на сорок процентов по всем шести площадкам, дополнительно сто авроров в ротации и сотрудников в штатском в каждом палаточном лагере начиная с группового этапа. Это самый дорогой план безопасности в истории турнира. Обоснуйте.

— 1994 год, — сказал Гарри.

В кабинете стало тихо. Где-то снаружи волшебник орал на башню, а башня его игнорировала.

— Я был там, — продолжил Гарри. — Мне было четырнадцать. Я видел, как лагерь на десять тысяч человек обратился в бегство из-за меньше чем сорока людей в масках, потому что каждую чрезвычайную ситуацию в плане того года признали маловероятной. Защитные чары строили под бюджет, а бюджет строили на предположении, что все будут вести себя прилично. — Он кивнул на ее бумаги. — Вы читали приложение, которое все отмечают закладками, — финансовое. Я писал свой план по другому. Так что вот обоснование: каждая строка в моей заявке — это то, что уже однажды пошло не так на английской земле во время Кубка мира. Но я буду только рад ошибиться.

Дафна некоторое время смотрела на него, а затем вместо печати взяла перо. Очень хорошее перо — черное орлиное, с серебряным кольцом, оставлявшее быстрый и безукоризненно ровный почерк.

— Повышение расходов остается, — деловито сказала она. — Дополнительные авроры остаются. Ротация в штатском в принципе остается, но вы платите старшие полевые ставки волшебникам, которые весь групповой этап будут пить чай, поэтому первые недели пересчитаете с использованием более дешевых боевых магов. И расставите приоритеты по площадкам, потому что сейчас вы запросили все и везде, а человек, который ничего не ранжирует, ни о чем толком не подумал. И прежде чем вы так на меня посмотрите: это не отказ, а переговоры.

— И все? — Рон переводил потрясенный взгляд с одного на другую. — Он просит половину Аврората и небольшую гору золота для оплаты, а ты достаешь хорошее перо? Я попросил одну скромную орбитальную ложу...

— Его предложение дорогое и обоснованное, — сказала Дафна, снова выравнивая книги под прямыми углами. — А после двух часов с вами, мистер Уизли, оно кажется проявлением финансовой умеренности. Планка лежит очень низко, но он все равно умудрился пройти под ней. — Она поднялась, собрала печать и бумаги и направилась к двери. — В то же время в четверг. И, мистер Уизли, совершенно искренне: орбитальная ложа — лучший из обреченных на отказ чертежей, какие я видела за годы работы в Министерстве. Если вам станет легче, в мемуарах я откажу ей еще раз.

Дверь за ней тихо закрылась.

Рон посмотрел на слово ОТКАЗАНО, все еще слегка дымящееся поверх нарисованных фонтанов, потом на Гарри и с глубоким уважением одного профессионала к другому произнес:

— Мерлин. И где она была всю мою карьеру?

— На два ряда позади нас на зельях, судя по всему, — ответил Гарри и обнаружил, что все еще смотрит на дверь.

Весна шла своим чередом, а вместе с ней продолжались и споры.

Площадки поднимались одна за другой. Сначала Девон, потом валлийская граница, затем Бодмин, а после — два стадиона группового этапа в Йоркшире, которые местные немедленно окрестили «т'Котел» и «т'другой» и наотрез отказались именовать как-либо иначе, включая официальную переписку. Каждая новая площадка означала инспекции, каждая инспекция — совещания, и каждое совещание постепенно принимало одну и ту же форму. Рон предлагал. Дафна отказывала. Гарри, находясь где-то между ними, спасал то, что еще можно было спасти.

Как выяснилось, спасать он умел неплохо, и причина была несколько неудобной: Гарри считал, что правы оба. Идеи Рона были безумны, но безумие служило чему-то настоящему — Рон понимал до костей, что этот Кубок обязан ощущаться огромным, обязан подарить волшебной Британии пять недель такой радости, чтобы в голове ни у кого не осталось места для воспоминаний о том, чем закончился предыдущий визит всего мира. Отказы Дафны были беспощадны, но служили столь же настоящей цели: весь этот великолепный проект отделяли от повторения девяносто четвертого на первых полосах газет один скандал, один перерасход и одна горящая палатка.

Драконы так и остались мертвыми как идея, зато на церемонию открытия пробился феникс из холодного огня — в двадцать раз дешевле и без настоящего пожара, — после того как Гарри заметил, что его можно заодно использовать для проверки аварийных маяков. Он научился находить аргумент в пользу безопасности, спрятанный внутри роновского размаха. И, хотя вслух Гарри этого не признал бы, он заодно отлично научился угадывать, какие доводы заставят уголок ее рта сделать то самое.

А происходило вот что. Когда довод действительно попадал в цель, когда кто-то говорил Дафне Гринграсс нечто, до чего она не успела додуматься первой — по подсчетам Гарри, во всем Министерстве это случалось от силы раза два в неделю, — левый уголок ее губ на секунду поджимался, словно улыбку аккуратно убирали куда-то на хранение до лучших времен. Потом улыбка исчезала, Дафна делала глоток чая, и совещание продолжалось. Гарри понятия не имел, когда именно начал это отслеживать.

Впрочем, поводов не задумываться об этом хватало: турнир производил катастрофы с той же надежностью, с какой нюхлер производил дыры. Магглоотталкивающие чары в Бодмине оказались настолько мощными, что выгнали двух сквибов, всю немагическую семью одного подрядчика и члена Визенгамота, чья бабушка, как внезапно выяснилось, была несколько меньшей ведьмой, чем семейство привыкло рассказывать. Комитет по палаточным лагерям снова поселил болгарских и ирландских болельщиков на соседних полях, и лишь Гарри, лично наблюдавший результаты подобного эксперимента в 1994-м, успел это заметить до печати карт. Делегация карг подала жалобу на тендер по организации питания; Дафна занялась вопросом лично; жалоба была отозвана в течение суток с заявлением, в котором особо хвалилось «конструктивное взаимодействие» Министерства. Председатель комиссии по питанию на вопрос, что именно произошло на встрече, лишь вздрогнул и попросил поговорить о чем-нибудь другом.

Неделя за неделей, сам того не замечая, Гарри складывал представление о ней так же, как складывал представление обо всем на свете: из доказательств.

На каждую инспекцию она приезжала первой и уезжала последней, а по строительной грязи шагала в хороших сапогах с видом женщины, которой принадлежит весь объект.

