↓
 ↑
Регистрация
Имя

Пароль

 
Войти при помощи

nordwind

Иллюстратор
Была на сайте вчера в 13:51
Пол:женский
Откуда:Север
Образование:филолог
Род деятельности:преподаватель университета
Зарегистрирован:7 февраля 2013
Рейтинг:921
Показать подробную информацию

Блог


nordwind
11 февраля 2018
Сообщение закреплено
#фанфики #рекомендации #Снейп #листая_старые_страницы
Дополнение к коллекции: хорошие снейпофики на других сайтах

http://www.nasha-lavochka.ru/potter.htm
Несколько произведений:
Svengaly. Семь ночей, или Новые сказки Шахерезады. (Цепь приключений, юмор, буйная фантазия автора, хэппи-энд, кое-что для размышлений, отличный стиль… всё, что нужно для счастья. И Шахерезада тоже есть.) Здесь - хорошая рецензия на эту историю: http://macrology.diary.ru/p131395061.htm?oam#more1

Nereis. Призраки полудня. Орёл и крест. Сосуд для слёз (трилогия). (Очень хитро закрученный авантюрный сюжет – особенно во 2-й части. Философия. Познание себя. Сексуальная инициация… в традициях античности. Да, и весьма оригинальная машина времени.) Есть гетный сиквел - «Доппельгангер».
http://restricted.ruslash.net/Fanfics/apparitions.htm
http://restricted.ruslash.net/Fanfics/eagleandcross.htm
http://restricted.ruslash.net/Fanfics/vesseloftears.htm

Трейсмор Гесс. Мистеру Малфою. Синий бархат. Часы и письма (трилогия). (Снейп + Малфой-старший, Снейп + Малфой-младший. Любовь и алхимия, соединенные мотивом преображения… но не всем дано пройти последнюю стадию Великого Делания. Полноценное художественное произведение, блестящий стиль. Есть сиквел: «Последний выпуск».) Также выложена на сайте автора: http://www.treismorgess.ru/?p=431

Трейсмор Гесс. Ultimo Ratio. (Необычное снарри. Необычный Гарри. Далекая от канона развязка. Как всегда у этого автора, секс описан через неожиданные метафоры.)
http://www.treismorgess.ru/?p=445

(АПД: Сейчас трилогия Трейсмор Гесс и "Ultimo ratio" появились на фанфиксе; автор взял другой ник)

Цыца. В ваших зомби слишком много жизни. (1-я часть; 2-я читается на Фанфиксе. Трогательное низкорейтинговое снарри. Вполне традиционный расклад: оба героя маются переживанием своей «недостойности» - но чем-то подкупает.)
https://hpfiction.borda.ru/?1-20-0-00003037-000-10001-0
https://snarry.borda.ru/?1-8-0-00001244-000-0-0

XSha. Антиквар. (Старый фик, но великолепный. Смутно напоминает «Мастера и Маргариту»: в современную Москву заявляются эмиссары магического мира… Рассказ от лица НМП, который – себе на беду? – с ними столкнулся… и это один из лучших НМП во всем фандоме.)
http://www.snapetales.com/mythomania/stories/40.php

Just curious. Вспомнить всё. (Вполне вроде бы традиционное снарри, но драматично, эмоционально: в общем, захватывает.)
http://8gamers.net/fanfic/view/209272/

Sever_Snape. О любви к домашним животным (Милый, забавный мидик, где Снейп и Гарри обретают друг друга на почве вот того самого, на что указывает заглавие).
http://ab.fanrus.com/310706/dom_zhivotniye.php

Emily Waters: Быть Северусом Снейпом. (Смешная и по-своему убедительная история, которая объясняет, почему никогда не будет достигнуто согласие в вопросе о том, какой же Снейп - «настоящий».)
http://hp-fiction.borda.ru/?1-14-0-000000023-000-0-0

fadetoblack, поросенок М. Chanson à la russe. (Снарри-немагичка в декорациях российской деревни. Неожиданно - и, по утверждению авторов, незапланированно - накладывается на сюжет повести Л.Толстого «Отец Сергий». Динамично, остроумно, весело. Макси.)
https://ficbook.net/readfic/6959339

fadetoblack: Пингвин и мистер Поттер. (Смешное и трогательное снарри с героями-пингвинами.)
https://ficbook.net/readfic/7479378

На всякий случай - еще старое критическое эссе об образе СС:
https://sites.google.com/site/nemaraboo/deseverosnape
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 3 комментария
#картинки_в_блогах #времена_года

Ээро (Эрик) Ярнефельт (1863–1937). Звездное небо
Вот и ёлочки подъехали… Суровый карельский пейзаж, эпический и лаконичный.
Автор — известный финский художник-реалист. (В 2013 году Монетный двор Финляндии выпустил посвященную ему 10-евровую монету.)
И у Ярнефельта замечательная в своем роде семья, с которой мы, в общем, знакомы.
Его отец — Август Александр Ярнефельт — сенатор и генерал (российский, естественно), потомок старинного, хоть и обедневшего знатного рода. А мать принадлежала к фамилии балтийских немецких аристократов фон Клодт.
Прадед Ээро, Карл Клодт, барон и генерал, участвовал в Бородинском сражении: его портрет висит в Эрмитаже, в Галерее героев 1812 года.
Показать полностью
Показать 9 комментариев
#литература #длиннопост #книги #1001_книга — ч.7
Социальная и философская проза.
Человек и среда:
Романы в русле традиции «критического реализма» XIX века.
Джунгли (Э.Синклер) 1906: Литовец-иммигрант погубил всю семью, вкалывая на бойнях в Чикаго, потом был шестеркой у политиканов — и наконец обрел счастье в идеях социализма.
Филантропы в рваных штанах (Р.Тресселл) 1914: Последователь «Что делать?» и предтеча пролетарских романов А.Силлитоу. Популяризация доктрины Маркса и социалистов.
*Дом и мир (Р.Тагор) 1916: Еще один вариант «Что делать?» Муж-непротивленец; политический авантюрист, который нацелился совратить его жену и убедить ограбить мужа якобы во имя политических идеалов…
Главная улица (С.Льюис) 1920: Стандартный, застойный американский городок. Девушка вышла замуж за местного врача — и теперь мается скукой.
***Похождения бравого солдата Швейка (Я.Гашек) 1926: Роман шире по замыслу, чем антивоенная проза: это панорамная социальная сатира и портрет народа в лице его представителя. Швейк — воплощение народного лукавства и здравомыслия, неявной борьбы с системой через доведение до абсурда — своеобразное и эффективное «непротивление насилием» (отдаленно похож на него Иван Чонкин В.Войновича).
*Берлин, Александрплац (А.Дёблин) 1929: Экспрессионистский роман монтажного типа, урбанистическая тема; калейдоскоп жизни большого города пропущен через «поток сознания». Герой — бывший рабочий, который только что вышел из тюрьмы и тщетно мечтает начать новую жизнь, однако его упорно заносит к маргиналам…
Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? (Х.Маккой) 1935. Танцевальный марафон как выразительный образ борьбы за выживание, соперничества. Сказовая интонация (в экранизации исчезла, естественно).
*Гроздья гнева (Дж. Стейнбек) 1939: Засуха и недород в центральных штатах США вынуждают множество фермерских семей отправиться на юг, в Калифорнию, в поисках куска хлеба. Одна из таких семей — в центре романа. Испытания, страдания, утраты — и в целом гуманистический пафос.
Между небом и землей (С.Беллоу) 1944: Тема «потерянного поколения»: герой в ожидании отправки на фронт мается переживанием пустоты жизни. Честно пытается испытывать прилив патриотизма, но… Он завис: еще не на войне, но мирная жизнь вокруг уже как бы не имеет к нему отношения, и это создает экзистенциальную ситуацию.
Счастье по случаю (Г.Руа) 1945: Канадские бедняки страдают от безработицы, так что война становится для них спасением. На этом фоне — неудачная любовь и судьба девушки-официантки.
Невиновные (Г.Брох) 1950: 11 историй «под Кафку». Объединяющая тема — мещанское равнодушие: почва, которая делает возможной появление нацизма.
*Улей (К.Х.Села) 1951: Напоминает фильм «Магнолия», только почти без пересечений отдельных линий. Кафе в Мадриде, 1942 год. Поток судеб более или менее бедных людей.
*Судья и его палач (Ф.Дюрренматт) 1952: С оттенком притчи. Судья пытается изобличить человека, с которым когда-то заключил неосторожное пари насчет разоблачения преступлений. Зло, побеждаемое злом, как-то так.
*Равнина в огне (Х.Рульфо) 1955: Серия из 15 рассказов (POV) об ужасах мексиканской жизни. Простые люди, их «простые» проблемы, борьба за жизнь… очень эмоционально.
На вершине все тропы сходятся (Ф. О`Коннор) 1965: Новелла. Мать героя — из рода бывших южных плантаторов — не может принять изменившихся реалий жизни и умирает от этого.
Три романа Ж.Перека:
• Вещи (1965): Без диалогов, почти без действия, зато с интерьерами. Молодая семья, но роман — не о семье, а о вещах. Я потребляю — следовательно, я существую!
• W, или Воспоминание детства (1975): Смесь разрозненных воспоминаний (или фантазий) детства и описания спортивной (!) антиутопии на далеком острове, которая плавно переходит в образ концлагеря. Социум = состязание = спорт = горе побежденным!
• *Жизнь: руководство пользователя (1978): Многоквартирный дом в разрезе — владельцы представлены через интерьеры (как у Гоголя), мотив паззлов; многократное возвращение к каждой фамилии. Любопытная идея, и реализована неплохо.
Пансионат «Мирамар» (Н.Махфуз) 1967: Национально-политическая проблематика, строительство нового мира (Египет 1960-х гг.). Показано через историю молодой женщины, с нескольких точек зрения.
Собор (О.Гончар) 1968: Традиции «соцреализма», как они есть. Собор, который хотят снести бюрократы, дивчина, которая переживает свое «падение»…
*В круге первом (А.Солженицын) 1968: Инженеры в сталинском ГУЛаге разрабатывают технику для нужд КГБ. Разные типы реакций. Напоминает сразу Льва Толстого и всю нашу эмигрантскую литературу в целом.
*Гавань (А.Шолян) 1974: Нечто среднее между «Котлованом» Платонова и «Прощанием с Матерой» Распутина. Уничтожили городок ради нефти, которой в итоге и не оказалось, причем инженера, местного уроженца, шантажом втянули в агитацию населения — продавать свои дома; а потом ему уже не было пути назад…
Танец под музыку времени (Э.Пауэлл) 1951–1975: 12-томный цикл, опыт создания панорамной эпопеи: английское общество в начале второй мировой войны. Люди как марионетки. Герой и его бывшие товарищи по колледжу становятся военными; эпизоды военного (не боевого) быта перемежаются увольнительными, светскими тусовками и запутанными любовно-брачными связями. Масса персонажей (около 200). На русский переведены первые три романа.
3 произведения Дона Делилло — постмодернистские версии социального романа:
• Белый шум (1985): Мысли о смерти постоянным фоном омрачают жизнь людей, не имеющих веры. Герой — зав. кафедрой гитлероведения (!) в провинциальном колледже. Концовка съезжает в полуфантастическую невнятицу.
• Мао II (1991): Писатель, который давно не публикуется, и террористы, которые стали настоящим объектом внимания толпы. Тема зомбирования масс, имеющих дело не с реальностью, а с симулякрами. Мао — собирательный образ диктатора и диктата (как нам жить).
• Падающий (2007): Клерк и его семейные разборки на фоне падения башен-близнецов. Пунктиром — судьба террориста. Человек перед лицом катастрофы, разбивающей его жизнь.
*Костры амбиций (Т.Вулф) 1987: История банковского брокера, который на своей машине нечаянно сбил черного подростка. И в него вцепились политиканы, журналисты, адвокаты… все, кто хотел нажиться и сделать карьеру. Как бы смесь Хейли и Драйзера.
*Хрупкое равновесие (Р.Мистри) 1995: «Маленькие люди» в Индии времен Индиры Ганди (к которой автор не питает никакой симпатии). Демагогия, коррупция, нищета, беспредел — и даже насильственная стерилизация населения!
Белое на черном (Р.Гальего) 2003: Нелицеприятная автобиография инвалида-детдомовца. Автор — внук известного испанского коммуниста, который родился в Москве и был отправлен в детдом с диагнозом ДЦП.
*Вернон Господи Литтл (Ди Би Си Пьер) 2003: От первого лица. Подросток, которого сначала привлекали как свидетеля по делу о массовом убийстве в школе, а потом стали вешать на него все нераскрытые убийства. Слэнг. Написано интересно, но неровно.
*Дорога в Город Счастья (Т.К.Бойл) 2004: Социальная сатира: о мошенничестве в медицине и в производстве пищевых добавок.
*Американская ржавчина (Ф.Майер) 2009: Двое юношей, спортсмен и «ботаник», застряли в выморочном (эпоха промышленного кризиса) заштатном городишке. И совсем собрались оттуда свалить, когда случилась катастрофа… Чередование разных POVов, но читается легко.
Бонус — Американская трагедия (Т.Драйзер) 1925: Преступление, совершенное обычным средним человеком и вытекающее из принятых обществом норм и ценностей, которые давно разошлись с формально исповедуемыми «моральными принципами». Подробнее — здесь.
Зима тревоги нашей (Дж. Стейнбек) 1961: Герой — честный человек, который пытается жить в не очень честном мире, среди не очень честных людей. И однажды решает поступить как все.
Предательство Риты Хейворт (М.Пуиг) 1968: Аргентина, 1940–е гг. Внутренний мир провинциальных обывателей: секс, католическая церковь, американские фильмы, богатство и бедность… Диалоги и монологи, пересекающиеся потоки сознания (речь повествователя отсутствует).


