Она долго стояла у окна, глядя на озеро, на сливу, на солнечные лучи, которые медленно ползли по стене. И впервые за шесть лет ей показалось, что дышать стало чуть легче. Не намного. Но достаточно, чтобы заметить.

И от этого она стала понемногу отпускать свою маску безразличия.

Сначала — едва заметно. Просто ослабились плечи, которые она держала напряжёнными так долго, что уже забыла, каково это — расслабляться. Потом — дыхание стало глубже, ровнее, будто воздух здесь, в этой комнате, был другим — не колючим, не холодным, а тёплым и живым.

Она смотрела на пустой двор, на тёмную воду озера, на голую сливу без цветов, и вдруг поняла, что может представить. Может позволить себе представить.

Цветы.

Те, что она раньше могла только рисовать. Те, что она видела в книгах, которые ей изредка приносили, — старые, потрёпанные, с выцветшими картинками. Она запоминала каждый лепесток, каждый изгиб стебля, каждый оттенок, который не могла увидеть в реальности. И рисовала. Снова и снова. На клочках бумаги, которые удавалось найти. Углём, когда не было чернил. Пальцем на запотевшем стекле.

Теперь она смотрела на этот пустой двор и позволяла себе не просто вспоминать, а видеть.

Будто на её глазах из тёмной земли начали пробиваться зелёные ростки. Сначала робкие, тонкие, едва заметные. Потом — увереннее, выше, смелее. Они тянулись к солнцу, раскрывали листья, и на них, один за другим, распускались бутоны.

Белые пионы, которые она рисовала чаще всего. Нежно-розовые сакуры — те, что видела только на картинках, но мечтала увидеть вживую. Лиловые глицинии, свисающие тяжёлыми гроздьями, как те, что она запомнила из старой книги о южных садах.

Они разрастались — медленно, но неумолимо. Заполняли пустое пространство вокруг озера, оплетали камни, поднимались по стволу сливы, окутывая её живым, цветущим покровом. Некоторые, как лианы, поползли вверх по деревянным столбам поместья, вплетаясь в резные балки, свешиваясь с крыши длинными цветущими гирляндами.

Харука смотрела, не отрывая