После особенно зверской двенадцатичасовой проверки в Девоне все уже разошлись, мягкий золотой вечерний свет лег на недостроенные трибуны, а двое учеников мастеров чар с воплями гонялись друг за другом вокруг колец на метлах, пользоваться которыми им совершенно точно никто не разрешал. Дафна стояла у края поля с книгами под мышкой и смотрела на них. Она не доложила. И не собиралась. Смотрела так, как люди смотрят на вещь, которой когда-то хотели, а потом убедили себя, что больше не хотят. Гарри хватило ума уйти незамеченным, но выражение ее лица не выходило у него из головы всю дорогу до палаток — и еще довольно долго после.

Она тоже замечала. Именно Дафна первой обратила внимание, что в ночной ротации Гарри поставили на шесть обходов периметра подряд, и заметила: «Даже героические сверхурочные кто-нибудь в итоге оплачивает, Поттер. Обычно ваше лицо. А потом вы выглядите как завтрак гриндилоу». И именно Дафна во время затяжных четверговых совещаний, когда разносили бутерброды, стала без единого слова и даже без взгляда класть один на ближайшую к Гарри бухгалтерскую книгу — словно бутерброд всегда являлся частью системы документооборота.

Переработанный план безопасности Гарри сдал в пятницу, расставив приоритеты по площадкам, как ему велели. В понедельник документ вернулся исписанный от поля до поля быстрым почерком черного орлиного пера — точным, уверенным, временами беспощадным и дважды, что одновременно раздражало Гарри и приводило в восторг, лучше того, что написал он сам. Дафна заметила провал между сменами на валлийской площадке, совпадавший с окном прибытия портключей, и успела рассчитать стоимость исправления прежде, чем Гарри вообще пометил дыру. Внизу последней страницы мелко и аккуратно стояло: «Одобрено полностью. Вот так выглядит мышление с приоритетами. — Д. Г.»

Он прочитал эту строчку трижды, затем положил лист не в папку дела, а в ящик собственного стола и некоторое время смотрел на закрытый ящик так, что Сьюзен Боунс, несомненно, нашла бы происходящее чрезвычайно интересным. А когда весна перешла в лето, ящик каким-то образом начал понемногу заполняться.

В первую субботу июля Англия разгромила Норвегию с преимуществом в двести десять очков под пятисотфутовым фениксом из холодного огня — и с Роном Уизли что-то произошло.

На самом деле процесс шел уже несколько недель, если бы кому-нибудь пришло в голову его отслеживать. Началось все в апреле, когда объявили состав сборной: Рон дважды вслух прочитал в «Норе» фамилии охотников, а затем сказал: «Хм». Совсем тихо, но Гарри отлично знал этот звук. Так звучала надежда. В мае официальные заявления Рона о турнире, всегда произносимые безукоризненно нейтральным голосом операционного директора, постепенно приобрели заметный крен, словно у стола одна ножка оказалась короче остальных. А в 18:47 первой субботы турнира, когда английский ловец выхватил снитч из шестидесятифутового пике на глазах у девяноста тысяч зрителей, Рон Уизли — операционный директор турнира и клятвенный хранитель строгой институциональной беспристрастности — вскочил в оперативной ложе и с такой силой заорал прямо в записывающую сферу, ведущую прямую трансляцию на Волшебную радиосеть: «КУБОК ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ!», что сфера едва не задрожала.

В Управлении заставили его выпустить уточнение. Уточнение Рон написал лично и успел опубликовать прежде, чем кто-нибудь сумел его остановить. Полный текст звучал так: «Операционный директор турнира считает необходимым уточнить, что Кубок возвращается домой».

— Ты должна понять, — объясняла Дафне Гермиона две недели спустя в оперативной палатке. Она приехала как глава Отдела регулирования и контроля магических существ, чтобы утвердить разрешения на вейл — талисманов болгарской сборной, а осталась уже просто как Гермиона, поговорить. Говорила она мягким голосом целителя, объясняющего коллеге особенности хронического случая. — Англия ни разу его не выигрывала. Ни одного раза. Никогда. В 1809-м дошли до финала, и на них напал лес...

— Лес что сделал?

— Напал. Это есть в «Квиддиче сквозь века», никто не знает почему, просто для лесов тогда был очень плохой год. Потом был норвежский туман. А потом 1966-й... — Гермиона уважительно замолчала, как замолкают у могилы. — Британия принимала Кубок, Англия дошла до финала, дома, и Австралия победила. Это каким-то образом хуже всех остальных поражений вместе взятых, потому что с тех пор только об этом и говорят. Если за ужином сказать «шестьдесят шестой», Артур замолкает. Молли вообще запретила это число.

— И все же, — сказала Дафна, глядя через откинутый полог палатки на Рона, который по другую сторону лагеря обучал тексту болельщицкой кричалки совершенно очарованную делегацию японских чиновников, — он верит.

— Он верит, — сказал Гарри, — так же, как Гермиона верит в библиотечные штрафы.

— Пятьсот лет боли, Гарри, — сказал Рон, появляясь точно вовремя, как всегда, когда кто-то сомневался в его вере, словно где-то на нем был спрятан маленький колокольчик, реагировавший на ересь. — А эта сборная... это лучшая сборная Англии со времен...

— Предыдущей, которая проиграла, — ровным хором произнесли Гарри и Гермиона, как два человека, поддержавшие этого мужчину на протяжении восьми подряд сезонов борьбы «Пушек Педдл» за выживание, каждый из которых начинался словами «вот теперь это точно их год».

Они переглянулись поверх его головы и улыбнулись. Рон выпрямился и сообщил, что оба ничего не понимают в спорте, вера — это мышца и, когда Англия поднимет Кубок на родной земле, он потребует от каждого письменных извинений в двух экземплярах и по всем надлежащим каналам.

— Уже составляю, — сказала Гермиона. — Датирую словом «никогда». — А затем, поскольку в оперативную палатку она пришла все-таки не для обсуждения квиддича, расправила плечи, повернулась к Дафне и извлекла из сумки папку ядовито-фиолетового цвета.

Гарри и Рон обменялись одним взглядом. Так смотрят мужчины, проверяющие, где находятся аварийные выходы.

— Раз уж ты здесь, — сказала Гермиона тем самым голосом, — я хочу поговорить о финансировании.

— Гермиона, — начал Гарри, — у нее сверка в самом разгаре...

— Это займет одну минуту, Гарри. — Гермиона положила папку прямо поверх раскрытой бухгалтерской книги — ровно, намеренно, с такой вызывающей наглостью, что молодой клерк за соседним столом издал тихий звук и покинул палатку. — Мисс Гринграсс, этой весной Министерство нашло девятьсот галлеонов на памятные программки. Нашло четыреста галлеонов — у меня есть цифры — на постамент для Кубка. Постамент. Подставку, чтобы поставить на нее чашу. И в том же самом квартале центральный грантовый комитет в третий раз отклонил заявку моего отдела на финансирование программы Г.О.Л.О.С.