Бунт личности против общества: разные формы.
Мать (М.Горький) 1907: Революционная версия Спасителя и Богоматери + тема пробуждения классового сознания.
*Бэббит (С.Льюис) 1922: Бизнесмен — средний человек, который смутно чувствует недостаточность чего-то в своей жизни. Но его робкий бунт проваливается. Всё, на что его хватает, — в финале позволить сыну заниматься тем, к чему у него лежит душа.
Слепой в Газе (О.Хаксли) 1936: Два британских интеллигента: один падает жертвой своего идеализма, а другой вынужден пожизненно нести ответственность за свое малодушие. Переставленная хронология, в духе «Игры в классики», из-за чего надо сначала расположить главы по порядку, чтобы понять, что к чему. Тема противоречия между видимостью и сущностью. Персонажи представлены в разных ракурсах и с разных точек зрения.
*Да здравствует фикус (Дж. Оруэлл) 1936: Неудавшийся поэт мечтает протестовать против буржуазного общества и идеи «хорошего места», сытости, олицетворяемой фикусом. Ирония судьбы: его сомнительные дарования пригождаются только в отделе рекламы. Похоже на романы Пристли.
Бунтующий человек (А.Камю) 1951: Эссе о психологических предпосылках и механизмах мятежей и революций.
*Штиллер (М.Фриш) 1954: Попытка избавиться от рамок и образа личности, навязанных социумом: герой отрицает свою идентичность.
*Пролетая над гнездом кукушки (К.Кизи) 1962: Знаменитый роман-метафора (действие происходит в психбольнице) о подавлении личности обществом и т. п.
*Заводной апельсин (Э.Берджесс) 1962: Аналогично. Экстремистские формы молодежного бунта. Герою — носителю насилия — общество может ответить только собственным насилием, но изъять его из обихода невозможно. («Техническая» идея позже использована З.Юрьевым в детективе «Полная переделка».)
*Групповой портрет с дамой (Г.Бёлль) 1971: Вторая мировая война. Бескомпромиссная и самобытная молодая немка позволила себе влюбиться в русского пленного. Роман оживляет несколько тяжеловесная самоирония повествователя, «расследующего» эту историю.
Потерянная честь Катарины Блюм (Г.Бёлль) 1974 (6): Бульварная газетка ради сенсации разрушила жизнь молодой женщины и свела в могилу ее мать. Второе название романа: «Как возникает насилие, и к чему оно может привести».
*Правила виноделов (Дж. Ирвинг) 1985: США 1930-40-х гг. Сирота, выросший в приюте, стал ассистентом доктора, который занимается подпольными абортами. Законы общества часто противоречат голосу совести. Переводчик — та же М.Литвинова, что переводила ГП: «приют Сент-Облако», «доктор Кедр» и пр.
*Белый тигр (Аравинд Адига) 2008: Нищая продажная Индия. Юноша-бедняк сделал карьеру — стал шофером у богача. Насмотревшись на всё, сделал для себя выводы. Раскольников без раскаяния. Форма внутреннего монолога, обращенного к премьеру Китая.
Бонус — Маленький лорд. Темные источники. Теперь ему не уйти (Ю.Борген) 1955–56. Т. наз. «трилогия о Вилфреде Сагене». Жизнь, от детства и до гибели, разносторонне одаренного человека, который внутренне отстранился от общества, не желая никому «принадлежать». Издана в серии МСП в 1979 г., с предисловием, где дана очень предвзятая и неадекватная оценка главного героя.

«Женский вопрос» и феминизм:
Золотой дневник (Д.Лессинг) 1962: Гендерная и феминистская проблематика. Героиня ведет несколько дневников разного цвета, отражающих разные аспекты ее личности и жизни.
Майра Брекенридж (Г.Видал) 1968: Трансвестит из Голливуда. Сатира с элементами гротеска, но это выясняется только под конец, а до этого выглядит как мужская паранойя на почве страха перед агрессивным феминизмом.
Боязнь полетов (Э.Джонг) 1973: Феминистский роман + роман с психоаналитиками. Самая интересная часть описывает, как помешался первый муж героини. А потом она разбирается, кто ей нужен (и нужен ли кто-либо) для самоопределения.
Кудесники / Прорицатели (М.Лоренс) 1974: История канадской писательницы-сироты, воспитанной мусорщиком и родившей дочь от метиса. Через отношения с дочерью и любовниками она пытается понять прошлое — свое и своей страны.
Постижение (М.Этвуд) 1972: Молодая женщина с сожителем и еще одной супружеской парой приезжает на остров, где некогда жил ее отец. Переплетение тем: поиски национальной и гендерной идентичности, память, влияние прошлого и вытесненных воспоминаний. Еще и экология!
*Она же «Грейс» (М.Этвуд) 1996: История реального убийства в Канаде, в XIX веке, изложенная так, что выглядит переложением диккенсовского сюжета в духе «черного романа». Девушка, причастная к убийству, одержима духом своей бывшей мертвой подруги, тоже служанки, ставшей жертвой светского повесы.
Женщина-левша (П.Хандке) 1976: Брак, который не отменяет одиночества. Нечто на тему женской независимости, временами припахивающее литературой абсурда. Но тут все упирается не столько во «внешние события» (их почти нет), сколько в душевное состояние героини.
Цвет — лиловый / Цветы лиловые полей (Э.Уокер) 1982: Негритянка-феминистка. Героини, превозмогающие угнетение. Мотивы кровосмешения и лесбиянства. Сразу весь букет!
*Блондинка (Дж. К. Оутс) 2000: История М.Монро как архетипический пример судьбы красивой женщины — жертвы «мужского мира», насильно втиснутой в стереотип тупой самки.
Бонус: Бумажный домик (Ф.Малле-Жорис) 1958: Для разнообразия — не такой радикальный поворот темы. Жена и многодетная мать, с юмором описывающая свою повседневность. Подробнее — здесь.

Маргиналы, наркотики и т. п.
(Помимо уже названных Бёрджесса, Адига и прочих. Главным образом — молодежная среда, но не только):
*Брайтонский леденец (Г.Грин) 1938: Подросток возглавил шайку после гибели главаря; ввязывается в убийства, потом вынужден жениться на официантке-свидетельнице, чтобы заставить ее молчать… и т. д. Можно также квалифицировать как детективный триллер, но Грина все-таки больше интересует человек, а не события.
Джанки. Исповедь неисправимого наркомана (У.Берроуз) 1953: Всё — в названии.
Шпана (П.П.Пазолини) 1955: Бессюжетные картинки из жизни юных люмпенов. Выглядит как наброски к фильму.
*В дороге (Дж. Керуак) 1957: Знаменитый битнический роман. Гипоманиакальные типы в родной среде!
Абсолютные новички (К.Макиннес) 1959: Тинейджеры, джаз, Лондон, 1959 год. Межрасовые столкновения; возмущенный главный герой покидает страну.
Голый завтрак (У.Берроуз) 1959: Наркоманский поток сознания на тему секса, наркотиков и убийств, наполовину написанный на жаргоне.
*Город и псы (М. Варгас Льоса) 1962: Быт и нравы военного училища. Чернуха по-перуански.
*Три грустных тигра (Г. Кабрера Инфанте) 1964: Монологи кубинцев, в основном трех прожигающих жизнь плейбоев, имитация слэнга, перенасыщенного кино- и литературными реминисценциями. Подражание Джойсу.
*Хладнокровное убийство (Т.Капоте) 1966: На документальном материале. Два моральных урода, выйдя из тюрьмы, убили фермера с семейством. Вопрос о «душевном здоровье» — очень туманный, и если бы судебного психиатра не принуждали дать однозначный ответ…
Электропрохладительный кислотный тест (Т.Вулф) 1968: История ЛСД-полетов Кена Кизи и его веселой компашки.
*Москва — Петушки (В.Ерофеев) 1969: Юмористически переосмысленная традиция «романа-путешествия». Заметки героя (от I лица).
Страх и отвращение в Лас-Вегасе (Хантер С. Томпсон) 1971: Герои едут в Лас-Вегас по журналистским якобы делам, но путешествие растворяется в наркотических видениях. Отсылки к поп-культуре, текущей политике, сатира в адрес «американской мечты».
Все оттенки голубого (Рю Мураками) 1976: Молодежь, наркотики, жесткий секс, блевотина и прочие прелести.
*Реквием по мечте (Х.Селби) 1978: Впечатляющая страшилка на тему наркозависимости, постигающей одновременно героя, его друга, его девушку и его мать: деградация и распад личности.
Цементный сад (И.Макьюэн) 1978: Про невероятно «отмороженных» детишек. Присутствует тема инцеста. Сравнивают с «Повелителем мух». Нервным лучше не читать.
На игле (И.Уэлш) 1993 (6): Шотландские «торчки»: наркота, мат и всевозможные ужасы… но написано бойко.
Морверн Каллар (А.Уорнер) 1995: Смесь «Постороннего», «Американского психопата» и «Механического апельсина». Героиня — девушка, однако тоже никаких границ для себя не ведающая. Насчет «нормальности» не скажу: «норма» — понятие мутное…
Удушье (Ч.Паланик) 2001: «Сексоголик», живущий за счет простачков. Тема удушья связана и с сюжетом, и с самоощущением героев.
Бонус — ну как же не вспомнить Двенадцать стульев с Золотым теленком (И.Ильф, Е.Петров) 1928–31: Традиция «плутовского романа», и вообще!
Роман с кокаином (М.Агеев) 1934: Времена до и сразу после революции. Подросток-гимназист подсел на кокаин. Постепенная деградация и распад личности, описанные в манере Достоевского.


Утопии и антиутопии:
*Мы (Е.Замятин) 1924: Классика жанра. Как всегда, авторы антиутопий промахиваются со временем: ни к чему было относить все это аж в XXXII век.
*О дивный новый мир (О.Хаксли) 1932: А это XXVI век. Вот всего-то 6 лет от Замятина прошло, и уже стало ясно, что все это настанет гораздо быстрее. Стандартизированный мир, поклоняющийся НТР и утилитарности. Люди выращиваются в пробирках, запрограммированными на социальные касты. (В «Дивергенте» народ в 16 лет будет самоопределяться, в ГП — в 11…)
*Война с саламандрами (К.Чапек) 1936: Злая сатира в духе Свифта и Франса. Человечество на всех парах и с открытыми глазами мчится к апокалипсису, так как вынуждено признать, что его причины корректны политически и выгодны экономически!
*Скотный двор (Дж. Оруэлл) 1945: Политическая сатира на «коммунизм», плавно переходящий в тоталитаризм.
*1984 (Дж. Оруэлл) 1949: Все как бы уже привычное: образ «Старшего Брата», который бдит, и т. п. Самое интересное и новое — это рассуждения с иллюстрациями о роли языковых процессов в оболванивании общества: «новояз» как основа «двоемыслия» и «ангсоца».
**Потерянные следы (А.Карпентьер) 1953: Герой-музыкант отправляется в сельву в поисках индейских музыкальных инструментов. Бежит от мещанки-жены, но за ним по пятам тащится мещанка-любовница. В сельве обретает естественную жизнь и «свою женщину», но тут начинаются новые проблемы… короче, в этом мире художнику негде искать убежища.
*Повелитель мух (У.Голдинг) 1954: Анти-робинзонада. И чувствительный удар по концепции «естественного = доброго человека»: зло как возможность реального выбора уже заложена в ребенке. За короткое время пленники острова возвращаются в то состояние, от которого люди брели до цивилизации многие тысячи лет. Основные вспомогательные инструменты — коллективные действия и «ролевая» социальная маска.
Стеклянные пчелы (Э.Юнгер) 1957: Воспоминания и размышления (в основном об истории) на смутном фоне то ли утопии, то ли антиутопии, когда запущено производство микророботов. Сюжет размыт, но зачин напоминает «Остров доктора Моро».
*Колыбель для кошки (К.Воннегут) 1963: Сатирический гротеск с элементами сомнительной утопии и несомненной антиутопии, об ответственности ученых перед обществом, политических манипуляциях, формах коллективного самообмана, апокалипсисе и многом другом.
Обделенные (У. Ле Гуин) 1974: Социальная фантастика (роман «хайнского цикла») — и снова антиутопия с утопией вперемежку. Два мира, у каждого из которых — свои плюсы и минусы, но свободы, по сути, нет ни в одном. С аллюзиями на капитализм и социализм / коммунизм.
Рассказ служанки (М.Этвуд) 1985: Феминистская антиутопия: женщины в тоталитарном теократическом государстве эпохи экологического кризиса превратились в бесправные сосуды для деторождения.
*Стая (Ф.Шетцинг) 2004: Экологический апокалиптический ужастик. Вторая разумная раса на Земле — обитающие в морских глубинах одноклеточные. Претензии США на мировое господство. Куча персонажей. Куча научных рассуждений. Голливудские приемы: даже в самые катастрофические моменты герои не могут отделаться от идеи пылкого секса.
Бонус — Остров пингвинов (А.Франс) 1908: Злая пародия на человеческую цивилизацию и историю, идущую по кругу. Или у того же Франса — Восстание ангелов (1914), где проводится идея, что стратегия носителя власти определяется не его волей, а его местом в иерархии.
Мальвиль (Р.Мерль) 1972: Постапокалиптика. Горстка людей, уцелевших после ядерной войны, пытается построить жизнеспособную общину.
Чевенгур (А.Платонов) 1972: Мифологизированный город на юге России времен нэпа, где создан «заповедник» коммунизма.


