#картинки_в_блогах #времена_года

Каспар Давид Фридрих (1774–1840). Меловые скалы на острове Рюген

Самый знаменитый — наряду с Альбрехтом Дюрером — немецкий художник за всю свою жизнь не подписал ни одной картины: он полагал, что его имя всегда будет на слуху.
Непонятно, чего тут было больше: похвальной веры в свой талант или наивной самоуверенности. Во всяком случае, судьба не могла не оценить первое, но посмеялась над ним за второе.
При жизни успех картин Фридриха был, скажем так, переменным. Когда в 1816 г. Берлинская галерея составляла каталог, он был там упомянут один-единственный раз, да и то пришлось указать на его местожительство, чтобы пояснить, кто это вообще такой: «Фридрих из Дрездена».
Изрядную поддержку художнику оказал его русский друг и горячий почитатель — поэт В.А.Жуковский, который купил для личной коллекции аж 59 работ Фридриха, а также усердно рекламировал его при дворе (Жуковский был наставником будущего императора Александра II). После кончины Фридриха поэт на выделенные средства приобрел большое количество полотен для двора, что поддержало осиротевшую семью живописца. Так Россия обзавелась второй по размеру — после Германии — коллекцией работ Фридриха.
Одновременно еще один друг и сосед Фридриха, норвежский живописец Юхан Кристиан Даль, устроил аукцион, чтобы собрать деньги для вдовы и троих детей покойного. Но никто не хотел покупать его картины, и тогда Даль купил их сам — разумеется, ничего не сказав вдове. Спустя 16 лет, когда умер уже сам Даль, на распродаже его имущества снова никто не польстился на Фридриха… А несколько его картин, успевших попасть в Дрезденский музей, быстро канули в запасники.
И когда в 1902 году журнал «Kunstwart» опубликовал репродукцию «Двое, созерцающие луну», под ней стояла интригующая подпись: «Каспар Давид Фридрих — кто это?»
«Это был, — просвещал журнал огорошенную кайзеровскую Германию, — буйный революционер от мира искусства».
Вдобавок отсутствие подписей на картинах привело к тому, что даже самые знаменитые ныне работы Фридриха долго пребывали неведомо где или приписывались другим художникам.
Так, мы не знаем, когда была написана картина «Меловые скалы на острове Рюген» — и не знаем, для кого. Она всплыла на аукционе 1903 года как работа Карла Блехена, находившаяся во владении прусского принца Георга.
Где она обитала с 1820 (примерно) года до самого конца XIX века — неизвестно. О ней никто не писал, ее никто не видел после того, как она вышла из мастерской художника. При этом многочисленные гости Фридриха постоянно упоминали виденные в этой мастерской «рюгенские пейзажи», но — ни единого слова о человеческих фигурах на переднем плане, а их ведь нельзя не заметить. Сегодня написаны груды литературы на тему «кто эти люди, что здесь происходит?!»