Повисла пауза.

— Голос? — переспросила Дафна.

— Г.О.Л.О.С., — сказала Гермиона. — Гражданское Общество за Легализацию и Обеспечение Свобод вампиров.

— Продолжение Г.А.В.Н.Э., — услужливо пояснил Рон с безопасного расстояния. — Там были эльфы. Потом еще будет что-нибудь для оборотней. Она сначала придумывает аббревиатуру, а уже потом кампанию. Это как назвать ребенка до свадьбы...

— Спасибо, Рональд. — Гермиона начала розоветь, а это означало двухминутное предупреждение. — Над Г.А.В.Н.Э. тоже смеялись, а теперь это Управление благополучия эльфов с постоянной строкой бюджета, поэтому прошу всех убрать ухмылки. Потому что нынешнее положение — позор. Вампир в этой стране не может открыть сейф в Гринготтсе. Не может подписать стандартный договор аренды. Семьдесят процентов зарегистрированных вампиров не имеют легальной работы — не потому, что не способны работать; большинство отчаянно хочет работать. В Уитби живет вампир с двумя мастерскими степенями по чарам, который по ночам таскает ящики для совиной торговли, потому что ни один работодатель не может получить страховку на его найм. Регистрационные правила самого Министерства делают трудоустройство вампира невозможным, а потом то же Министерство тратит целое состояние на борьбу с последствиями собственной политики и после этого сообщает мне, что денег на исправление ситуации нет. Пока покупает постаменты. Моя пилотная программа стоит шестьсот галлеонов в год. Это полтора постамента, мисс Гринграсс. Я специально пересчитала в постаментах, чтобы комитету было проще понять.

Она закончила, слегка запыхавшись, и приготовилась к удару. Гарри видел, как она приготовилась. Вся палатка приготовилась. На столе поблескивала печать и, казалось, даже чуть подалась вперед.

Дафна подтянула к себе папку и стала читать. По-настоящему читать: глаза быстро бежали по цифрам, ноготь дважды постучал по числу в нижней части актуарной страницы, а снаружи тем временем едва слышно раздавались признаки того, что палатка Фреда и Джорджа в очередной раз провалила проверку на допустимый уровень шума.

— Она права, — сказала Дафна.

Рон издал звук человека, который проглотил собственный свисток.

— Более того, ваши расходы на принудительное исполнение занижены, — продолжила Дафна, переворачивая страницу. — Вы использовали дневную ставку Аврората, но вызовы по вампирам смещены в ночное время плюс надбавка за риск. Реальная сумма примерно на треть выше, а значит, ваш аргумент на треть сильнее. Так и напишите. Без доступа к банкам, без страховки, без работы — это не только проблема прав, это ужасная бухгалтерия. Министерство зарегулировало целую группу населения до состояния постоянной статьи расходов и затем поздравило себя с тем, что держит ситуацию под контролем. Хуже на внутренних счетах организована только политика по оборотням, которая... — она пролистнула к концу папки. — Да. Вот и вторая аббревиатура. З.А.Р.П.Л.А.Т.А. Хм. А эта, пожалуй, действительно удачная.

Гарри понял, что сидит с открытым ртом, и закрыл его. Рот Гермионы тоже был открыт — событие куда более редкое — и пока закрываться не собирался.

— Из этого бюджета я вас профинансировать не могу: средства целевые. И поверьте, если бы я могла перебрасывать золото с постаментов на людей, у постаментов настали бы очень тяжелые времена. Но комитет, который постоянно вам отказывает, подчиняется тому же директорату, что и я, его председательница должна мне услугу, а главное — это полезнее любой услуги — ваши заявки проваливаются потому, что вы написали нравственное обоснование для людей, которые читают только экономические. Но это и есть экономическое обоснование. Причем хорошее. Пришлите мне заявку после Кубка, я сама занесу ее на комитет, и мы перестроим цифры так, чтобы они об них споткнулись. Комитеты никогда не финансируют то, до чего додумались сами. — Дафна закрыла папку, выровняла края и вернула Гермионе. — Что-нибудь еще? Групповой этап сам себя не сверит.

Последовала одна из величайших пауз всего турнира.

Потом Гермиона — пришедшая вооруженной для генерального сражения и вместо этого угодившая в засаду союзника, тактический прием, к которому пятнадцать лет побед в спорах ее совершенно не подготовили, — тихим, ошеломленным голосом женщины, в реальном времени пересматривающей мнение о человеке, сказала:

— Я... ну. Нет. Спасибо.

Она собрала папку, дошла до самого полога палатки, резко развернулась и словно из воздуха извлекла вторую, значительно более толстую.

— По оборотням сорок страниц...

— После Кубка, мисс Грейнджер.

— После Кубка, — согласилась Гермиона, сияя как «Люмос», а потом добавила: — И, пожалуйста, называй меня Гермионой.

— Если ты будешь называть меня Дафной.

Улыбка Гермионы не исчезла до самого выхода.

Рон медленно повернулся на стуле.

— Ты согласилась с ней, — сказал он. — Никто не соглашается с ее аббревиатурами. Есть установленная процедура. Киваешь, говоришь «как интересно», ничего не обещаешь и уходишь, пока она не достала вторую папку. Гарри освоил. Кингсли освоил. Портрет Дамблдора делает вид, что спит...

— Она была права, — сказала Дафна, уже вернувшаяся к сверке. — Согласие с людьми, которые правы, экономит поразительное количество времени, мистер Уизли. Попробуйте как-нибудь на климатических креслах.

Но Гарри, наблюдавший за ней так, как теперь наблюдал безнадежно и по привычке, увидел, как уголок ее рта поджался и продержался так целую секунду, и почувствовал, как что-то внутри груди взлетело без разрешения диспетчера и наотрез отказалось выполнять приказ о посадке.

В грязную, насквозь мокрую среду в Уэльсе Англия обыграла Бразилию в четвертьфинале с преимуществом в двести очков, и рев стадиона был слышен в Бристоле. Рон расплакался во время гимна — до начала матча, — а фраза «Кубок возвращается домой» окончательно вырвалась из-под контроля. Ее пели трехголосые розетки Фреда и Джорджа, которые невозможно было заставить замолчать ни одним известным контрзаклятием; ее мелом писали на защитных камнях Бодмина, пока какого-то несчастного ученика не заставили все оттереть; а однажды она великолепно составила весь официальный комментарий Рона в арбитраже с поставщиком, который невозмутимый клерк целиком внес в протокол. Через месяц Рон повысил этого клерка.