Философская проза
Понятие очень туманное; в общем, отношу сюда тексты сложной жанровой природы (часто опирающиеся на миф), которые не попали ни в один из предшествующих разделов и при этом концентрируются на «вечных вопросах»: смысл жизни, границы добра и зла, познаваемость мира и т. п. Прежде всего —
Притчи и параболы:
*Сиддхартха (Г.Гессе) 1922 (6): Притча о единстве мира и о том, что мудрость нельзя обрести через учение.
Экзистенциально-социальные романы-параболы Ф.Кафки:
• **Процесс (1925): Человек — заложник законов, не им установленных. В сущности, он не имеет возможности оправдаться — и даже узнать, в чем его «вина». И это не только законы общества, но и законы природы (смертность).
• **Замок (1926): Гигантская метафора бюрократической системы и в целом социума. Безликий, безымянный человек суетится у нижних ступеней лестницы в нелепых попытках стать «своим», но даже обитатели нижних ступеней недосягаемы, а обитатели верхних и вовсе незримы. Атмосфера нарастающего абсурда, разрыва коммуникации.
• *Америка (1927): Первый роман автора (как и «Замок», не закончен), и тут иносказательность еще только смутно прорисовывается: его можно даже принять за традиционно-«реалистическую» историю о 15-летнем подростке, которого соблазнила служанка, и он выслан родителями в Америку. В каждой очередной главе его выставляют то из одного места, то из другого по каким-то нелепым обвинениям… В перемещениях своих он не волен, и места ему нигде не находится.
**Татарская пустыня / Пустыня Тартари (Д.Буццати) 1940: Офицер в крепости на краю света живет в ожидании нападения врагов, которые, по преданию, когда-то пришли из пустыни… Роман о жизни, в итоге оборачивающейся ожиданием смерти.
**Маленький принц (А. де Сент-Экзюпери) 1943: Очень хорошо ложится на «Иметь или быть?» В.Франкла. О двух модусах бытия.
*Чума (А.Камю) 1947: Роман-парабола. Различные реакции людей на коллективную опасность: от тех, кто приносит себя в жертву, борясь с нею, до тех, кто на ней спекулирует и богатеет. Проецируется на фашизм, но применить можно к чему угодно.
*Побережье Сирта (Ж.Грак) 1951: Похоже на «Пустыню Тартари». Вялотекущая «война» и ожидание, которое заканчивается провокацией, потому что стало походить на смерть во сне.
**Старик и море (Э.Хемингуэй) 1952: Поэтичная повесть на тему «человек побежден, только когда он сдался».
*Дервиш и смерть (М.Селимович) 1966: Действие происходит в условной Боснии XVII века. Дервиш пытается спасти из тюрьмы брата, которого туда бросили потому, что он слишком много узнал. После ряда драматических событий он сам получает в руки власть, а заодно возможность продемонстрировать, как надлежит ею пользоваться… но в итоге становится жертвой своей тактики компромиссов.
*Лесной царь (М.Турнье) 1970: Нечто вроде политической аллегории. Мифологическая проекция на гитлерюгенд, с участием героя-француза, у которого пунктик на теме «фории» (от «Христофор») — нести детей. Но он не понимает, куда и к чему их ведет, как Лесной царь из баллады Гёте — Жуковского.
*Меланхолия резистентности (Л.Краснахоркаи) 1989: Политическая парабола, близкая к манере Кафки. Заштатный городок, над которым нависло предчувствие беды. Толпа, готовая при случае крушить и грабить. Кто-то надеется отсидеться, кто-то — наловить рыбки в мутной воде, кто-то витает в облаках. А кто-то организует закулисные события. (Экранизация — «Гармонии Веркмейстера»)
Бонус — Наполеон из Ноттинг-Хилла (Г.-К.Честертон) 1904: о диалектике истории и человеческой души, о подвижности границ между серьезным и смеховым — и о многом другом.
Женщина в песках (Кобо Абэ) 1962: Тоже псевдоприключенческий сюжет — пески как метафора засасывающей ежедневной рутины будней.


Интеллектуальная проза:
*Ворота Расёмон (Акутагава Рюноскэ) 1915. Историческая новелла. В экранизации А.Куросавы к ней присоединен рассказ «В чаще», где впервые отчетливо представлена проблема «точки зрения» (противоречивые интерпретации события). Вообще-то по одной новелле представление об Акутагаве составить нельзя.
3 романа Т.Манна:
• *Волшебная гора (1924): Имеет жанровые черты «романа воспитания». Почти все действие протекает в высокогорном туберкулезном санатории в Швейцарии. Молодой человек, приехавший навестить брата, попадает в атмосферу «между жизнью и смертью», между физическим бездельем и интеллектуальным пресыщением (что тут и делать, если не разговаривать). Роман о времени, о пограничной ситуации, о «влечении к смерти»… И аналитическая психология тоже присутствует.
• ***Иосиф и его братья (1933–1943): Тетралогия на основе библейского мифа, также имеющая черты «романа воспитания». Взросление юноши; тема отношений истории и мифа (механизм превращения). Специфический стиль — слегка ироничный, отстраненный. Ярко выраженный «образ повествователя»: кажется, будто он так высоко парит над событиями, что может себе позволить забавляться злоключениями героев.
• *Доктор Фаустус (1947): Композитор (прототип — Ницше) заключил договор с дьяволом — возможно, что лишь в своем расстроенном воображении. Ему дано 24 года на сочинение великой музыки с запретом на чувство любви (отсылка к вагнеровскому «Кольцу нибелунга»). Трагедия гения и гордыни. Много рассуждений о музыке; сюжет минимален.
Человек без свойств (Р.Музиль) 1933: Две линии: роман сатирический и философский. Австро-Венгерская империя, 1918 год. На фоне крикливой официальной суматохи по случаю юбилея императора главный герой решает для себя экзистенциальные вопросы: свобода и необходимость, искусство и жизнь… и т.п. Читается тяжело.
*Степной волк (Г.Гессе) 1927: Талантливый человек, не способный найти свое место в мире и находящийся на грани самоубийства, встречает девушку, которая учит его простым радостям жизни. Тема музыки и духа музыки, образ Моцарта. Отдельные элементы сюжета условно «фэнтезийны».
**Игра в бисер (Г.Гессе) 1943: Утопия, находящаяся под знаком авторского вопроса (хорошо или плохо?) + роман воспитания ≈ философский роман. Художники и интеллектуалы образовали свое собственное государство, дабы уберечь выработанные человечеством ценности от духа современного меркантилизма. Герой романа, пройдя путь к самой вершине, приходит к заключению, что оторвать искусство от людей значит сделать его пустой игрушкой.
*Смерть Вергилия (Г.Брох) 1945: Внутренний монолог: воспоминания умирающего Вергилия. Тематически близко к «Воспоминаниям Адриана» М.Юрсенар, но это уже невозможно квалифицировать как исторический роман. И даже «психологическое» здесь специфично. Это психология воспоминаний и итогов, прежде всего представленная в виде модернистского потока сознания. Тема времени, искусства, отношений художника и власти, а главным образом — смерти как порога переосмысления.
*Варавва (П.Лагерквист) 1950: Евангельский сюжет. История разбойника, отпущенного вместо Христа: он хочет обрести веру, но это не дается ему. Даже умирая на кресте, он адресуется во тьму.
*Последнее искушение Христа (Н.Казандзакис) 1955: Каинитская трактовка Иуды. Самая интересная находка — финал, где искушаемый Иисус перед распятием имеет видение своей обычной человеческой жизни с Марией и Марфой: там он становится «воскресшим Лазарем», т.е. живым мертвецом.
**Мастер и Маргарита (М.Булгаков) 1966): Формально — фантастическая социальная сатира, но проблематика в основном морально-этическая: диалектика добра и зла, тема искусства, нравственного выбора, опять же…
*Море изобилия (Юкио Мисима) 1970: Возрождение души одного героя в четырех разных ипостасях наблюдает один и тот же человек, который в каждом из перерождений оказывается рядом с ним. Интересно, но менталитет для нас абсолютно чуждый: японская гносеология — явно не то, что можно постичь посредством западной логики. И осталось четкое ощущение, что во всех местах, где идут рассуждения, переводчик не очень хорошо понял текст… В общем, не стоит пытаться при чтении опираться на сюжет и кажущуюся «мораль». (Большинство читателей ограничивается первой частью тетралогии и оттуда выносит свои представления о ее смысле, никак не пересекающиеся с замыслом автора.)
*Парфюмер (П.Зюскинд) 1985: Маньяк-социопат, гений обоняния. Постмодернистский микс вывернутых наизнанку жанров: видимость исторического романа — и романа воспитания «наоборот», тема бунта — и власти над загипнотизированной толпой; псевдо-детектив, роман о маньяке, где каннибализм совмещается с мотивом евхаристии (финал)… Пессимистическое переосмысление старых литературных матриц (Шамиссо, Гофман и др.).
**Каин (Ж.Сарамаго) 2009: Напоминает «Иосифа и его братьев». Каин получает возможность «постранствовать» по разным эпизодам ветхозаветной истории, чтобы убедиться в жестокости и произволе Бога. О двойных стандартах, в том числе. Особенно рекомендую поклонникам «дамбигада» 😂
Бонус — Голем (Г.Майринк) 1914: Самопознание героя, площадкой для которого становится мир материализованных легенд пражского еврейского гетто. Буддизм, каббалистика, архетипы…
Петербург (А.Белый) 1922: Роман-миф, где сплетаются темы отцов и детей, терроризма, тотального отчуждения… Старый мир гибнет, и новый тоже несет гибель. В центре — образ холодного, враждебного человеку города. Языковая игра, богатый стиль. Читается тяжело!

