Дача в средней полосе России. Ночь.
Самовар дышал теплом. В полированных боках отражалось пламя двух свечей.
— А почему ты, Шарик, две свечи ждёшь, а не одну? Неэкономно это, — мурлыкал Матроскин, прихлебывая чай с блюдечка. — Свечей так не напасёшься.
— А чтобы не так мрачно было, — буркнул Шарик, но одну свечу задул.
— Ну, вот, — проворчал он, берясь за кружку с чаем. — Мрак стал гуще. — Шарика передёрнуло. "Мрак-с", тьфу!
— Не поминай ночью! — строго сказал Матроскин. — Ты ещё этого змеемордого истерика вспомни, будь он неладен! Как он у Малфоя на совещаниях орал — чистый Гитлер.
— У какого ещё Малфоя?! — на кухне появилось новое действующее лицо: зевающий и всклокоченный со сна, в майке и семейниках, дядя Фёдор. — Какой змеемордый?!
— Ты, дядя Фёдор, чего не спишь? — строго спросил его Шарик.
— Кошмар приснился, — коротко отозвался мальчик, налив в кружку воды из кувшина.
— Что за кошмар? — осторожно мурлыкнул кот.
— Как будто я в каком-то зале стою, а напротив дед седобородый, одетый как клоун, и этот змеемордый друг в друга нехорошими словами кидаются. И вспышками всякими. — Мальчик потëр лоб. Кот и пёс переглянулись.
— Н-да, — пробормотал кот, крепко же тебя приложило в Хогвартсе, Гарри!
— В Хогвартсе?! Гарри??! — Фёдор удивлённо посмотрел на Матроскина. — Ты кто, вообще?
— Так-то я Антонин. Долохов. Застрял в кошачьей форме, и, похоже, навсегда. Хоть говорить могу. Вот этот фотоохотник — Сириус Блэк, крëстный твой и родственник, — Шарик привстал и коротко, по-военному, поклонился. — А ты — Гарри Поттер. Судя по тому, что нифига почти не помнишь, приложило тебя, болезного, заклятием каким, и хорошо, если одним... Тебе сейчас год должен быть, а ты вон какой...