А в четверг после четвертьфинала Гарри, как каждую неделю, проверял сводный бюджет и обнаружил новую строку. Она скромно расположилась между медицинским резервом и демонтажем защитных чар после турнира и гласила: «Резерв: общегородское празднование домашней победы — чары управления толпой, уличные патрули, дополнительная пропускная способность портключей, прочее». Сумма была рассчитана до последнего кната. Рядом стояли инициалы Д. Г.

Гарри отнес книгу через три палатки и молча положил перед ней на стол, раскрыв на нужной странице.

Дафна посмотрела на строку. Потом на него. По скулам пополз едва заметный румянец, который был немедленно и сурово подавлен.

— Контролер обязан предусматривать все исходы, способные повлиять на бюджет, — с огромным достоинством сказала она. — Какими бы маловероятными они ни были.

— Ты заложила в бюджет чудо.

— Я заложила резерв, Поттер. И если ты расскажешь Уизли, я проведу аудит твоих расходов на печенье, и обещаю: дневного света они не переживут...

Гарри, разумеется, рассказал Рону в тот же вечер. Восторг Рона оказался настолько огромным, оперным и громким — «ОНА ВЕРИТ! ГЕРЦОГИНЯ ВЕРИТ! ЭТО ЕСТЬ В БЮДЖЕТЕ, ГАРРИ! КУБОК БУКВАЛЬНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ!» — что голос пронесся через весь лагерь до финансовой палатки. Через мгновение оттуда раздался совершенно узнаваемый звук: латунную печать трижды с силой опустили на стол, как судейский молоток. Правда, Сьюзен Боунс, как раз проходившая мимо полога, потом утверждала, что контролер в этот момент улыбалась, а Сьюзен Боунс не принадлежала к людям, которые часто ошибаются.

Примерно в те недели Гарри заметил, что с обращениями незаметно что-то произошло. «Мистер Уизли» не пережил июнь — осталось просто «Уизли», произносимое с раздраженной фамильярностью сестры. Рон же с самого первого утра называл ее «Гринграсс» с той веселой демократичностью, с которой обращался ко всем, вплоть до министра, и Дафна ни разу его не поправила, что в ее исполнении почти равнялось объятию. А однажды вечером в финансовой палатке, забирая у Гарри обновленный график ротации, она сказала: «Ты ужасно выглядишь, Гарри. Иди спать», — и услышала имя только после того, как оно уже вылетело. К тому времени он сам уже две недели называл ее Дафной — тихо, в поздние часы, хотя ни один из них не подписывал разрешение на подобное изменение регламента. Румянец снова поднялся к ее скулам, а Дафна с чрезвычайным усердием занялась сверкой, которая уже была сверена. После этого в тихие часы они стали «Дафной» и «Гарри». А «Поттер», как постепенно понял Гарри, не исчез — его просто перевели на новую должность: для официальных совещаний, чрезвычайных ситуаций и тех мгновений, когда ей требовалось за чем-нибудь спрятаться.

В полуфинале в Бодмине, под полной луной, Англия обыграла Болгарию: снитч поймали так поздно и с таким ничтожным запасом, что трем разным секторам трибун понадобилась медицинская помощь от избытка радости. Следующей ночью в Йоркшире сборная США уверенно победила Аргентину.

Финал был определен: Англия против Соединенных Штатов, суббота, Эксмур. «Пророк» начал ежедневно выпускать памятный номер, очевидно исходя из теории, что теперь памятным является вообще все. К вторнику в Косом переулке закончились красно-белые флажки, и торговцы принялись перекрашивать чарами любые другие цвета. Поющие розетки Фреда и Джорджа распространились настолько широко, что в среду заседание Визенгамота пришлось приостановить: одна из них внезапно запела внутри мантии члена совета. Девяностолетний колдун, прежде безупречный образец достоинства, как засвидетельствовали очевидцы, позволил розетке допеть до конца и даже кивал в такт.

А Гарри Поттер — человек, спланировавший безопасность крупнейшего финала в истории турнира и ни разу при этом не вспотевший, — провел утро четверга, шагая кругами вокруг палатки службы безопасности и репетируя одно предложение.

Предложение было коротким. В этом и заключалась унизительная часть. Гарри уговаривал проклятые двери хранилищ не убивать людей. Дважды давал показания перед полным составом Визенгамота и однажды даже получил от этого удовольствие. Но всякий раз, когда он произносил нужную фразу перед зеркалом для бритья, она разваливалась в новом месте, а обломки звучали либо как назначение служебного совещания, либо как предложение руки и сердца — и ни одного пригодного для жизни варианта между ними. В последний раз, когда он по-настоящему делал что-то подобное — подходил к девушке и собственным ртом приглашал ее куда-нибудь, — ему было четырнадцать, слово «бал» слиплось еще с тремя словами, и Чжоу Чанг пришлось попросить повторить.

Теперь ему двадцать шесть, напомнил Гарри зеркалу. Он старший аврор и начальник службы безопасности крупнейшего мероприятия в истории магической Британии. План у него есть, и план хороший. У Уизли будет ложа в Эксмуре — более того, семейная ложа для родственников игроков, которую Джинни потребовала для всего клана в тот самый день, когда попала в сборную, справедливо заявив, что основному охотнику Англии что-нибудь да полагается за шесть старших братьев и детство, проведенное в садовом квиддиче. Семья, друзья, шум, еда. Приглашение в ложу — это не Признание. Оно ни к чему не обязывает. Она даже может привести подругу — вот это он обязательно скажет: приводи подругу. Тогда все звучит непринужденно. И если Дафна откажется, отказ будет маленьким, переживаемым, а Гарри потом сможет постоять на дне озера, пока ощущение не пройдет.

По пути к ее палатке он прихватил форму заявки на снабжение, чтобы у рук была официальная причина существовать.

Когда Гарри постучал по стойке палатки, Дафна была по уши в бухгалтерской книге: перо бегало по строкам, а позднее солнце, пробиваясь сквозь полотно, делало что-то с ее волосами. Гарри это заметил, затем сознательно отложил замеченное в сторону и заставил себя продолжить.

— Если это очередная апелляция Уизли по фейерверкам...

— Заявка по периметру. — Он положил бумагу на стол. Дафна мельком посмотрела.

— Ты подписал ее вчера.

— Ага, — сказал Гарри. — Теперь там есть встречная подпись. Что... хорошо.

Открылась пауза, и он шагнул в нее.