ТВС…
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 1 комментарий
#даты #литература #длиннопост
200 лет со дня рождения Ф.М.Достоевского.
Уже первая его вещь — «Бедные люди» — доставила автору славу «нового Гоголя».
И Гоголь там был. Только вывернутый наизнанку.
Герой повести, немолодой чиновник-переписчик Макар Девушкин, получил шанс увидеть себя в литературном зеркале. Ему — читателю очень простодушному — подсунули «Станционного смотрителя» и «Шинель».
Пушкин его порадовал. Гоголь — возмутил.
В первой истории Девушкин увидел правду, но… возвышающую его правду. Красивое, благородное горе страдающего отца, Самсона Вырина: «Дело-то оно общее, маточка, и над вами и надо мной может случиться. И граф, что на Невском или на набережной живет, у них все по-своему, по высшему тону, но и он будет то же самое, все может случиться...»
Есть, значит, такие ситуации, такие повороты судьбы, в которых он, Девушкин-Вырин, равен графу.
А вот в «Шинели» утешительно красивых страданий нет. Есть страдания некрасивые, унизительные. Их уже не разделить с «графом, который на Невском живет».
Нищеты, голода и холода на долю Девушкина досталось не меньше, чем на долю Башмачкина. Но по-настоящему его терзает лишь уязвленное самолюбие. Объект внимания автора — не социальное, а психологическое.
Девушкин негодует на Гоголя, который не пожелал спасти своего героя: вот если бы генерал не выгнал Башмачкина, а вошел в его положение!..
Такой добрый генерал встретится самому Девушкину. Но в мире униженных и оскорбленных доброта никого и ничего не спасает: доброта отравлена изначально.
Макар Алексеевич и сам добрый человек. Но он несколько раз описывает своего соседа — нищего чиновника Горшкова:
Такой седенький, маленький; ходит в таком засаленном, в таком истертом платье, что больно смотреть; куда хуже моего! Жалкий, хилый такой (встречаемся мы с ним иногда в коридоре); коленки у него дрожат, руки дрожат, голова дрожит, уж от болезни, что ли, какой, бог его знает; робкий, боится всех, ходит стороночкой; уж я застенчив подчас, а этот еще хуже...
Описания горшковских злоключений пространны и продиктованы искренним состраданием. Но не менее искренне (хотя совершенно не сознается автором этих описаний) — удовольствие. Подавленный своим жалким положением человек может утешиться только еще более жалким положением ближнего. И вот наступает час, когда несчастный Горшков является к соседу побираться…
Макар долго его расспрашивает, хорошо запоминает и пересказывает подробности беседы, плачевного вида и униженных манер Горшкова:
Разговорился я с ним: да как же вы, батюшка, спрашиваю, так зануждались, да еще при таких нуждах комнату в пять рублей серебром нанимаете? Объяснил он мне… Жаль, жаль, очень жаль его, маточка! Я его обласкал. Человек-то он затерянный, запутанный; покровительства ищет, так вот я его и обласкал.
Разве Девушкин, сам страдающий от пренебрежения окружающих, не способен понять, как мучительны его расспросы и вся эта вынужденная исповедь?
Конечно, способен, но почему-то не хочет. Он отдает Горшкову свои последние двадцать копеек — но назвать их подарком не поворачивается язык. Это плата — за чужое унижение и собственное самоутверждение. Девушкин помогает соседу от чистого сердца, жалеет его от души, но… даже в самой бескорыстной помощи присутствует оттенок: ты не можешь, а я могу! Причем Девушкин ничуть не отдает себе в этом отчета. «Дурной» человек делал бы это сознательно.
Уже в «Бедных людях» возникла эта тема: в человеческой природе нет нравственных первоэлементов — «чистого добра» и «чистого зла» — только сложные соединения. Это шокирующее открытие получит развитие в «Двойнике», герой которого, как позже Дориан Грей, даст своему желанию власть над собой — и станет его жертвой.

Достоевский успел написать еще несколько повестей — а потом грянула катастрофа: разгром вольнодумного «кружка Петрашевского», суд и смертный приговор. Позже он опишет в «Идиоте» печально знаменитый трагический фарс на Семеновском плацу. За несколько секунд до приведения приговора в исполнение был оглашен императорский указ, заменявший смертную казнь разными сроками каторги.
Каторжные впечатления писателя позднее отразились в «Записках из Мертвого дома». И естественно, что книга о каторге стала книгой о Зле.
Злом оказалась уже сама идея «исправительной кары»: с каторги куда чаще выходят люди погибшие, чем исправившиеся. Вдобавок одинаковое наказание применяется к разным людям, в разных обстоятельствах — и больше всех страдает человек, всех менее виноватый, случайно оступившийся, и без того убитый сознанием своего греха.
Рядом с бандитами — те, перед кем общество виновно больше, чем они перед обществом: жертвы нищеты, невежества, деспотизма, даже обычаев (горцы с их кровной местью). Здесь и люди, которые нравственно выше, а не ниже большинства: декабристы, польские повстанцы, отстаивавшие независимость родины… И поскольку человеческое правосудие не безгрешно, на каторгу попадают также жертвы судебных ошибок.
Итак, в Мертвом доме — люди и очень скверные, и очень хорошие; но больше всего средних, обыкновенных. Как и по ту сторону решетки.
И здесь выход к другой стороне проблемы. Достоевский отмечает, что «народ по всей России называет преступление несчастьем, а преступников — несчастными». Почему же такое имя применяется ко всем, даже без разбора вины?
На каторге перед глазами писателя прошла такая череда разнообразных человеческих драм, что он не мог не почувствовать: нет человека, застрахованного от опасности хотя бы раз в жизни переступить закон. Достаточно оказаться в той точке времени и пространства, где подстерегает опасность споткнуться: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Способность понимать и творить добро неотделима от «первородного греха» — способности понимать и творить зло. И преступник с этой точки зрения — тот, в ком, более или менее случайно, эта потенция реализовалась: нечто вроде козла отпущения, искупающего темное начало общечеловеческой природы. (Что, разумеется, не может служить оправданием.)
Да и само зло оказалось разным. Демоническое могло обладать даже некой мрачной притягательной силой. Но есть и другое, безоговорочно гнусное: не зло гордыни «сверхчеловека», а зло растления и распада, бессмысленного садизма.
Пугала невозможность его разумного объяснения. Сколько раз самых страшных маньяков признавали психически здоровыми, а расследование их «обстоятельств» и «наследственности» обнаруживало полное благополучие по всем пунктам? Жуткие нравственные деформации возникают точно из ничего, и это ужасает более всего: в какие же глубины человеческого «я» тянутся их корни?
Отсюда Достоевский выводит свое представление об иррациональной природе человека. Самые глубинные импульсы — НЕ рассудочного происхождения.
Это одна из главных тем романа «Униженные и оскорбленные», героев которого критик назвал «униженными, упивающимися собственным унижением». Они лелеют свое право быть оскорбленными, право ненавидеть, ибо это почти единственное земное их достояние. Нелли не хочет принять благополучия, даже богатства, за которыми ей надо обратиться к отцу; потому что принять их — значит в какой-то мере простить то, что было, оценить на деньги страдания и смерть своей матери, собственные несчастья и унижение. Они слишком дорого ей стоили, и нет таких земных благ, ради которых она расстанется со своим правом умереть непримиренной и непростившей.
Иррациональное в человеческой душе высвечивает также концепция «любви-страдания».
Критика сочла художественно неубедительной любовь героини к бесхарактерному юноше. Из Алеши кто угодно вьет веревки, а сам он способен навязывать свою волю только тем, кто имел несчастье его полюбить. У него нет даже тени подозрения, что он несет за них какую-то ответственность. Он кроткий, милый, по-своему любит Наташу; но он не способен задуматься, что ожидает соблазненную им девушку, и лишь утешается мечтами, что все устроится «как-нибудь».
Больше того: наивный эгоизм делает источником горя даже достоинства Алеши. Непосредственность и искренность заставляют его каяться в своих изменах, рассказывать, как симпатична ему выбранная отцом невеста, и у Наташи же (разрывая ей сердце) просить совета и утешения. А что — логично: он же страдает при виде ее страданий, значит, надо его пожалеть и приласкать!
Эмоции выплескиваются из Алеши легко, и покаяние не только облегчает его, но и умиротворяет. Ничто не ляжет тяжким грузом на его душу. «Булат железо и кисель не режет», — говорит русская пословица. Вечный мальчик, милый и инфантильный, он принадлежит к типу людей, тем более опасных в любви, что они добры и обаятельны: людей, на которых нельзя положиться.
Действительно, как же Наташа полюбила такого человека? Очень неразумно. Но разве любят разумом?

Другая вынесенная с каторги тема — преступления и зла — тоже навсегда поселилась в прозе Достоевского.
«Преступление и наказание» часто трактуется в духе концепции «среды»: общество калечит свои жертвы не только физически, но и духовно, отправляя их на панель, в кабак, на каторгу. К этому назидательно добавляют, что убивать все же нельзя и это доказывают угрызения совести Раскольникова.
Убивать, конечно, нельзя, но в прочем сразу требуются уточнения.
Во-первых, в романе есть герой, который с большим воодушевлением излагает как раз теорию «среды»: «Всё зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Всё от среды, а сам человек есть ничто», — говорит некто Лебезятников... которого автор аттестует как одного из легиона «всему недоучившихся самодуров», что приклеиваются к модным идеям.
Во-вторых, Раскольников НЕ чувствует угрызений, признаваясь в убийстве! Во всяком случае, таких, которые он мог бы опознать. Он до конца убежден в истинности своей теории, а охватившее его страшное чувство отчуждения от всех людей объясняет лишь тем, что задача оказалась ему не по плечу.
К чему сводится его теория?
«Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел?» — говорит студент в трактире. Раскольников поражается: в его собственной голове бродят «такие же точно мысли».
Идея как бы витает в воздухе.
Собственно, почему бы и нет? Если бы, скажем, некое великое открытие не могло состояться без человеческой жертвы, разве гений (условный «Ньютон») не может взять это на свою совесть? «Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика!»
Раскольников спокойно уточняет, что это не дает Ньютону право резать встречных и поперечных; а у «не-Ньютонов» и вовсе нет никаких прав.
Вот две составляющие этой доктрины: арифметика и теория разрядов, или «наполеоновская идея».
Пушкинский Борис Годунов, решаясь на убийство царевича, вероятно, тоже утешал себя «арифметикой» («за одну жизнь — тысячи жизней...»), да и теорией разрядов заодно: разве можно считать, будто правитель государства — обычный человек, на которого распространяются обычные законы?
Годунов страшно ошибся. Возможно, сработал неучтенный фактор? Все-таки он убил ребенка, к тому же — законного наследника престола. Ведь именно это лишает его поддержки народа.
А если поставить «чистый» эксперимент? Пусть это будет не ребенок, а гнусная, зловредная старуха, «которую убить сорок грехов простят»? Ведь минус на минус должен дать плюс. Уничтожь зло — и сотворишь добро.
Еще Байрон сожалел, что Наполеон использовал свою власть во зло. И герой одного из романов Ж.Санд говорит: «Если бы гений Наполеона вдохновлен был учением утопистов, возможно, оно преобразовало бы мир».
Благие намерения бессильны, ибо мораль ограничивает их в средствах для достижения цели. А «наполеоны», не стесняющие себя моралью, действуют во имя собственного успеха. Раскольникова соблазняет идея синтеза целей Мессии и средств Наполеона.
И даже с признанием в полицию он идет, не разуверившись в самой идее, идет только оттого, что «проба» показала: он — не право имеющий, а дрожащая тварь. И как честный человек (хоть это-то он хочет за собой оставить) Раскольников должен признать, что посягнул на не принадлежащие ему права. Раскаяние — «он бы обрадовался ему! Муки и слезы — ведь это тоже жизнь. Но он не раскаивался в своем преступлении».
Иными словами, герой так и не находит слабое звено в цепи логических рассуждений, которые толкают его на убийство.
В поисках этого слабого звена обычно указывают на невозможность синтеза гуманной идеи и аморальных средств. Средства не столько оправдывают цель, сколько изменяют ее под себя. Во имя любви к Богу велись религиозные войны и совершались массовые убийства «ближних»; во имя любви к людям и социальной справедливости развязывался кровавый революционный террор. Самовольно возвысившись над людьми, нельзя сохранить к ним прежний интерес и сострадание, потому что с этой новой высоты все видится с иной («наполеоновской») точки зрения: зачем помогать слабому и нежизнеспособному? — пусть оно гибнет (и Дарвин с нами)!
Так как совесть представляет собой комплекс абсолютных моральных запретов на некоторые действия, не исключая тех, которые разум квалифицирует как удовлетворительные при данных обстоятельствах («за одну жизнь — тысячи жизней...»), существование совести плохо совместимо с последовательным рационализмом.
Логика Раскольникова опирается именно на такой рационализм.
И она близорука.
Герой рассуждает, что само по себе убийство отвратительной старухи-ростовщицы — даже и не зло.
Но в мире ничто не существует само по себе. Ни один человек не в состоянии просчитать цепь событий и изолировать бесчисленные непредусмотренные последствия единичного поступка («логика предугадает три случая, а их миллион…»).
И Раскольникову не раз дается возможность в этом убедиться. На пути к убийству он натыкается на целую череду случайностей. То, что происходит с ним самим после убийства, тоже не поддается контролю. Он лихорадочно мечется по квартире, теряет время, забывает даже запереть дверь, в которую входит Лизавета, вернувшаяся раньше, чем он рассчитывал... Кстати, Раскольников почти и не вспоминает об убийстве Лизаветы, хотя вот здесь-то бы и каяться. И не удивительно. Ее гибель — только следствие, причина всему — смерть старухи, то самое «маленькое» зло, за которым тянется все остальное.
В орбиту преступления втягиваются судьбы все новых людей, а где-то на заднем плане маячит опубликованная Раскольниковым статья, излагающая теорию «крови по совести», — кому-то она еще попадется на глаза!
А самое страшное зло, похоже, он причинил себе…
Идея Раскольникова отбрасывает своеобразную двойную тень в свете двух своих проекций: теории «арифметики» и наполеоновского «права сильного».
Первая тень — Лужин: последовательно плоский рационализм. «Доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать», — со злобой замечает Раскольников.
Злоба эта — не оттого ли, что по его теории тоже «людей можно резать», а в конце концов приходится признаться: «Я просто убил; для себя убил, для себя одного»?
Вторая тень — Свидригайлов: последовательное воплощение идеи «человека по ту сторону добра и зла».
Эффектно его появление в романе. Когда Раскольников пробуждается от страшного сна, в котором пытается (и никак не может!) снова убить старуху, он видит пристально разглядывающего его незнакомца. Свидригайлов появляется точно из его кошмара, из подполья сознания. И между ними завязывается странный разговор, в ходе которого у Свидригайлова вырывается невольная реплика:
— Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?.. Давеча, как я вошел, тут же и сказал себе: «Это тот самый и есть!»
— Что это такое: тот самый? Про что вы это? — вскричал Раскольников.
— Про что? А право, не знаю, про что... — чистосердечно, и как-то запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
Может показаться, что речь об убийстве. Это и пугает Раскольникова. Но разговор с Сонечкой Свидригайлов подслушает только вечером. Он действительно не знает, почему вырвались у него слова «тот самый». Они имеют объяснение только на метафизическом уровне романа: героя узнает его двойник.
Двойники — проекции в альтернативное будущее: каким Родион мог бы стать, выдержав свою «пробу».
Замечательно здесь фабульное сходство с «Отверженными» (Достоевский восхищался этим романом Гюго). В череде приключений Жана Вальжана есть особенно драматический эпизод, когда совесть побуждает его донести на себя и пойти на каторгу, чтобы спасти невинного, а рассудок убеждает, что такой шаг самым печальным образом отразится на судьбе множества людей, которые сегодня зависят от его доброй воли. Однако, в отличие от Раскольникова, Жан Вальжан не рассудочный человек: он живет сердцем и ясно слышит голос совести, уничтожающий нравственную казуистику, подсказанную умом, — хотя это не делает его выбор более легким.