Рюген — остров в Балтийском море (по версии некоторых исследователей, прототип фольклорного и пушкинского «острова Буяна»), знаменитый, в частности, своими живописными меловыми скалами — почти так же, как Этрета во Франции. Каспар Давид посетил его в 1818 г. во время свадебного путешествия с молодой женой Каролиной; с ними были также брат Каспара со своей супругой.
Возможно, это они изображены на полотне? Но тогда почему персонажей трое, а не четверо? И раз их не упомянул никто из посетителей мастерской, значит ли это, что они были написаны позднее?
А главное — что же тут все-таки происходит? Фридрих не любил (да и не очень умел) писать человеческие фигуры — и всегда писал их обобщенно, но здесь они выписаны тщательно и ярко: похоже, они означают что-то определенное. Что именно?
Искусствоведы и экскурсоводы, которые обожают рассуждать о символике, обращают внимание на цвет одежды персонажей: красный, синий, зеленый. Цвета любви, веры и надежды — традиционных христианских добродетелей.
Действительно, символизма у Фридриха хоть отбавляй. Но именно символизма, а не линейных аллегорий. Каспар Давид с пренебрежением отзывался о художниках, остающихся «на поверхности» натуры:
Природа у Фридриха сама по себе есть священная мистерия, место, где протекает ожидание божества. (Или просто ожидание: Самюэль Беккет признавался, что идея пьесы «В ожидании Годо» пришла к нему во время созерцания полотна Фридриха «Одинокое дерево». Дерево в пьесе — это дерево с картины Фридриха.)
Чего стоит хотя бы знаменитый «Теченский алтарь», где величайшее событие Евангелия разворачивается на абсолютно нетрадиционной Голгофе — поросшей елями вершине Шварцвальда! Или «Зимний пейзаж с церковью», где откровенно «зарифмованы» придорожное распятие, заснеженная ель — и очертания словно бы отражающей ее призрачной готической церкви с фантастическими шпилями, встающей из тумана посреди дикой пустоши. Религия как форма постижения реальности, природа как ключ к мирозданию…
А вот писать картину ради однозначных аллегорических фигур в средневековом вкусе было совершенно не в натуре Фридриха.
Но все же чем заняты его персонажи — особенно мужчина в центре? Сторонники «аллегорической» трактовки считают, что он молится: вот и голову обнажил, цилиндр на земле валяется. Хм. Для молитвы место выбрано странное, да и поза непрезентабельная, прямо скажем… комизм тут вроде бы не в тему.
Возможно, он что-то уронил? Вот и девушка пальцем указывает.
Но если приглядеться, указывает она куда-то вперед и в сторону, ближе к линии прибоя. А главное — Каспар Давид сроду не писал жанровых сценок, да еще с анекдотическим акцентом. Люди на его картинах поглощены исключительно безмолвным созерцанием.
Наиболее правдоподобным представляется самый простой вариант. Человек, забравшийся на высоту, нередко испытывает желание подобраться к краю и заглянуть вниз.
При желании примерить на глобус несколько аллегорических сов можно найти и другую символику: например, в области сродства с природными стихиями. Вода, как известно всем эзотерикам и поэтам, имеет женскую природу: своенравную красавицу привычно сравнивают с волной — и в волны устремлен взгляд девушки на картине. Приземленный — во всех смыслах — обыватель боязливо разглядывает подножие утеса (тут же всплывает непрошеное: «Глупый пи́нгвин робко прячет тело жирное в утесах…»). А вдохновенный юноша, как положено по штату всем Соколам с Икарами, воспаряет душой к солнцу и к своим воздушным замкам.
И если двое его спутников одеты по моде, то сам он — в старонемецком платье, с круглым беретом (так же одеты персонажи на картине «Двое, созерцающие луну»). Этот костюм был запрещен в Германии начала века французскими оккупационными властями как символ национального сопротивления, а позднее приобрел огромную популярность среди молодежи и сторонников объединения Германии, выступавших против решений Венского конгресса. В общем, человек в берете — романтик, оппозиционер и патриот (в отличие от филистера с цилиндром).
Но это уже второстепенная деталь. Важно и бесспорно лишь одно: трое людей, созерцающих одну и ту же природную «картину» в сердцевидной рамке из ветвей и скал, видят не одно и то же.
Каждый из троих видит что-то свое.
«Природный дух открывается каждому по-своему, — писал Фридрих, — посему никто не смеет навязывать свои учения и взгляды как непреложный закон. Единого мерила для всех не бывает, каждый равняется только на себя самого и мало-мальски на тех, с кем пребывает в духовном родстве».
А Александр Тургенев, один из русских знакомцев художника, замечал в 1825 году после долгого разговора с ним в мастерской:
То же отсутствие определенности — и в самом предмете изображения. Немецкий критик Флориан Иллиес пишет: «Как бы нам ни хотелось видеть на картинах Фридриха какую-то конкретную вершину в Песчаниковых горах, или конкретную меловую скалу, или конкретный вид на Дрезден — ничего этого у Фридриха нет. Нет, все гораздо сложнее. Нигде на природе мы не можем установить табличку с отсылкой на какую-то картину Фридриха».
Для своих картин художник пользовался сделанными с натур эскизами, но комбинировал их более чем свободно. Если ему нужен портовый город на горизонте (отмечает Ф.Иллиес), он создает его силуэт из башен Штральзунда, Грайфсвальда и Нойбранденбурга. Если он пишет Вацманн (гора на юго-востоке Баварии) и находит при этом, что ему не хватает какой-нибудь интересной горы на первом плане, то просто берет написанную 14 лет назад гору Труденштайн в Гарце и передвигает ее на 571 километр южнее: надо — значит надо! Сверкающие альпийские вершины на заднем плане картины существуют в действительности — это Архенкопф и Грюнштайн; существует и гора на первом плане — Труденштайн; вот только стоит она совсем в другом месте: «Вацманн».
Так обстоит дело со всеми фридриховскими картинами — в том числе и с «Меловыми скалами острова Рюген». В отличие от других натурных пейзажей — хотя бы от полотен художников, писавших Этрета, — тут не получится отыскать «то самое место». Фридрих утверждал:
И зрители, созерцающие полотна Фридриха, как и его персонажи, тоже видят не застывшую статичную «натуру», а отражение собственной Sehnsucht — одного из самых близких Фридриху переживаний, внутренней интенции, устремления души: порыв, тоску, ностальгию, мечту, желание, меланхолию… Это же понятие было ключевым в мире русского друга Фридриха, выдающегося поэта и переводчика В.А.Жуковского: