В сентябре 1825 года в Михайловском Пушкин получил письмо с курьером из Москвы: «Находящемуся во вверенной вам губернии чиновнику 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом с ним нарочным курьером. Господин Пушкин может ехать в своем экипаже, свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря. По прибытии в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу главного штаба Его Императорского Величества» (31 августа 1826 г.).
Николай принял Пушкина с глазу на глаз и продержал его почти два часа. Ни поэт, ни царь не оставили связного, подробного рассказа об этой знаменитой встрече. Только в передаче третьих лиц до нас дошли отрывки их разговоров о цензуре, о литературе, о Петре Великом, перед которым оба преклонялись. Взгляды Пушкина на народное образование настолько заинтересовали царя, что он заказал ему записку о воспитании. Разговор зашел и о восстании 14 декабря.
Вот как в 1848 году Николай Павлович рассказывал об этом графу А. Ф. Орлову и барону М. А. Корфу: «Что сделали бы вы, если бы 14-го декабря были в Петербурге?» — спросил я, между прочим, Пушкина. «Стал бы в ряды мятежников», — отвечал он. На мой вопрос, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14-го декабря, но очень долго колебался простым ответом и только после долгого молчания протянул руку с обещанием сделаться другим».
Тот же вопрос и тот же ответ, но уже со слов Пушкина, записала его московская знакомая, А. Г. Хомутова.
«…Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который мне сказал:
«Здравствуй, Пушкин, доволен ли ты своим возвращением?»
Я отвечал ему, как следовало. Государь долго говорил со мной, потом спросил:
«Принял ли бы ты участие в 14-ом декабре, если бы был в Петербурге?»
«Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие меня спасло, за что я благодарю Бога».
Пушкин был рад, что царь дал ему возможность сразу заявить о своей дружеской близости с побежденными заговорщиками. Царь не потребовал отреченья от них. Прямота и смелая искренность поэта могли ему понравиться. Пушкин был очарован простотой Николая, тем, как внимательно он слушал, как охотно сам высказывался.
«Император принял меня самым любезным образом», — писал Пушкин Осиповой.
Вяземский писал Жуковскому: «Государь принял его у себя в кабинете. Говорил с ним умно и ласково и поздравил его с волею» (29 сентября 1826 г.).
Княгиня В. Вяземская запомнила заключительные слова этой беседы:
«Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин», — сказал царь, отпуская Пушкина.
В тот день вечером был бал у французского посла маршала Мармона, герцога Рагузского. Там Николай сказал Блудову, который из Арзамасца превратился уже в сановника: «Знаешь, я нынче долго разговаривал с умнейшим человеком в России. Угадай, с кем?»
Видя недоумение на лице Блудова, Николай с улыбкой пояснил: «С Пушкиным».
Из книги Тыркова-Вильямс А.: Жизнь Пушкина. Том 2. 1824-1837
Включить тёмную тему
Популярное
Отключить рекламу