— Слушай. Суббота. Финал. У Джинни есть семейная ложа для игроков, там будем все мы, Гермиона, вообще все, и я... ты не... — предложение дошло до своего обычного места разрушения и прямо в полете выбрало направление. — тынехочешьприйти? В ложу. Можно кого-нибудь привести. Подругу, я имею в виду. Кого угодно. Места там полно, еды тоже. Так что... если захочешь. Ну. Вот.

Дафна подняла на него глаза.

И Гарри с той особенной беспомощностью человека, который уже бросил квоффл и теперь способен лишь наблюдать его полет, смотрел, как приглашение пересекает стол, прибывает по назначению, попадает в руки самому строгому административному разуму Министерства магии и оказывается понято быстро, компетентно — и совершенно неправильно.

— О, — сказала Дафна.

А затем — что было хуже всего — улыбнулась. По-настоящему: мягко, тепло, немного тронуто. Улыбкой человека, который не понял вообще ничего.

— Это очень мило, Гарри. Правда. Но тебе не нужно обо мне заботиться — у финансового управления есть своя квота, ведомственные места у нас с марта. Западная трибуна, по центру поля, вполне прилично. А после этих двух недель последнее, что тебе понадобится в субботу, — твой контролер в семейной ложе, из-за которого все будут нервничать по поводу счета за напитки. — Улыбка стала чуть насмешливой. — Но мысль прекрасная. Спасибо.

Пауза длилась столько, что ее можно было измерить приборами.

— Ага, — сказал Гарри. — Нет. Ну да. Ведомственные места. По центру — там хорошие места.

Он зачем-то поднял со стола заявку, вспомнил, что тем самым забирает обратно собственный предлог для прихода, и положил ее на место.

— Ну... хорошего мат... Ага.

Из палатки он выбрался, сохранив большую часть достоинства — в том смысле, что не врезался в стойку. А Дафна Гринграсс осталась сидеть и смотреть на колышущийся полог, держа неподвижное перо над бухгалтерской книгой.

Потому что она заметила. Она замечала все — в этом, собственно, и состояла ее профессия. Где-то между словами «ведомственные места» и «прекрасная мысль» свет на лице Поттера погас — сразу, будто цифру сняли со счета. Теперь Дафна уже трижды прокрутила разговор обратно и проверила каждую строку, но ошибки не находила. Он сделал добрый жест. Она вежливо отказалась. Счета сходились.

Счета не сходились.

Дафна долго сидела в палатке, пока перед ней остывала сверка группового этапа, и с растущим раздражением ощущала расхождение, источник которого не могла найти. У расхождения были зеленые глаза, и оно никак не желало уходить со страницы.

Так и вышло, что в тот же вечер — вскользь, на середине бокала, как обычно и случаются настоящие аварии, — в угловой кабинке бара неподалеку от Косого переулка об этом узнала Трейси Дэвис.

Трейси была лучшей подругой Дафны с одиннадцати лет, а значит, единственным живым человеком с полным доступом к архиву. Все последующие пятнадцать лет она с терпением миссионера среди людоедов пыталась заставить Дафну немного пожить. Боевые заслуги этой кампании включали Святочный бал («час, Даф, ты пробыла там один час, и весь этот час критиковала организацию еды»), все лето 1999 года и действующее ежемесячное предложение познакомить ее хоть с кем-нибудь: с разрушителем проклятий, с целителем с рождественской вечеринки, с тем французским делегатом, который прислал настоящие цветы. Трейси как раз допивала второй бокал и середину скандальной истории о своем начальнике, когда Дафна, хмурясь в вино так, словно оно потеряло десятичную запятую, сказала:

— Сегодня случилась странная вещь. Поттер позвал меня смотреть финал из его ложи. Из ложи Уизли — семья, все его друзья. Приходи, говорит, можешь привести кого-нибудь, места полно. Я ответила, что у нашего управления есть собственные места и я не хочу навязываться, а он стал... — Дафна нахмурилась сильнее. — Странным. У него с лицом что-то произошло.

Трейси поставила бокал на стол с осторожностью женщины, которой только что передали тикающий предмет.

— Повтори первую часть.

— Он стал странным...

— Не эту часть. Гарри Поттер. Лично. Лицом к лицу. Позвал тебя сидеть рядом с его семьей и самыми близкими друзьями на крупнейшем матче века.

— Там огромная ложа, Трейси. Это была вежливость...

Трейси закрыла все лицо ладонью и медленно задышала сквозь пальцы с видом женщины, считающей до десяти сразу на нескольких языках.

— Дафна, — произнесла она из-за ладони. — Любовь моя. Моя старейшая подруга. Лучший ум нашего факультета. Он приглашал тебя на свидание, ты катастрофически гениальная женщина.

— Ничего подобного.

— «Можешь привести подругу», — Трейси убрала ладонь, — это то, что перепуганный мужчина говорит вместо «я хочу именно тебя», чтобы, когда ты ответишь «нет», он смог сделать вид, что вообще ни о чем не спрашивал. Что ты затем и сделала. Гарри Поттеру. После чего у него стало странное лицо. Теперь подробно опиши лицо. По пунктам. Это для протокола.

И Дафна — способная по памяти воспроизвести любую страницу, которую когда-либо читала, — прокрутила все заново: бессмысленную заявку, которую он принес без всякой причины и потом зачем-то снова поднял; фразу, слипшуюся посередине в одно слово, тынехочешьприйти, будто произнесенную под водой; тот миг, когда лицо погасло. И тут — о. Весь столбец рухнул разом, как бывает с расчетом, когда наконец замечаешь неправильно переписанную цифру в самой верхней строке. Вот оно. Расхождение. Оно лежало на виду с четырех часов дня.

— О, — сказала Дафна.

— Вот она.

— О нет.

— Вот она. — Трейси, сияя, долила обеим вина. — Пятнадцать лет я ждала этого выражения лица. Сделай еще раз.

— Но это же бессмысленно. — Дафна покраснела уже по-настоящему — от линии волос до воротника. За все время с 1991 года Трейси лично наблюдала такое, вероятно, раза два и теперь наслаждалась событием без всякого стыда. — С какой стати Гарри Поттеру... Трейси, это Гарри Поттер. Он может выбрать любую ведьму Британии. В нескольких странах есть ведьмы, у которых его фотография висит на...

— И все же, — перебила Трейси, — он перешел через поле, чтобы заикаться перед той самой женщиной, которая штампует его бюджеты. — Она оперлась локтями на стол. — Он хочет тебя, дурочка. Это не высшая арифмантика, а ты у нас вообще-то специалист по цифрам. И еще — процедурное замечание как хранителя архива: ты официально, сертифицированно, оружейного класса красотка. Ты бы знала, если бы хоть раз смотрела в зеркало дольше, чем требуется, чтобы проверить воротник. И с начала турнира ты отказала — я считала — шестерым. Шестерым, Дафна. Разрушителю проклятий. Целителю. Парню из Отдела портключей с теми плечами. Француз прислал цветы тебе в кабинет...

