Итак, дисклеймер: зайкиного Боргезе мы сравниваем с человеком, каким он предстаёт на страницах книги.

"Разница между ними — это разница между пустой функцией и сломанным, но всё ещё живым человеком.1. Субъектность и внутренняя рефлексия
Боргезе (фанфик)
Полностью лишён субъектности.
Он — инструмент авторского желания, а не самостоятельный персонаж.
У него нет внутреннего конфликта, нет стыда, нет вопроса «зачем я это делаю?».
Его действия всегда инструментальны:
– топит конвои → «победа Италии»;
– трахает Агнешку → «она моя, она счастлива»;
– узнаёт о блокировке магии детей → «надо вернуть им силу».
Нет ни одного момента, где он спрашивает себя: «А правильно ли я поступаю? А что я теряю как человек?»
Его «мораль» — это два автоматических рефлекса: прагматика победы + сексуальное обладание.

Де Кок (книга)
Сломанный, но субъектный.
Он способен к рефлексии — пусть запоздалой, частичной, эгоцентричной, но реальной.
Ключевые моменты:
– «Я вижу эти лица день и ночь. Они меня преследуют»;
– «Я отмывался часами, но запах крови остался во рту»;
– «Той ночью умер человек. Звели Ньянда умер той ночью»;
– «Я был в ужасе, когда комиссар сказал, что не пожмёт мне руку из-за крови». Это не раскаяние в современном смысле. Это поздний, травматический проблеск человечности: он видит в своих жертвах людей, а не только «врагов».
Он не может это вынести — и именно поэтому пытается спрятаться за «я был солдатом», «это была война», «я защищал детей».
Но сам факт, что он видит лица, чувствует запах крови, плачет в одиночестве — делает его живым субъектом, а не функцией.

Вывод по первому пункту
Боргезе — пустая оболочка, в которой выключена способность к рефлексии.
Де Кок — человек, который рефлексирует слишком поздно, но сам факт рефлексии делает его морально сложнее и человечнее.

2. Отношение к детям как моральная граница
Боргезе
Дети — это объект гордости и инвестиций.
Когда узнаёт, что мать блокировала им магию — злится, хочет вернуть им силу.
Но это не сочувствие ребёнку как слабому существу, а инструментальная забота о будущем рода и собственного статуса («мои дети теперь маги — отлично»).
Нет ни одного эпизода, где он защищает ребёнка от своего же насилия.
Дети для него — продолжение себя, а не самостоятельные моральные объекты.

Де Кок
Дети — это последняя граница, которую он ещё пытается удержать.
Он хвастается, что запрещал убивать детей и готов был лично казнить своих людей за это.
Он глубоко сожалеет о двух детях, погибших в Ботсване («это пятно на том, к чему я стремился»).
Он останавливает перестрелку, когда ребёнок бегает по коридору.
Он звонит полиции, чтобы ребёнок-сирота не остался один после бойни. Это не абсолютная добродетель — он всё равно убийца.
Но это последний островок человечности: он ещё способен видеть в ребёнке не врага, не инструмент, а беспомощное существо, которое нельзя уничтожать.
И именно поэтому он так яростно это защищает — потому что это последнее, что отличает его от полного морального нуля.

Вывод по второму пункту
Боргезе видит детей как продолжение себя — без малейшего морального трепета.
Де Кок видит в детях последнюю границу человечности — и это делает его морально сложнее, даже будучи серийным убийцей.


3. Отношение к собственной крови на руках
Боргезе
Никогда не видит крови на своих руках.
Он не пачкается.
Он отдаёт приказы, топит корабли, награждается медалями — и всё это чисто, красиво, героически.
Нет ни одного момента, где он физически или эмоционально ощущает последствия своих действий.
Нет запаха крови, нет лиц жертв, нет ночных кошмаров.

Де Кок
Кровь на руках — это физическая и метафорическая реальность, от которой он не может убежать.
Он отмывается часами — и всё равно чувствует запах.
Он видит лица жертв «день и ночь».
Он плачет в одиночестве после убийства Ньянды.
Он в ужасе от слов комиссара «у тебя руки в крови» — хотя формально руки чистые. Это не раскаяние, но это невозможность забыть.
Он знает, что сделал, и это знание преследует его.

Вывод по третьему пункту
Боргезе — это чистый исполнитель без последствий.
Де Кок — это исполнитель, которого преследуют последствия.

Первый — пустышка.
Второй — сломанный человек.
Итоговая формулировка
Валерио Боргезе в фанфике — это идеальный инструмент без моральной прошивки: секс-робот в мундире фашистского князя, у которого выключены все категории вины, стыда, сочувствия и рефлексии.
Юджин де Кок в книге — это сломанный, травмированный, но всё ещё живой субъект, который видит лица своих жертв, чувствует запах крови и пытается спасти хотя бы детей — потому что это последнее, что удерживает его от полного морального небытия.

Боргезе — пустота в красивой форме.
Де Кок — человек, который стал пустотой, но ещё помнит, что когда-то был человеком.

Именно поэтому де Кок, будучи одним из самых чудовищных палачей апартеида, выглядит морально сложнее и человечнее, чем Боргезе — идеальный любовник и победитель из фанфика.
Потому что у де Кока есть совесть, которая его мучает.
А у Боргезе совести просто нет".