Но, возможно, самым трагичным из романов Достоевского оказался роман о судьбе Добра и Красоты. «Идиот» — роман о втором пришествии (и повторном распятии) Христа.
Мотив «пришествия» реализован нарочито приземленно: зябким осенним утром в Петербург приезжает неприметный молодой человек, долго лечившийся в Швейцарии от эпилепсии. Он возвращается к людям как бы ниоткуда — из своего безумия.
Само его имя — Лев Мышкин — знаковое: сочетание силы со слабостью. И то и другое — в его беспредельной доброте. Не случайно к нему так тянутся люди, особенно дети. В мире страшно не хватает доброты.
Но люди отучились иметь с ней дело. Душой они влекутся к Мышкину, рассудком презирают его как юродивого, слабоумного. Идиот — это оценка, вынесенная Мышкину рассудком, а сквозь нее просвечивает другая оценка — людям, выносящим такой приговор, и миру, в котором они живут.
Любовь к людям помогает Мышкину глубоко понимать и тонко судить о них, потому что дает со-чувствие, со-переживание. Как и у Чацкого, у него «ум с сердцем не в ладу», но Мышкиным управляет не ум, а именно сердце. Потому он видит и понимает скрытое от других (особенно светлое), но не видит и не понимает того, что ясно всем прочим. Он радостно замечает Ганечке Иволгину:
— Теперь я вижу, что вас не только за злодея, но и за слишком испорченного человека считать нельзя. Вы, по-моему, просто самый обыкновенный человек, какой только может быть, разве только что слабый очень и нисколько не оригинальный.
Он прав, но… он совершенно не ожидает, что его собеседник может оскорбиться, хотя такую реакцию любой на его месте предвидел бы без труда. И Ганечка цедит в ответ:
— Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный. Вы меня даже хорошим подлецом не удостоили счесть...
Мышкин чужд зла, и потому у него то и дело не оказывается ключа к этой стороне человеческой души. Его вера в лучшее в людях справедлива — в каком-то идеальном смысле, — но мешает понимать такие вещи, как уязвленное тщеславие или ревность.
В «Идиоте» звучит знаменитая фраза: «мир спасет красота». Но говорит ее не автор — это слова Мышкина.
В действительности Красота и Добро не спасают мира: напротив, мир губит их. Красота (Настасья Филипповна) унижена и осквернена, она сделалась предметом купли-продажи, добро заклеймено как идиотизм.
Люди нуждаются в Добре и Красоте, но грязнят и убивают то и другое, потому что не поднимаются до них, а желают просто использовать, стащить вниз, в свою тьму. Пытаясь спасти Настасью Филипповну, Мышкин невольно толкает обезумевшего от ревности Рогожина на убийство. И чем ближе к Мышкину тот или иной человек, тем драматичнее оказывается его судьба.
Получается, что не знающий зла лишен возможности творить добро!
И «князь Христос» возвращается туда, откуда пришел к людям: в свое безумие. Повторное пришествие завершается повторным распятием. Христиане привыкли повторять имя Учителя, но забыли его самого и его заветы: в романе упорно возникает тема смерти, казни, насилия — знак того, что люди отпали от Христа.
Достоевский использует материалы реальной уголовной хроники: среди них — история крестьянина, которому приглянулись серебряные часы товарища. Перед тем как зарезать его, он возводит глаза к небу, крестится и говорит: «Господи, прости ради Христа!». Поражает «формальное» в этом поступке: человек призывает Бога в свидетели нарушения самой важной Его заповеди. Ритуалы (жест и слова) видятся чем-то самоценным.
Неоднократно упоминается в романе нашумевшее дело Витольда Горского — 18-летнего гимназиста, убившего с целью ограбления шесть человек в доме, где он давал частные уроки. Достоевский особенно акцентирует реплику адвоката на суде:
— Естественно, говорит, что моему клиенту по бедности пришло в голову совершить убийство шести человек, да и кому же на его месте не пришло бы это в голову?
Умышленное убийство шести человек представлено «естественным» следствием данных обстоятельств (бедность); более того, «естественной» признается и такая логика адвоката.
Вот отчего Достоевский не желал принять теории «среды»: она в его глазах исключает такие понятия, как мораль, личная ответственность и т.п. Человеку нужны деньги, и он «естественно» убивает; общество так же «естественно» обороняется от убийцы судом и каторгой. Если это все естественно, значит, свобода — пустое слово. В таком мире нет и не может быть места для Бога.
Роман продолжает тему извращения идеи: адвокат «был в полнейшем убеждении, что он говорит самую либеральную, самую гуманную и прогрессивную вещь, какую только можно сказать в наше время».
Отсюда тянется ниточка к «Бесам». Книга о Христе дополняется книгой о Сатане.

Последние три романа в той или иной степени стали откликом на теракты, начало которым положил выстрел Каракозова.
«Бесы» возникли из стремления понять, как стало возможно в России подобное явление. В череде «бесов» и «бесноватых» есть фанатики и авантюристы, есть люди просто недалекие или подлые, есть умные и искренние, но увлеченные ложно понятыми идеями. Есть и те, к кому приходит запоздалое раскаяние.
В этой галерее выделяется своеобразная бесовская «троица»: идеолог, организатор и харизматик-экспериментатор «по ту сторону добра и зла».
А «отцы» этого поколения «детей» — люди, которые по-страусиному закрывали глаза на ужас и грязь жизни, чтобы невозбранно упиваться своими тонкими чувствами.
Из произведений Достоевского именно «Бесы» — роман-предупреждение — оказались особенно ненавистны сталинскому режиму.
Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное – равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!.. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями… Мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве… Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты... дайте взрасти поколению!.. Одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще свеженькой кровушки, чтоб попривык...
Герои последних романов Достоевского — молодые люди, несущие в себе дух брожения 1870-х годов: Аркадий в «Подростке», целая галерея детей и юношей в «Братьях Карамазовых». Они уже начинают размышлять над жизнью, но еще не выработали иммунитета к разным, в том числе опасным, идейным влияниям.
Достоевский видел, что ожесточение террористов питалось не личной ненавистью к императору. Они убивали и сами шли на смерть ради идеи — возможно, справедливой и гуманной в своей основе, но тоже позволившей себе «кровь по совести».
Почему, какими путями бескорыстные и самоотверженные люди (уже не «бесы»!) приходят к подножию эшафота в качестве убийц?
В фамилии Карамазов явно отзывался Каракозов. И одним из вариантов окончания романа была смерть Алеши на эшафоте, хотя ни этого, ни какого-либо другого окончания «Братья…» не получили: автор успел написать только один том.
Главный вопрос «Братьев Карамазовых» — мера ответственности человека в мире, где царит зло.
Иван Карамазов ставит во главе счета, предъявленного им Творцу, страдания невинных детей («слезинка ребенка») — они особенно очевидно воплощают в его глазах мировую несправедливость:
— Зачем мне отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те <жертвы> уже замучены?.. И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены… Не Бога я не принимаю, Алеша, а только билет Ему почтительнейше возвращаю.
Мир, как он есть, устроен плохо; Бог жесток, или Он устранился от дел людских — следовательно, его все равно что и нет. От этого рассуждения — прямая дорога к идее о личностях, «право имеющих» заступить опустелое место.
Иван, как и Раскольников, прав. Но лишь внутри своего собственного рассуждения. Ошибка не в фактах — они справедливы, — а в близорукой логике. Герой судит так, словно находится ВНЕ этого мира со всем его злом и несправедливостью.
Между тем сюжет романа выстроен таким образом, что все четверо братьев, хотя и в разной степени, несут свою долю вины в смерти отца.
Братья Карамазовы символически воплощают четыре стороны человеческой природы: эмоциональная (Дмитрий), интеллектуальная (Иван), духовная (Алеша) и физическая (Смердяков). И каждая из них срабатывает на своем уровне.
Со Смердяковым проще всего. Это плоть, ничем не просветленная: ни сердцем, ни умом, ни душой. Это «исполнитель» на физическом плане.
Но трус Смердяков не смог бы убить без ненависти Дмитрия, который на всех углах проклинал папашу и тем обеспечил убийце прекрасное алиби. Достоевский показал, как «мысленный грех», чистая эмоция ненависти, материализуется, из слова превращаясь в дело.
Свой вклад в преступление вносит и мыслитель Иван. Его теория замешана на искренней любви и боли за страдания человечества; но когда идея отпущена «в мир», она обретает собственную жизнь: слушатели приспосабливают ее к своему пониманию. Гуманистические порывы Ивана Смердякову недоступны: если для Ивана «все позволено» — горький упрек Богу, то для Смердякова, понимающего все (в том числе Библию!) буквально, это призыв к действию. Все позволено — значит, можно убить и ограбить папеньку.
Смердяков — убивающая рука. Иван — мозг, вручающий убийце теоретическое оружие. Дмитрий — сердце, кипящие страсти, эмоциональный импульс ненависти.
Вина кроткого Алеши — самая умозрительная. В роковую минуту, когда все решалось, когда он был нужен своим братьям и мог предотвратить трагедию (этот момент в романе специально подчеркивается), Алеша поглощен своим наивным горем: несбывшимся чудом. Скончался его учитель, инок Зосима, и юноша тщетно ожидает, что тело праведника явит чудо нетления. Когда этого не случается, Алеша так поглощен своей обидой на Бога, что (вопреки напоминанию старца) просто забывает об отце и братьях. «Мог спасти, но не спас».
«Человек ищет не столько Бога, сколько чудес», — говорится в сочиненной Иваном «Легенде о Великом Инквизиторе». Но Христос не сходит с креста, когда кричат ему: «Сойди — и уверуем, что это Ты». Он не хочет порабощать человека чудом; ему нужны свободные последователи, уверовавшие в его истину, а не восторги рабов пред ужаснувшим их могуществом. И эта же слабость — жажда чудес, «доказательств» — открывается даже в душе искренне верующего Алеши.
На бунт Ивана в романе дан только косвенный ответ — не словами, но через сюжет в целом. Иван судит мир так, как если бы он стоял в стороне от него. Между тем происходящее показывает, что зло творится руками самих людей, которым дано знание добра и зла — и свобода выбора. Общая вина семьи Карамазовых (отца перед детьми, их — перед отцом и друг перед другом) есть общая вина всей семьи человечества, каждого перед каждым.
Для Смердякова возможна только физическая смерть, для остальных сыновей Федора Павловича — то или иное искупление. Люди свободны и заблуждаться, но зато они обретают истинный путь сами, а не как гонимое стадо. Человек должен пройти в жизни собственное испытание и прийти к истине не потому, что ее навязали силой, а потому, что это истина. В этом смысл свободы человека. Поэтому Зосима посылает Алешу из монастыря «в мир».
И это возвращает к открытию, сделанному еще в «Бедных людях».
Человеческая душа не может быть разложена на частные, далее не делимые «характеристики» и «свойства». Любое действие, мысль, чувство — двойственны, соприкасаются и с добром, и со злом. Личность подобна полю, возникающему между полюсами магнита. Нельзя отделить «плюс» от «минуса»: на месте разлома немедленно возникают новые полюса. Исчезнет их разность — исчезнет и поле.
Проявлением бесконечной двойственности становится главное свойство человека: свобода, способность к выбору. Человек существует как человек, лишь пока он выбирает между добром и злом; пусть даже он всегда будет выбирать одно и то же, лишь бы он знал свой выбор и его смысл.
Даже проявления негативизма («чем хуже, тем лучше») отвечают, по Достоевскому, глубинной потребности Я: быть свободным, не управляемым ничем, будь то чужая воля или трезвые соображения, требующие рациональной, «полезной» реакции. Поэтому персонажи Достоевского так восстают, когда ощущают посягательство другого на свою свободу, попытки манипуляции, даже в благих целях. Именно в этом пункте Достоевский радикально разошелся с доктриной «разумного эгоизма» Чернышевского — в ее вульгаризованной версии.
В соответствии с парадоксальной природой творчества Достоевского, его кумирами всегда были «гармоничные» авторы: Рафаэль, Лоррен, Гюго, Пушкин… И в своих размышлениях о свободе человека, о добре и зле Достоевский тоже оказался близок столь непохожему на него Пушкину:
Рекли безумцы: — Нет свободы!
И им поверили народы,
И безразлично в их очах
Добро и зло — всё стало тенью,
Всё было предано презренью,
Как ветру предан дольный прах.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 2 комментария
заблудшие #цитаты #писательство
Как удивительно получается. Состряпанное на коленке известно каким способом почему-то воспринимается другими на ура, а сделанное с душой едва переваривается:(
(Из поста ниже)
Популярность для автора — обычно не конец его горестей, а лишь начало новых. Когда она все же приходит, тут-то и наваливаются настоящие проблемы...
К.И.Чуковский — доктор филологических наук, писатель, переводчик, литературный критик, лауреат Ленинской премии — жаловался:
Я написал двенадцать книг, и никто на них никакого внимания. Но стоило мне однажды написать шутя «Крокодила», и я сделался знаменитым писателем.
Боюсь, что на моем памятнике, когда я умру, будет начертано: Автор «Крокодила».
Но, будучи очень умным человеком, Корней Иванович нашел способ избежать такой катастрофы.
Следом за «Крокодилом» он выдал «Тараканище», «Мойдодыра», «Муху-цокотуху», «Телефон», «Федорино горе», «Бармалея», «Бибигона», «Чудо-дерево», «Краденое солнце», «Айболита»… в надежде, что муки выбора окажутся не под силу признательным потомкам.
Расчет оправдался.
На его памятнике написано просто: КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ.