— Ему нужно было согласование перерасхода по питанию...

— Он хотел на тебе жениться. Перерасход был его языком любви. Шесть приглашений — и всем отказ, потому что ты «занята», хотя мы обе знаем, что это означает заранее скучно. — Трейси откинулась назад и нанесла последний удар с ленивой, убийственной точностью пятнадцатилетней практики. — Так что не драматизируй. Поттер — просто еще один мужчина, которому ты нравишься. Положи его в стопку к предыдущим шестерым, и давай закажем...

— Гарри не просто еще один мужчина, — сказала Дафна.

Фраза вылетела прежде, чем мозг успел увидеть документы на согласование: ровная, мгновенная, уверенная, тем голосом, которым Дафна произносила цифры, не подлежащие обсуждению. Она упала посреди стола и осталась там — отозвать уже невозможно. А напротив на лице Трейси Дэвис медленно, ослепительно и ужасающе рассветала та самая улыбка, которой Дафна боялась с двенадцати лет.

— ...Гарри, значит, — сказала Трейси.

— Трейси...

— Не «Поттер». Не «старший аврор». Гарри. — Улыбка достигла окончательной, хищной формы. Трейси подняла бокал, чокнулась с безвольным бокалом Дафны и откинулась на спинку дивана с бескрайним удовлетворением женщины, у которой теперь есть проект и срок сдачи. — Итак. Эти твои ведомственные места. Западная трибуна, говоришь? Центр поля? — Она отпила вина. — Какая жалость. Потому что у меня такое чувство, дорогая моя — назовем это профессиональным чутьем, — что к субботнему вечеру их перераспределят.

Субботнее утро пришло золотым.

Это был один из тех английских летних вечеров, которые страна умудряется выдавать раза два за десятилетие, а затем вспоминает до конца времен: теплый, неподвижный, небо над Эксмуром медленно густело от синего к оттенку, за который никто не платил, высоко над пустошью охотились стрижи. А внизу, невидимые для каждого маггла на западе Англии, по склону нескончаемой красно-белой рекой поднимались сто тысяч магических существ. Защитные чары держались. Проходы работали без заторов. До четырех Гарри дважды обошел весь периметр, не нашел ни единой проблемы, передал командование Сьюзен Боунс на время матча — исходя из принципа, что начальник безопасности, неспособный делегировать полномочия на финале, плохо спланировал финал, — и наконец поднялся в ложу.

В ложе царил лучший сорт безумия. Артур держал задний ряд почти как небольшое королевство; Билл и Флер привели Виктуар, которая дирижировала ревом стадиона обеими кулачками; Чарли прилетел из Румынии с драконьим ожогом на одной руке и английским шарфом на другой; Перси объяснял иностранному гостю нормативную структуру турнира, хотя тот перестал слушать где-то на групповом этапе; Джордж проводил полевые испытания розеток; Фред принимал ставки на жеребьевку; Невилл и Луна заняли угол, причем на Луне красовалась огромная шляпа с тремя ревущими львами — оригинальный гриффиндорский лев, как подозревал Гарри, плюс два новых новобранца, «потому что Англия — это три льва, Гарри, все это знают; с одним я выглядела бы недостаточно нарядно».

А на самом краю первого ряда, с серьезной, внутренне противоречивой вежливостью аплодируя разминке, сидел Виктор Крам.

— Болгария был лучше в полуфинале, чем показывает счет, — сообщил он, пожимая Гарри руку с торжественностью человека, возлагающего венок. — Запиши это. Но сегодня... сегодня я болею за охотницу. Номер шесть. Кажется, ты ее знаешь.

— Встречались, — усмехнулся Гарри.

Он проследил за взглядом Крама, прикованным к красно-белой фигуре, описывавшей круг над полем, и вспомнил, как восемь лет назад на свадьбе Билла и Флер международная звезда квиддича жаловалась ему: никакого толку в славе, потому что все красивые девушки уже заняты. Виктору Краму понадобились почти десять лет и проигранный полуфинал, чтобы окончательно решить эту проблему. По восторженному рассказу самой Джинни, через двадцать минут после того, как ее команда выбила Болгарию из Кубка мира, Крам — все еще в игровой форме — появился у выхода из туннеля в Бодмине, поклонился в пояс и пригласил ее на ужин, объяснив, что «мужчине, который уже потерял все остальное, больше нечего бояться». Джинни объявила это лучшей фразой, которую когда-либо слышала от волшебника, и согласилась немедленно. С тех пор прошло несколько дней. В ложу Крам пришел в английской розетке, и никто его об этом не просил.

Сам Рон стоял у переднего ограждения, сжимая лист состава, который ему совершенно не требовался: всю сборную он знал наизусть уже месяц, но все равно читал.

— Охотник, — произнес он неизвестно кому, голос слегка дрожал. — Уизли. Номер шесть. Вон. Смотри. Напечатано.

— Ты уже показывал мне, что напечатано, Рон, — сказал Гарри.

— Я показываю еще раз. Моя младшая сестра. В настоящем... Я, между прочим, научил ее тому обратному пасу. Ну. Она сама научилась. Тайком. Шесть лет взламывая сарай с метлами. Но чей это был сарай, Гарри? Вот какой вопрос будут задавать историки.

— Папин сарай, — сказал проходивший мимо Джордж с охапкой розеток.

— А кто его убирал? — сдавленно возразил Рон.

Гарри сел рядом с Роном и Гермионой — та принесла книгу в качестве шутки и ни разу ее не открыла — и приступил к серьезной работе: не смотреть на западную трибуну, по центру поля. Он не смотрел туда весь день, включая два полных обхода периметра; уже становился настоящим профессионалом и только что почти четыре минуты подряд успешно не смотрел, когда к его плечу наклонился распорядитель.

— Мистер Поттер? Простите, что отвлекаю. У входа молодая леди, говорит, что она ваша гостья.

Сердце Гарри сделало нечто такое, из-за чего он моментально провалил бы медицинскую комиссию в Мунго.

Он спустился по лестнице со скоростью, которая не обманула ни одного встреченного человека, добрался до ограждения — и увидел ее.

