И снова - о моем любимом Льюисе.

Студенты Льюиса, учившиеся в Оксфорде, среди другой литературы проходили "Королеву Фей" Спенсера. А главным специалистом по Спенсеру и его эпохе был как раз Льюис, и именно ему поручили писать соответствующий том многотомной оксфордской литературной энциклопедии. Льюис много иронизировал о том, что его студенты даже не трудятся посмотреть на авторство энциклопедии по английской литературе 16 века, и приносят ему, выдавая за свой, его собственный текст.
Я прямо представляю себе диалоги Льюиса с его студентами.
- Это вы написали?..
- Да, это я.
- Нет, это не вы написали!
- Почему вы так думаете, сэр?
- Потому что это я это написал!

К деньгам Льюис всю жизнь был совершенно равнодушен. Когда у него появился литературный агент, он доказал Льюису, что его издатели не доплачивают ему роялти за его книги. Узнав об этом, издатель Льюиса отправил ему чек. Льюис написал – "благодарю вас, я очень тронут вашим чеком, но вам совершенно незачем сейчас платить мне за то, что я был таким легковерным дураком. Пожалуйста, оставьте эти деньги себе". И это нельзя принять за выражение высшей формы презрения, потому что дальше он в совершенно спокойном тоне обсуждает в этом же письме отправку этому издателю рукопись своей следующей книги, "Настигнут радостью". В подобные моменты мне порой бывало интересно – он вообще понимал, что его утонченная вежливость и христианское смирение выглядит как жестокое унижение других людей?.. Хотя это риторический вопрос, я знаю, что нет.

А вот еще одна история про Льюиса и деньги – тоже очень характерная. Льюис часто отказывался от собственных гонораров, отвечая своему издателю – пожалуйста, отправьте чек не мне, а N, это вдова, она нуждается… О существовании какой-нибудь конкретной вдовы N Льюис узнавал либо от общих знакомых, либо из писем своих читателей, с которыми охотно вступал в продолжительную переписку. Таким образом, наличных денег за свои романы или радиопередачи Льюис почти никогда не видел – полагаю, это была даже не просто скромность или христианское стремление помочь нуждающимся, но и философская позиция. Льюис считал, что «жить своим трудом» – значит, получать деньги за преподавание, а доход от писательства – это не его заслуга, а, так сказать, Божий дар, поскольку вдохновение и радость творческой работы исходят от Бога и не связаны с сознательным усилием писателя. Поэтому и доход от такой работы следует перераспределить в пользу нуждающихся. Так сказать, кесарю кесарево, Богу – Божье. Но наивный Льюис не учел, что в реальном мире финансовые отношения устроены иначе. Пока он беспечно просил у своих издателей или у BBC – отправьте чек не мне, а какому-нибудь очередному X, Y и Z, – государство естественным образом рассчитывало, что Льюис заплатит налоги с этого дохода, который он даже не считал своим. И в результате Льюису однажды предъявили счет на все те деньги, которые он задолжал государству, как "предприниматель". С трудом выпутавшись из этой щекотливой ситуации, Льюис больше уже не повторял этой ошибки – его брат Уорни помог ему организовать нечто вроде благотворительного фонда, куда поступали его писательские доходы, и распоряжаться ими правильно, не вредя самому себе.

В общем, в реальной жизни Льюис разбирался куда хуже, чем Гомере, Мильтоне и Спенсере.

Какое-то полоумное общество позвало Льюиса прочесть лекцию о том, что "межпланетные путешествия – это плохо" (опираясь, видимо, на то, что в его Космической трилогии идею межпланетных путешествий вынашивает очень плохой человек Уэстон). Льюис ответил им : «Почем мне знать, может быть, это ваше приглашение – просто коварный план с целью похитить меня и увезти на какой-нибудь астероид. Знаю я эти приемчики!..» – и, отшутившись таким способом, благополучно избавился от неприятной переписки раз и навсегда.

В те времена, когда он еще не был христианином, а увлекался совсем другими вещами – антропософскими идеями, фрейдизмом и так далее – Льюис написал такую заметку о встрече с одним из своих бывших учеников – «Разговаривал со Слейдом, который бросил курс год назад. Он говорит, что, когда я был его наставником, мне удалось разрушить все его первоначальные моральные убеждения, но не заменить их. Не знаю, насколько серьезно он это имел в виду…»

Понятно, что это абсолютно случайный эпизод, но все равно такое ощущение, что Льюис потом всю жизнь занимался именно этим – восстанавливал разрушенные ценности и убеждения своих современников, которые когда-то разрушало его поколение. Но только восстанавливал он их – уже на совершенно другом уровне… О христианах Оксфорда он рассказывал в своих письмах так :