Мораль: начал — так не останавливайся.
Показать 5 комментариев
#картинки_в_блогах к Хэллоуину:
Американский художник Рэй Энтони Виллафейн когда-то рисовал комиксы для Marvel, а потом прославился уникальной резьбой по крупным тыквам, которые превращает большей частью в рожи различной степени ужасности — хэллоуинская традиция обязывает! По окончании работы изделие обрабатывается составом, предохраняющим от гниения.
Со временем он так навострился, что на одну тыквенную скульптуру у него стало уходить всего полтора–два часа. Сейчас у Виллафейна есть и свой интернет-магазин. Самая большая в мире тыквенная скульптура тоже принадлежит ему — и называется «Атака зомби».
Показать полностью 12
Показать 5 комментариев
#перлы #преподавательское
Еще нащипанные пух и перья из абитуриентских сочинений — берегите глаза и нос! *чихает и отфыркивается*

Княгиня — мать шестерых свободных дочерей — интересуется Чацким, трeбует от мужа действий. Но, узнав, что Чацкий беден, кричит: «Князь, назад!» <Шесть свободных дочерей разочарованно вздыхают>

Он учился в простой помещичьей школе…

Любовь для Пушкина — это «райская птица на ветвях Манголии», это розовая заря.

Несчастьем для Онегина стала встреча с Татьяной. На ней он понимает, что влюблен в нее, но уже поздно. <О, эти русские местоимения…>

Теперь, когда я узнал всю сущность Пушкина, мне не удержаться от крика, от вопля: «Это мой любимый автор!» Да, я безнадежно полюбил этого великого мыслителя.

Правящие круги власти сильно надавили на поэта за его красивую жизнь.

Печорин пробежал черной кошкой между Грушницким и Мери, навсегда их разорвав.

Чичиков ехал на троице.

Сжав в кулак всю свою волю, все мужество, Рахметов садится на гвоздь.

«Муму» — повесть о любви Герасима к маленькой собачке, которая отвечала ему взаимностью.

Базаров заразился при вскрытии больного трупа.

У Раскольникова был нагрудный мешочек и немного драгоценностей. Ему было очень трудно, он не мог носить все с собой. <Практический подход к делу>

Убил беззащитную безжалостную старушку…

Из романа можно видеть, что тех женщин, которые не хотели иметь детей, Толстой просто сживал со свету.

На фоне Наполеона с толстыми ляжками победа русских кажется еще значимей и выше.

Вечером Ионыч считал деньги или пахнущие бумажки, которые дали на работе.

Теркин нес ответственность прежде всего за других, не думая о себе. <А за него, очевидно, отвечали «другие»… И вот так у нас всегда!>

Соколов бежит не один, он ведет своим на помощь немецкого майора.

Андрей непоколeбимо соглашается, а потом подрывается на мине, отчаянно выдерживает моральные пытки в плену, несет своим товарищам хлеб и сало. Он не сломался под тяжестью пленного бремени.

Сергей Тюленин был простым, веселым парнем. Он ночью кидал в окна фашистам бутылки с зажигательной смесью. <Мимо вражеского дома я без шуток не хожу…>

Командир сказал, что им предстоит преодолеть трудную задачу, что среди них нет ни мужчин, ни женщин.

Соня Гурвич была умная и необщительная, она носила сапоги на два размера больше, получив их по неопытности.

Матрена никогда не отчаивалась и скопила 200 рублей себе на похороны. <Инфляция между тем не стояла на месте, бросая вызов оптимистичной бабушке>

Волкам пришлось переезжать на новое место.

Появляется на свет ее сын Вася. Она приветствует его теплыми словами. <И плакатом в тему дня>

Однажды валил снег и шел метель.

Когда мне было 2 года, я упал с обрыва в пруд и подумал, что мои деньки сочтены.

Бесцеллер. <О, знаю таких много. Произведение, написанное бесцельно>

Сейчас обстановка изменилась. Наконец-то мы полностью раскрепостились, умных людей выпустили из тюрем…

И, как Христос, истинно говорю вам, что народ не ангелоподобен. <Вот так посидишь на экзамене, войдешь хорошенько в образ…>

Наши добросовестность, ум, честь способны растекаться по всей земле и многих осчастливливать.

На сегодняшний день в России существуют следующие задачи: своевременная выдача зарплаты, построить побольше больниц, решить глобальные проблемы человечества. <Не могу понять, в чем дело, но эта комбинация (и последовательность задач) внушают мне смутную тревогу>

Всю свою жизнь с крутыми берегами, равнинными реками, топкими болотами, орлиными полетами, змеиной коварностью, душистыми лугами роз, глухими каменными стенами человек трудится и любит.
Человек любит и в зной, и в холод, и в тяжелые часы у груды камней с молотом в руках, и в сладкие желанные минуты с любимой или любимым.
Брови перевоплощаются в стреловидные с мягким изгибом крылья птицы. Глаза похожи на горящие угли или на нежные голубые незабудочки с шелковистыми ресничками. Губы приобретают и цвет, и запах спелой вишни, манящие своей незримой красотой. Волосы, застывшие в мягких волнах, переливаются цветом пшеницы или роднятся с весенней землей. Фигура девушки напоминает неотразимую грацию лебедя, а мужчина имеет гордый стан орла… <И так далее, на 5 страниц. Если кому интересно — это начало сочинения на тему «Наиболее важные проблемы современности»>
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 20 комментариев
#картинки_в_блогах #времена_года

Гюстав Кайботт (1848–1894). Дождливый день в Батиньольском квартале
…О напев дождевой
На пустых мостовых,
Неразлучен с тоской
Твой мотив городской…
Поль Верлен. Песня без слов (пер. с франц. А.Гелескула)
Гюстав Кайботт — юрист по образованию и наследник огромного состояния — имел возможность вкладывать деньги, талант и душу в дорогостоящие хобби, среди которых было разведение орхидей, строительство яхт, филателия, дизайн и живопись. Причем в последнем случае деньги шли в основном на поддержку нуждавшихся и непризнанных художников — Ренуара, Моне и др. И сам Кайботт при жизни был известен в основном именно как меценат, а не как живописец.
Показать полностью 1
Показать 5 комментариев
#литература #длиннопост #книги #1001_книга — ч.6.
Сегодня — политический роман.

Военная проза. На фронтах первой мировой войны:
*Огонь (А.Барбюс) 1916: Публицистика, но образная и всё набирающая обороты к концу. Будни войны, выразительные образы солдат. Написано по личным воспоминаниям автора.
В стальных грозах (Э.Юнгер) 1920: Военный дневник. Перелом: война как явление вступает в «техническую» фазу, война новой эпохи, вытеснившая старую.
Лес повешенных (Л.Ребряну) 1922: Молодой поручик-румын, родившийся в Австро-Венгрии, вынужден сражаться против соотечественников. Не очень убедительная картина нравственного переворота в сознании.
*Спор об унтере Грише (А.Цвейг) 1927: Русский пленный, узнав, что в России революция, пытается бежать из плена; немцы ловят его, и над Гришей нависает обвинение в шпионаже. (Во вторую мировую уже никто бы и разбираться не стал: совсем другая атмосфера…)
*На Западном фронте без перемен (Э.-М.Ремарк) 1929: Проза «потерянного поколения»: мальчишки, которые ушли на фронт со школьной скамьи, потому что их распропагандировали, и были убиты. Повествование от I лица.
*Прощай, оружие! (Э.Хемингуэй) 1929: Американский доброволец в Италии приходит к пониманию бессмысленности войны. Параллельно — крушение надежд на личное счастье. Мир убивает самых лучших, добрых и светлых. Для начала. А потом — и всех остальных.
И пели птицы… (С.Фолкс) 1993: Соединение любовной линии в духе «Красного и черного» (или «Мадам Бовари») с хемингуэевской темой ужасов войны. Переплетаются два временных плана: жизнь героя до и во время войны во Франции (1910-1916) и история его внучки, которая расшифровывает его дневники в Англии 1977-78 гг. (Экранизация неплоха.)

Другие войны:
*По ком звонит колокол (Э.Хемингуэй) 1940: Здесь уже иное настроение, чем в «Прощай, оружие!». Последние 2 дня жизни американского интербригадовца, сражающегося в Испании, которые перемежаются его воспоминаниями и рассказами прочих персонажей. Финал в духе более позднего (1972) быковского «Дожить до рассвета».
*Транзит (А.Зегерс) 1944: Нечто вроде «Касабланки»: вторая мировая, герой застрял в Марселе под чужим именем, остаться нельзя, но уезжать он не хочет; сюда подключается нечаянная любовь…
Тропа паучьих гнезд (И.Кальвино) 1947: Партизанская война в Италии против чернорубашечников, глазами мальчика. Основано на личном опыте автора.
*Неизвестный Солдат (В.Линна) 1954: Финляндия против СССР во второй мировой. Судьбы отдельных солдат, которые постепенно разочаровываются в целях этой войны, представленной им как исполнение национального долга.
*Манильский канат (В.Мери) 1957: Своего рода финская версия бравого солдата Швейка, который с разнообразными злоключениями возвращается с войны.
*Уловка–22 (Дж. Хеллер) 1961: Будни бомбардировочного полка США в 1944 году как гротескный фарс: бюрократия, торгашество, бредовые распоряжения начальства…
*Бойня номер пять (К.Воннегут) 1969: Антимилитаристский роман с элементами сатиры и гротеска. События при бомбардировке Дрездена показаны глазами солдата с ПТС; скачки во времени дополнительно подчеркивают абсурдность происходящего.
*Империя Солнца (Дж. Г. Баллард) 1984: Мальчик-англичанин, застрявший в Шанхае во время второй мировой и интернированный в лагерь. Похоже одновременно на «Голод» Гамсуна (измененное сознание) и на наши книги о гражданской войне. Способность адаптироваться к жестокости: она становится обыденностью.
Открытие колбасы «Карри» (У.Тимм) 1993: Женщина прячет дома солдата, дезертировавшего за несколько дней до конца войны; убеждает его, что война еще идет (абсурдность ситуации напоминает «Андеграунд» Э.Кустурицы).
*Репортажи (М.Герр) 1977: Документалистика про войну во Вьетнаме. Что говорят про страх войны, и какой он на самом деле. Как меняется сознание, восприятие «цивилизованного» человека.
*Что они несли с собой (Т. О`Брайен) 1990: Тоже про войну во Вьетнаме. Упор сделан на то, что достоверность впечатления не тождественна верности фактам.
Бонус — тут сильно не хватает нашей прозы. Есть вещи спорные с точки зрения конкретных характеристик, но любопытные в целом, например: Жизнь и судьба (В.Гроссман) 1988; Генерал и его армия (Г.Владимов) 1994. Или традиционные: В.Быков, Б.Васильев, Ю.Бондарев, В.Некрасов и т. д.
И Ремарка вообще мало. Мне недостает Триумфальной арки (1945), Черного обелиска (1956)… Хотя там не фронт как таковой, но тень войны над всем нависает.