Дафна Гринграсс стояла у входа в цветах Англии: красно-белый шарф был повязан с точностью женщины, предварительно изучившей вопрос ношения шарфов, на воротнике поблескивал небольшой эмалевый лев, а волосы впервые за пять месяцев совещаний были распущены. Вечернее солнце делало с ними то самое, о чем Гарри примерно с апреля старательно замечал исключительно про себя, только теперь волос было значительно больше, и ни с ее, ни с его стороны не имелось бухгалтерской книги, за которой можно спрятаться. Выглядела она потрясающе. Точнее, выглядела именно как то, о чем Гарри с четверга изо всех сил не думал. А чуть позади ее правого плеча стояла незнакомая ему шатенка с выражением книззла, обнаружившего комнату, полную сливок без присмотра.

— Гарри, — сказала Дафна.

На скулах лежал румянец, подбородок был приподнят, как у ведьмы, которая репетировала заявление всю дорогу и теперь намерена зачитать утвержденную редакцию.

— Оказалось, ведомственные места были... перераспределены.

— Трагическое недоразумение, — невозмутимо сказала шатенка. — Никто не знает, как это получилось.

— Поэтому... — Подбородок Дафны поднялся еще на градус. — Я хотела бы посмотреть матч с тобой. Если предложение все еще в силе.

— В силе, — мгновенно ответил Гарри, прежде чем фраза получила шанс где-нибудь развалиться. — То есть... да. Оно и не переставало быть в силе.

Уголок ее рта поджался — и на этот раз, впервые за все время наблюдений, остался так.

— Трейси Дэвис, — представилась шатенка, протягивая руку, пока Гарри отодвигал ограждение. — Лучшая подруга, хранитель архива, архитектор перераспределения. Она не рассказывала мне о тебе абсолютно ничего, что, между нами, и стало главным доказательством.

— Трейси, — сообщила Дафна вечернему воздуху, — надолго не остается.

— Трейси принесла сумку с вещами на ночь, — сказала Трейси и величественно прошествовала мимо них вверх по лестнице.

Ложа поглотила их так, как семейство Уизли поглощало всех: мгновенно, громко и с едой. Не прошло и пятнадцати секунд, как Молли уже держала обе руки Дафны в своих («так это вы удерживали нашего Рона в рамках бюджета! Садитесь, дорогая, вы, наверное, совсем измучились»). Артур с подлинным голодом в глазах спросил, правда ли, что в финансовом управлении есть машина для сложения, и его пришлось мягко разочаровать: это всего лишь зачарованные счеты. Фред и Джордж представились в неправильном порядке и были немедленно разоблачены — «ты Джордж: заявка продавца на чары для розеток написана правой рукой, а Фред не правша», — после чего целую минуту пытались завербовать Дафну к себе. Крам с дурмстрангской церемонностью склонился над ее рукой, а Чарли, пожимая руку следом, с искренним профессиональным интересом спросил, правда ли она закрыла жалобу карг по питанию одной встречей, и остался ответом глубоко удовлетворен.

Затем из своего угла подплыла Луна — вместе со львиной шляпой, — взяла обе руки Дафны так, словно они всего лишь продолжали разговор, начатый утром, и безмятежно сказала:

— О, хорошо, ты пришла. Я рада. Ваши ауры перепутались еще как минимум с четвертьфинала — знаешь, как наушники, оставленные в ящике, когда уже невозможно понять, какая петля от какой. Из-за этого Гарри очень беспокоится. Сегодня он дважды обошел периметр, хотя достаточно одного раза. — Она похлопала Дафну по ладоням и отпустила. — И я бы не волновалась насчет мозгошмыгов. Возле новых парочек они всегда немного роятся. Потом успокоятся.

Наступила короткая, звенящая пауза.

— Спасибо, — слабо сказала Дафна, которая за восемь лет работы в Министерстве ни разу не оказывалась без процедурно корректного ответа и теперь лишилась его второй раз за одну неделю.

— Это Луна, — сказал Гарри, направляя Дафну к переднему ограждению. — Самое страшное — она обычно права.

— Насчет аур?

— Насчет того, что периметр достаточно обходить один раз.

Потом заиграли гимны, Рон расплакался, и начался финал.

Впоследствии все, даже американцы, признавали: это был один из великих матчей. Сборная США была великолепной и пугающей — тройка охотников двигалась как единое существо с шестью руками, а пара загонщиков профессионально именовалась, и совершенно заслуженно, «Предписанием о выселении». Первый час Англия держалась на ногтях, нервах и Джинни Уизли. За первые двадцать минут она забила дважды, второй раз — после обратного паса, от которого стадион издал звук морской волны, ударившейся о скалу. На несколько секунд ложа стала опасным местом: Рон взлетел на ноги с криком «ЭТО МОЯ СЕСТРА!», вскинув оба кулака, а за ним сплошной стеной поднялись братья Уизли — Билл, Чарли, Перси, Фред, Джордж, все разом — и заревели ее имя так, что Виктуар расплакалась от счастья, тогда как Виктор Крам аплодировал с величественной мукой человека, чье сердце официально переметнулось к противнику.

Дафна, как выяснилось, смотрела квиддич так же, как читала бухгалтерские книги: молча, целиком, с каждой минутой все сильнее нависая над ограждением. А когда на семидесятой минуте английский вратарь сделал тройное спасение, она вскочила вместе со всей ложей, сжала кулаки и закричала — шарф съехал набок, от ледяной сдержанности не осталось и следа. Гарри полностью пропустил следующий отрезок игры и счел цену вполне приемлемой.

Второй час стал жестоким. Американский ловец перестал искать снитч и перешел к опеке соперника; машина из охотников наконец поймала ритм, и разрыв пополз вверх — шестьдесят, девяносто, сто двадцать. Дверь удерживала только одна вещь: всякий раз, когда разница приближалась к смертельным ста пятидесяти, после которых даже снитч уже не спасал, квоффл находил номер шесть. Джинни забила с угла, которого не должно было существовать. Забила после развалившейся комбинации, распластавшись на метле и работая одной рукой. Получила бладжером в плечо от «Предписания о выселении», удержалась в воздухе и все равно забила. К этому времени у Рона окончательно закончились слова: он только вставал и падал обратно вместе с пятью братьями, охрипший, обеими руками дирижируя скандированием ее имени. А Крам неизвестно кому сказал голосом мужчины, который уже принимает решение о предложении руки и сердца: «В двадцать пять она лучше, чем был я. Это не печатать».

Но против машины стояла одна охотница, а машина тоже продолжала забивать. При отставании в сто сорок очков арифметика вошла в ложу, как резкая перемена погоды. Еще один американский гол — и пойманный снитч даст лишь ничью. Два — и Англия сможет проиграть даже со снитчем в руке. Рев ста тысяч зрителей приобрел рваный край — звук людей, одновременно производящих один и тот же расчет. Гермиона держала Рона за руку. Где-то сзади Фред тихо, без всякой шутки, сказал:

— Ну давайте, ребята.