«Вы наивно верили – и я верил, – что там, где вы оказались среди христиан, там, по крайней мере, вы скроетесь, как за стеной от резкого ветра, от ужасной свирепости и суровости современной мысли? Не тут-то было. Я вляпался во все это, воображая себя защитником старых, суровых учений против современной квазихристианской слякоти: только чтобы обнаружить, что моя «суровость» была их «слякотью». Все они читали ужасного человека по имени Карл Барт, который кажется полной противоположностью Карлу Марксу. «Под судом» – их великое выражение. Все они говорят как священники Завета или ветхозаветные пророки. Они вообще не считают человеческий разум или человеческую совесть какой-либо ценностью: они утверждают так же твердо, как и Кальвин, что нет никаких причин, по которым деяния Бога должны казаться нам справедливыми (не говоря уже о милосердии); и они придерживаются доктрины, согласно которой все наша праведность – запачканная одежда, с яростью и искренностью, которые подобны удару по лицу»

Льюис, естественно, был представителем совсем иного понимания христианства. И, хотя сам он себя пророком и вероучителем точно не видел, я сказал бы, что именно _он_ и его книги изменили христианство изнутри – просто потому, что многие люди христианские идеи начинали и любить, и разделять, именно с Льюиса.

Бытовые привычки Льюиса были архаичны, трогательны и смешны не только в глазах наших современников, но, полагаю, и в глазах большинства современников самого Льюиса – влюбленный в прошлое, он жил в мире старых книг и очень забавно реагировал на современные ему реалии. Однажды, например, он решил попробовать газировку, и потом писал об этом так: «Я немного побродил, забрал чемодан из офиса "Truth", а затем, движимый жаждой и любопытством, отправился в кафе-мороженое, чтобы выпить газированной воды – в первый и в последний раз в собственной жизни. Более отвратительного напитка я никогда не пробовал».

В Оксфорде, полагаю, очень просто было делать вид, как будто его обитатели все еще живут в середине девятнадцатого (если только не тринадцатого…) века. Манеры, пристрастия и обстановка были подходящими – и Льюис в этой обстановке явно ощущал себя на своем месте. Его отношения с коллегами и со студентами, чьим научным руководителем он был, поистине очаровательны.

Вот, скажем, Льюис вспоминает о своем ученике – «Когда я был его наставником, он был удивительно наивным, почти невротичным юношей, постоянно влюбленным и с кучей проблем, и вдобавок настолько инфантильным, что однажды он спросил меня (как будто я был его отцом!), не начинает ли человек реже влюбляться с возрастом, потому что он на это надеется». Про коллегу он пишет – «после обеда он пригласил меня, за мои грехи, прогуляться вместе с ним…». Об учебниках отзывается так – «Вернулся домой и до обеда читал «Родной язык» Уайлда (будь он проклят). Что за животное этот Уайлд – никакой последовательности, никакого умения излагать мысли, никакой заботы о читателе. Приятно еще раз убедиться в том, что никакие знания не спасут дурака». На людей, нарушавших его представления о благопристойности, Льюис реагировал в чисто оксфордском стиле – «Бетжман вышел ко мне в эксцентричных домашних тапочках и сказал мне – «Надеюсь, вас это не смущает? У меня мозоль». Он выглядел таким довольным этой своей отговоркой, что я сказал ему, что меня бы это очень смущало, если бы речь шла о моем внешнем виде, но я не возражаю против этих тапочек, пока речь идет о _его_ ногах».

Со стороны может показаться, что он без нужды обидел человека – но, если читать дневники и письма Льюиса слева направо, то становится понятно, что такая пикировка для Оксфорда была нормой. Например, застав однажды Льюиса в библиотеке, где Льюис бывал довольно редко (в отличие от большинства своих коллег, он не жил в Оксфорде и посвящал много времени миссис Мур и семейным делам), другой оксфордский дон сказал ему – «Что вы здесь делаете? Я не знал, что вы когда-нибудь читаете!». Льюис в ответ спросил, не думает ли его собеседник, что он и обедает только тогда, когда тот видит его за обедом.

Эту оксфордскую иронию молодой Льюис сохранял всегда, даже наедине с собственным дневником. «По несчастной случайности, я встретил тётю Лили. Я последовал за ней в Буолс, где она обедала, и разговаривал с ней, пока ей не принесли еду. Она только что (в седьмой или восьмой раз) открыла секрет мироздания. Это как-то связано с длинами волн. Она также обнаружила, что материи не существует, а есть только энергия: а поскольку разум и материя – это две неизвестные энергии, то они должны быть одним и тем же. Примерно за десять минут она выдала столько ошибочных метафор, паралогизмов и противоречий, что это бы осчастливило Сократа на целый год вперед. Я так и не сумел понять, она сошла с ума – или же это то, к чему должен прийти каждый активный ум, если его оставить без диалектической дисциплины?»