Концлагеря:
Прощание с Марией (Т.Боровский) 1948: Серия «жестоких рассказов» на тему приспосабливаемости человека в Освенциме.
Человек ли это? (П.Леви) 1947: Публицистика, автобиографические эссе. Тоже Освенцим. О том, что человеческое убивается изнутри.
Канувшие и спасенные (П.Леви) 1986: О грани, которая отделяет жертв и палачей, о «серой массе», существующей в пространстве «между», и о границах понятия вины. Также основано на личном опыте автора.
*Без судьбы (И.Кертес) 1975: Полуавтобиографический. Венгерский еврей-подросток в Бухенвальде выживает за счет того, что живет отдельным мгновением и старается не концентрироваться на ужасах; после освобождения даже раздражается, когда его пытаются навести на тему «ада»: они там не были и не понимают…

Диктаторы, диктатуры, тоталитаризм
Особенно «радует» Латинская Америка:
*Те, кто внизу (М.Асуэла) 1916: Мексиканская революция: индейцы-крестьяне, которые плохо понимают, за что сражаются, и не особо идеализированы (все «прелести» партизанской вольницы).
Сеньор Президент (М.А.Астуриас) 1946: Диктатура в Гватемале (навеяно эпохой президентства М. Эстрады Кабреры). Фаворит президента («прекрасный и злой, как Сатана») посмел влюбиться в дочь опального генерала и жениться на ней…
*Смерть Артемио Круса (К.Фуэнтес) 1962: Умирает мексиканский миллионер, бывший соратник Панчо Вильи: как и его страна, он — «дитя насилия». Интересно чередуются 3 потока сознания: где речь идет от Я (настоящее), от ТЫ и от ОН. Богатый стиль!
*Почетный консул (Г.Грин) 1973: Парагвай, диктатура Стресснера. Партизаны по ошибке захватили в плен вместо предполагавшегося американского посла — мелкую сошку, пожилого пьяницу. В центре конфликта оказываются циничный врач и бывший священник, который стал партизаном.
Я, Верховный (А. Роа Бастос) 1974: Поток сознания диктатора (автор — парагваец, так что прототип, видимо, Стресснер). Перемешиваются голоса и временные планы, история и магический реализм.
**Осень патриарха (Г. Гарсиа Маркес) 1975: Тиран (обобщенный образ), постепенно окружаемый искусственным миром, стеной противоречивых мифов и лжи: одиночество, изоляция, отсутствие сведений о реальности. Хорошо написано и переведено.
*Дом духов (И.Альенде) 1982: История прихода к власти С.Альенде и путча, поведанная через семейную сагу: девушка с зелеными волосами, умение левитировать, фамильные чудачества и проч. Примерно Гарсиа Маркес + фильмы Коста-Гавраса.
Любовь и тьма (И.Альенде) 1987: История любви на фоне борьбы против преступлений Пиночета. (Нашли в руднике 14 трупов и подняли скандал, прибегнув к авторитету церкви. Пиночету у Сталина бы поучиться. Сотни тысяч — и никто не пикнул.)
Святая Эвита (Т. Элой Мартинес) 1995: После смерти жену аргентинского диктатора Перона мумифицируют; делают также копии, тайно возят по стране, причем все причастные к этому (даже враги) начинают обожать Покойницу. Реальность, похожая на гротескный вымысел. О том, как создаются мифы.
*Нечестивец, или Праздник Козла (М. Варгас Льоса) 2000: Диктатура Трухильо в Доминиканской Республике. Перемежается история заговора и убийства диктатора (прошлое) с историей дочери его бывшего министра (сегодняшний день), которую тот когда-то предложил диктатору, чтобы вернуть его утраченную милость. Связь власти и сексуальности.
Короткая фантастическая жизнь Оскара Вау (Дж. Диас) 2007: Постмодернистская версия антитоталитаристского романа. Тоже времена Трухильо. На этом фоне — история толстого фрика и «ботаника», которому не везет с девушками (а также история его семьи): он ухитряется подняться до протеста. Отсылки к массовой культуре, а также к ВК.

А это — европейско-азиатские версии:
Так называемая «данцигская трилогия» Г.Грасса:
• *Жестяной барабан (1959): Сатира с элементами фантастического гротеска. Мальчик, который решил не расти, испытывая отвращение к миру взрослых: он наблюдает за ними «снизу». Атмосфера общества, где постепенно прорастает нацизм.
• Кошки-мышки (1961): Оболванивание немецкой молодежи нацистскими лозунгами; сложная смесь здорового критического отношения к ним и желания стать «героем».
• Собачьи годы (1963): Сатира-гротеск. Германия до, во время и после второй мировой показана через восприятие взрослеющих по ходу романа героев.
Образы детства (К.Вольф) 1976: Нечто вроде «Амаркорда», но без поэтической составляющей. Возвращение героини-немки в город ее детства, и воспоминания — попытка понять, как обывателей обрабатывали в духе фашизма.
*Урок немецкого (З.Ленц) 1968: Гитлеровская Германия. Мальчик, сын полицейского, втянут в противостояние своего отца с художником, которому власти запретили писать картины.
Особые приметы (Х.Гойтисоло) 1966: Горести франкистской Испании, тоталитаризм, внешняя и внутренняя эмиграция… Хорошо написано, но тяжеловато читается. Внутренние монологи, да еще от второго лица (!), да еще с постоянным переключением на воспоминания.
Дело Тулаева (В.Серж) 1949: Вокруг случайного убийства партработника раздувается очередное «дело». Спекуляция на патриотизме жертв: нельзя «подставлять» родное отечество, публично отрицая свою вину, чтобы буржуи не могли торжествовать.
Один день Ивана Денисовича (А.Солженицын) 1963: Хорошая идея — показать день каторжанина как «удачный». Претенциозно-простонародный язык.
Бельмо (М.Осадчий) 1971: Публицистика, автобиографический. Украинский журналист, которого посадили по обвинению в антисоветской пропаганде.
Тяжелые крылья (Чжан Цзе) 1981: Один к одному — наши самые наивные производственные романы времен разоблачения культа личности. Только это Китай, так что речь о «банде четырех».
*Утверждает Перейра (А.Табукки) 1994: История журналиста — обозревателя мелкой газетки, который во времена салазаровского режима случайно знакомится с молодым человеком из оппозиции, и это радикально меняет его жизнь. Название книги связано с характерным повествовательным стилем (свидетельские показания).
Бонус — Верный Руслан (Г.Владимов) 1975: сознание человека, сформированное режимом. Полу-притча.
Московская сага (В.Аксенов) 1989–93: трилогия о семье интеллигентов — потомственных врачей, которым некуда деться от «большой истории».
Бальзак и портниха-китаяночка (Дай Сы-цзе) 2000: Пару юношей из интеллигентных семей посылают в горную деревню на «перевоспитание». Там они знакомятся с красивой дочкой портного и вместе с ней читают чудом добытые книги западных авторов…


Человек и политика:
Базельские колокола (Л.Арагон) 1934: Становление социалистического движения накануне первой мировой. Судьбы героев: жены ростовщика, грузинской эмигрантки… Забастовка таксистов. В финале — героизированный образ К.Цеткин. (Мне у Арагона интереснее «Страстная неделя», о «ста днях» Наполеона и художнике Т.Жерико.)
Прощай, Берлин! (К.Ишервуд) 1939: Предгитлеровский Берлин глазами эмигранта. Веймарская республика, и как все это постепенно переходит к нацизму.
*Сила и слава (Г.Грин) 1940: Мексика 1920-х гг. Восстание «кристерос». Драматическое противостояние: честный полицейский, представитель «демократического государства», ловит последнего оставшегося профессионального священника, весьма далекого от безгрешности, но выполняющего свои обязанности.
*Сицилийские беседы (Э.Витторини) 1941: Герой приезжает на Сицилию, на свою родину, к матери. Пейзажи, разговоры, лирика, тема государственного насилия над человеком, достоинства и ответственности.
Христос остановился в Эболи (К.Леви) 1945: Автобиографично. Муссолини отправил писателя в ссылку: в глуxyю, нищую итальянскую деревушку. (Экранизация впечатляет сильнее, за счет наглядности.)
У подножия вулкана (М.Лаури) 1947: Алкоголик — бывший британский консул в Мексике перед второй мировой войной. Жена и друг тщетно уговаривают его не пить. Повествование прерывается воспоминаниями, видениями, внутренними монологами, так что читается очень медленно. И все это привязано к теме подъема фашизма (и реакции на него героев).
*Пепел и алмаз (Е.Анджеевский) 1948: Конец войны, Польша. Герои пытаются сориентироваться в новой жизни: кто-то рвется строить советскую власть, кто-то — бороться с ней (по разным мотивам). Экранизация далеко отошла от книги. Заглавие — метафора: все люди одинаковы лишь в том смысле, в каком уголь и алмаз имеют общий химический состав (т. е. это вопрос структуры).
Теплица (В.Кёппен) 1953: Второй роман из «трилогии неудач» (первый — «Голуби в траве»). Послевоенная Германия; герой — политический деятель — приходит к выводу, что все возвращается на круги своя.
*Смерть в Риме (В.Кёппен) 1954: Третий роман трилогии. Ориентировано на «Смерть в Венеции» Т.Манна. Образ военного преступника, помешанного на идее реванша. Хорошо написано, яркие сравнения.
*Мандарины (С. де Бовуар) 1954: Терзания и комплексы французских интеллигентов после второй мировой войны. (Прототипы — Камю, Сартр и автор). Целый набор проблем: как относиться к СССР и ГУЛАГу. Как сохранить независимость журнала. Как удержать любимого мужчину…
*Тихий американец (Г.Грин) 1955: Сайгон, 1950-е гг. Английский журналист знакомится с американцем, который оказывается агентом ЦРУ, организующим провокации с человеческими жертвами (цель оправдывает средства). Англичанин стоит перед выбором: что следует делать (обычные для Грина моральные дилеммы). Сюда же подключается соперничество в любви…
*Корни неба (Р.Гари) 1956: Эколого-политический роман. Чудак-француз, прошедший концлагеря, защищает истребляемых африканских слонов как символ свободы и человеческого достоинства; африканец — политик-карьерист — пытается использовать его действия, придав им политический смысл; правительства не хотят верить в его бескорыстие и преследуют. А люди, истосковавшиеся по дон-кихотству, сочувствуют ему.
*Бильярд в половине десятого (Г.Бёлль) 1959: Судьба трех поколений семьи архитекторов до, при и после фашизма (1907–1957). Одни и те же события показаны глазами разных людей. Бесполезно пытаться приноровиться к логике исторического события: созидание в любой миг может обернуться разрушением.
Сад Финци-Контини (Дж. Бассани) 1963: Италия Муссолини. Еврейская тема. Неудачная любовь. Лирично, по настроению похоже на «Асю» Тургенева.
Война конца света (М. Варгас Льоса) 1981: Коммуна-секта, по недоразумению ополчившаяся против эдиктов Республики… хотя монархисты тем же миром мазаны. Ни одна политическая партия реально не представляет интересы народа: они только используют его в своих играх; а народ вообще не в курсе, что происходит наверху.
Пути памяти (А.Майклз) 1996: Тема Холокоста. Мальчик-сирота бежал от фашистов, подружился с греком-археологом, вырос, женился и т. д. После смерти друг находит его дневники. Четкого сюжета нет, стиль хороший. Тема исторической памяти, наследуемой едва ли не на генетическом уровне: преследуемые предки отбрасывают некую «тень в будущее».
Бонус — Вся королевская рать (Р.П.Уоррен) 1946: Об извилистых путях «демократии» и о человеке, который пришел к необходимости «делать добро из зла».
Зияющие высоты. Катастройка (А.Зиновьев) 1976 и 1990: Сатирические социологические романы-эссе, в духе щедринской «Истории одного города», о советском образе жизни и «совковой психологии». (Там хорошо, где нас нет.)