Рука Дафны нашла предплечье Гарри на ограждении, крепко сжала и не отпустила. Гарри перестал дышать по причинам, лишь отчасти связанным с квиддичем.

И именно тогда английский ловец — девятнадцатилетний парень из Татсхилла, игравший крупнейший матч, какой выпадал англичанину со времен 1966 года, — решил упасть с неба.

Пике началось с такой высоты, что у всего стадиона одновременно провалились желудки: круче здравого смысла, быстрее, чем американский преследователь мог удержаться следом, вниз и вниз сквозь огромный золотой вечер к крошечному отблеску, которого большинство зрителей даже не видело. Рев рос, рос, пока не перестал быть звуком и не превратился в место, внутри которого они все находились. Американец вышел из пике. Парень из Татсхилла — нет. И на высоте, которую «Пророк» на следующий день назовет четырьмя футами, а Рон до конца жизни будет клясться, что было два, его ладонь сомкнулась.

Он вышел из пике над самой травой, подняв вверх кулак, а в кулаке был снитч.

Англия выиграла Кубок мира.

Ложа окончательно перестала существовать как организованное пространство. Молли и Артур вцепились друг в друга; Перси без всякого стыда рыдал в плечо иностранному сановнику и одновременно кричал что-то со словом «регуляторный»; Виктуар дирижировала апокалипсисом; Невилл обнял совершенно незнакомого человека из соседней ложи; шляпа Луны обрела самостоятельный полет и преследовать ее никто не стал. Фред и Джордж схватились друг за друга и просто орали. А Рон...

Рон рыдал. Он раскинул руки, одной сгреб к себе Гарри, другой Гермиону, лицо его сияло и было полностью разрушено счастьем, а в пространство между их головами он снова и снова вопил с громкостью, которой предстояло войти в семейные легенды Уизли:

— КУБОК ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ — ОН ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ — КУБОК ДОМА — МЫ ДОМА!..

— Ты говорил — и ТЫ БЫЛ ПРАВ! — кричала ему Гермиона, одновременно смеясь и плача; от главы департамента в ней не осталось ни унции. — ПЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА — И ТЫ БЫЛ ПРАВ!..

— ВЕРА, ГЕРМИОНА! ЭТО МЫШЦА! — ревел Рон. — И ЭТО МОЯ СЕСТРА! МОЯ НАСТОЯЩАЯ СЕСТРА!..

Далеко внизу, маленькая и ослепительно яркая на залитой светом траве, шестой номер вместе с командой навалился на ловца; сплошная стена братьев Уизли одним существом выла ее имя через ограждение, Билл и Чарли обняли друг друга, достоинство Перси отправилось туда же, куда улетела шляпа Луны. Потом Фред и Джордж рухнули на Рона сзади и начали орать ему же его собственные слова. Где-то в общей давке Трейси давала «пять» каждому, до кого могла дотянуться, включая незнакомцев, и вопила: «Я ВООБЩЕ НЕ СЛЕЖУ ЗА КВИДДИЧЕМ, И ЭТО ЛУЧШАЯ НОЧЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ!» А Виктор Крам стоял и аплодировал всему этому, глядя, как товарищи по сборной поднимают Джинни на плечи.

— Следующий я выиграю, — сказал он. — Это точно. Я решил сегодня. Но сегодня... — он на мгновение прижал кулак к груди, — сегодня ее день.

И Гарри, выбравшись из роновского захвата, повернулся посреди всего этого — и увидел Дафну.

Она сияла вместе со стадионом: шарф сбился набок, волосы разлетелись во все стороны, она смеялась — по-настоящему смеялась, глаза светились от шума, золотого вечера и самого невозможного факта случившегося. Дафна повернулась в тот же миг, что и он, и они оба шагнули друг к другу, уже поднимая руки для того, что совершенно очевидно, юридически доказуемо и в любом суде страны должно было классифицироваться как объятие. Такое же, каким сейчас обменивались все вокруг. Такое, каким обнималась вся Англия.

Но Гарри Поттер — человек, предусмотревший все возможные чрезвычайные ситуации на шести площадках, пригласивший ее окольным путем и заранее встроивший себе отступление, потому что прямой путь пугал сильнее всего, — если отбросить остальное, все-таки был гриффиндорцем. Мгновение было огромным.

И она была прямо здесь.

Он ее поцеловал.

На один удар сердца Дафна Гринграсс застыла совершенно неподвижно — так могла бы застыть вся система документооборота, столкнувшись с событием, для которого не существует нужного бланка. Гарри успел начать первый слог паники.

Потом ее рука поднялась, с решительностью женщины, закрывающей сделку, стиснула перед его джемпера в кулаке — и Дафна поцеловала его в ответ.

Ложа заметила одновременно. Со всех сторон взвился вой: безошибочно узнаваемый вопль Фреда «ЭЙ-ЭЙ!»; волчий свист Джорджа; Трейси с обоими кулаками над головой, орущая «ВОТ МОЯ ДЕВОЧКА!»; счастливое моллино «ой, какая прелесть!»; Крам, серьезно кивнувший Дафне с одобрением; Луна, ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла: «Вот видите, мозгошмыги уже успокоились». И Рон, оборвав кричалку на полуслове, все еще обнимая Гермиону, взревел: «ВОТ ТЕПЕРЬ ВООБЩЕ ВСЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ!» — вызвав новый взрыв смеха. А над Эксмуром тем временем вспыхнули золотые, красные и белые фейерверки — полностью нелицензированные, безошибочно принадлежащие Фреду и Джорджу, — складываясь в небе в слова, по поводу которых профсоюзу судей предстояло писать официальные письма в понедельник.

Гарри и Дафна отстранились друг от друга ровно на дюйм. Где-то внизу Кубок поднимался по ступеням к пьедесталу навстречу пятистам тридцати трем годам ожидания, и весь склон пел.

— Для протокола, — выдохнула Дафна, все еще не выпуская из кулака его джемпер, — я предусмотрела каждый финансово значимый исход этого турнира. Каждый до единого. Этого в бюджете не было.

— Тогда позволь исправить бюджет, — сказал Гарри. — Ужин. Завтра. Только мы двое. Без бухгалтерских книг.

— Одобрено, — сказала Дафна и снова его поцеловала.

А за их спинами Рон Уизли стоял у ограждения, раскинув руки навстречу ревущему золотому вечеру, слезы текли по его лицу, и он пел небу, что Кубок вернулся домой, вернулся домой, наконец-то, наконец-то вернулся домой.