Расовые и колониальные проблемы, иммиграция и пр.
Азия:

Путь в Индию (Э.М.Форстер) 1924: Антиколониальный роман, растянутая экспозиция. История ложного обвинения молодого врача-индийца. «Запад есть Запад, Восток есть Восток».
*Бог мелочей (Арундати Рой) 1997: Индийские проблемы: касты, положение женщины и т. п. Сломанное детство детей, у матери — трагически завершившийся роман с неприкасаемым… Два временных плана: 1969 и 1993 гг. Хороший язык и перевод.
*Наследство разоренных (Киран Десаи) 2006: О постколониальном неустройстве Индии и ее отношении к Западу. Проблемы людей (и в каком-то смысле всей страны), зависших между двух культур: они нигде не «свои». Живенько, со стилем.
Дети полуночи (С.Рушди) 1980: Очередная версия «Ста лет одиночества». Судьба детей с необычными способностями — ровесников независимости Индии — доказывает, как убого страна этой независимостью воспользовалась.
Стыд (С.Рушди) 1983: Политическая аллегория на раздел Индии. Тоже в традициях Маркеса. У трех сестер (да-да!) родился сын… а дальше путаная и бесконечная вражда с аллюзиями на Дантона и Робеспьера (т.е. универсальный закон истории).

Африка:
Трава поет (Д.Лессинг) 1950: Жена белого фермера-неудачника в Африке, презирающая ниггеров, от незадачливой жизни сама попадает под влияние своего чернокожего слуги. Тут еще и «женская тема» присутствует.
*И пришло разрушение (Чинуа Ачебе) 1958: В нигерийскую деревню с ее смачно описанными обычаями пришли коварные белые люди со своим Богом. И всё опошлили.
*Стрела Бога (Чинуа Ачебе) 1964: Старый жрец, отстаивающий достоинство своего бога. Вмешательство британского администратора с «благими намерениями», и обычные последствия таких намерений.
Сезон паломничества на Север (Т.Салих) 1969: Конфликт западного и арабского (Судан) мира. Неясная полудемоническая личность героя-араба, покоряющего и западных женщин, и вершины науки, а потом женившегося на какой-то роковой женщине — с плачевными последствиями.
В конце сезона туманов (А. Ла Гума) 1972: Про национально-освободительное движение в Африке. Идеологическое задание перевешивает художественность.
*Мгновение на ветру (А.Бринк) 1975: Апартеид XVIII века. Белая женщина в сопровождении беглого негра пробирается через пустыню, чтобы добраться до города. Всевозможные лишения; любовь (естественно, бесперспективная).
*Сухой белый сезон (А.Бринк) 1979: ЮАР. Учитель начинает расследовать обстоятельства гибели в тюрьме своего знакомого негра, который, в свою очередь, пытался узнать обстоятельства гибели в тюрьме своего сына, арестованного на демонстрации.
Целых пять романов модного Дж. М.Кутзее. Тут — 4, а пятый — в разделе «неврозы» 😂:
• Сумеречные земли (1974): Две части: современная — история чиновника отдела пропаганды, занимающегося вьетнамской войной, который доходит до нервного срыва. Вторая часть — история бура по фамилии Кутзее, который в XVIII в. орудует в Африке: для него бушмены и готтентоты — такие же не-люди, как вьетнамцы для США в ХХ веке.
• В ожидании варваров (1980): Судья на окраине империи; сюда шлют чиновников-жандармов, чтобы бороться с ожидаемыми нападениями «варваров». Судья тщетно пытается противостоять им. В процессе привязывается к одной из «варварок», пострадавшей от пыток…
• Жизнь и время Михаэла К. (1983): Южная Африка; герой — «естественный» человек, фермер. Но гражданская война не даст ему спокойно выращивать свои тыквы.
• Бесчестье (1999): Пожилой преподаватель уволен за связь со студенткой, уезжает к дочери, работает на добровольческих началах в организации по защите животных. На их ферму нападают африканские отморозки, и дочь подвергается насилию.
*Библия ядовитого леса (Б.Кингсолвер) 1998: Семья американских миссионеров (фанатик-пастор, не считающийся с реальностью, жена и четыре дочки) едут в Конго проповедовать Слово Божие. Первая половина романа интереснее, дальше он становится несколько декларативным.
Половина желтого солнца (Чимаманда Нгози Адичи) 2006: Гражданская война в Нигерии (1960-е гг.) вторгается в быт мирной семьи; в центре — история двух сестер. Кажется, есть претензии на сходство с М.Митчелл или Х.Хоссейни.

Америка и Европа:
В большом и чуждом мире (С.Алегрия) 1941: Тема угнетения индейцев, которых сгоняют с общинных земель.
Лавка чудес (Ж.Амаду) 1969: По идее ближе к публицистике. Смешение рас как основа бразильской культуры. Герой-мулат, продвигающий эту идею, при жизни подвергается нападкам «белых»; после смерти о его книгах одобрительно отзывается нобелевский лауреат, и из этого тут же раздувают рекламно-юбилейную шумиху.
Сын Америки (Р.Райт) 1940: Молодой негр, нанятый в белую семью шофером, случайно убил дочь хозяина и пытается замести следы... Самая слабая часть книги — третья, декларативная, со сплошными монологами.
*Рэгтайм (Э.Л.Доктороу) 1975: Похоже на Дос Пассоса: рубленая проза, нейтральный тон, переключения точек зрения. Основная линия — история негра-музыканта, который стал террористом и погиб, отстаивая свое достоинство.
3 романа Т.Моррисон:
• Самые голубые глаза (1970): Тема шовинизма и притеснения черных, зависти к «голубым глазам» и пр., инцестуальные мотивы.
• Песнь Соломона (1977): История городского негра из обеспеченной семьи, который плывет по течению, и его сложных отношений с родственниками. Ввязывается в охоту за золотом, купившись на смутное семейное предание, посещает места, где жили его предки, и в итоге приходит к умению ценить «корни». Плюс история его друга, который мстит белым за убийства черных.
• Возлюбленная (1987): Полумистика + тема расизма. Героиня убила свою дочь в детстве, чтобы спасти от рабства. И всё съезжает как бы в «магический реализм».
Будда из пригорода (Х.Курейши) 1990: Подросток — иммигрант из Индии, в Лондоне. Любовные делишки его самого и его отца. Проблема «межкультурности».
*Людское клеймо (Ф.Рот) 2000: Старый профессор уволен за якобы расистское замечание в адрес студенток-негритянок. Парадокс в том, что сам он скрывал, что является негром, выдавая себя за еврея. Фоном ко всему идет скандал «Клинтон — Левински» и т. п. страсти. Америка как жертва ханжества, выдающего себя за «политкорректность»!
*Белые зубы (З.Смит) 2000: Две семьи иммигрантов из Бангладеш в Англии, их дети, которые огорчают отцов (вечная проблема). Одного из близнецов отправили на родину, чтобы он стал истинным мусульманином: он приезжает оттуда сторонником «британской идеи»; а тот, которого оставили в Англии, примыкает к террористам-традиционалистам. Параллелью идет полукомическая эпопея с генетическими экспериментами над мышью.
*Тезка (Джумпа Лахири) 2003: Отпрыск бенгальской семьи, переехавшей в США, тяготится попыткой родителей сохранять традиции и привычный круг общения. Вдобавок отец наградил его именем «Гоголь» в честь любимого писателя. Из чувства протеста герой, повзрослев, меняет имя и не читает Гоголя. Но открывает книгу после смерти отца.
Бонус — Короли и капуста (О.Генри) 1904: Сатирическая повесть в традициях «плутовского романа». Собирательный образ нищей «банановой республики» с марионеточным правительством.
Маленькая печальная повесть (В.Некрасов) 1986: Судьба трех друзей после распада СССР; акцент на психологических последствиях.
Письма русского путешественника (В.Буковский) 2008: Публицистика. Автор — известный диссидент; название ориентировано на Карамзина. Книга интересна тем, что Запад автор тоже видит без розовых очков.


ТВС…
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 6 комментариев
#ГП #Дамблдор #фанфики
НАЧИНАЮЩЕМУ АВТОРУ ДАМБИФИКОВ
В каком бы виде ни изобразил злосчастный фикрайтер Гарри, Гермиону, Снейпа, «мародеров», любого Малфоя, любого Уизля… да вообще кого угодно; приделал ли он своему герою нимб или, напротив, рога с хвостом, — все равно на него тут же накинется группа азартных товарищей с криками: «нитакой!»
Но если вы опасаетесь, что вывести на арену Величайшего Политика и Мыслителя всея Поттерианы вообще не под силу простому смертному с IQ < 200, то знайте, что это не так. Сверхъестественно мудрый и по уши полный таинственных планов Альбус — отрадное исключение из числа прочих героев эпопеи!
Даже малолетний рeбeнок узнает зиц-председателя общества «Рога и копыта» мудрого директора Хогвартса и главу Ордена Феникса, если при создании образа вы будете справляться со следующей несложной памяткой:
Показать 9 комментариев
#картинки_в_блогах #времена_года

Маттейс Брил (Маттеус Бриль) (1550–1584). Фантастический пейзаж.
Среди самых ранних «чистых» пейзажей в европейском искусстве — работы антверпенских художников, братьев Брил: они предшествуют даже знаменитой «Грозе» Эль Греко.
Маттейс Брил писал два типа ландшафтов. Во-первых, топографические: в 1575 году он переехал в Рим и там создал ряд фресок — в Ватиканском дворце, в Башне Ветров и в палаццо Орсини. Во-вторых, серия каприччо — воображаемых пейзажей напряженного маньеристского стиля, в излюбленной голландцами сине-зеленой гамме. Некоторые его работы «подписаны» маленькими очками (своего рода рeбус: «bril» — «очки»).
Показать полностью 1
Показать 3 комментария
#манга #аниме #старое_кино
Спросили вот про #редкофандом — и я вспомнила.
Когда-то случайно наткнулась через ролик на YouTube, а потом обнаружила этот фандом на Фанфиксе.
Интрига:
Система персонажей.
Герой — добрый мальчик-сирота. Не знает родителей и не знает также о своих необычных способностях, основа которых, ясное дело, дар сострадания и любви. Систематически терзается от своей якобы никому-не-нужности.
Внезапно попадает в круг людей, также обладающих паранормальными способностями. Его берет под крыло главный, который как бы лидер сил Света, но не без темной подкладочки (что обнаруживается не сразу). Кормит разными байками, о многом умалчивает и подстраивает опасные испытания с целью «натаскать» молодого бойца. У него есть антагонист — в далеком прошлом друг юности, отношения с которым были разорваны при весьма трагических обстоятельствах.
Показать полностью 6
Показать 6 комментариев
#литература #длиннопост #книги #1001_книга — ч.5.
Сегодня — «любовный» роман, семейно-бытовая и нравоописательная проза.
Любовный роман:
Выделение условное: кроме перечисленных ниже, эта тема присутствует также в романах, отнесенных в ряд других разделов — особенно «психологической прозы» (хотя там она не на первом плане), а также в раздел литературы модернизма и постмодернизма (специфичный стиль и принципы работы с сюжетом).
3 романа Э.Уортон:
• *Итан Фром (1911): В стиле XIX века. Нищий фермер, женившийся на вздорной и хворой бабе, влюбился в молодую девушку, и на этой почве разыгрывается драма с подтекстом «против судьбы не попрешь».
• *В доме веселья (1905): Нью-Йорк. Мелодрама красивой бесприданницы, которая хотела сидеть между двумя стульями — чистая совесть и шикарная жизнь.
• *Эпоха невинности (1920): Молодой человек из пуританского нью-йоркского «высшего света» полюбил женщину, бросившую негодяя-мужа. Но никто из них не хочет разбивать счастье его невесты: на основе этого и возникает сюжетная коллизия.
**Смерть в Венеции (Т.Манн) 1912: Классика лирической новеллы. Связь секса и смерти. Пожилой композитор, отдыхающий в Венеции, очарован красивым мальчиком. (Знаменитая экранизация Л.Висконти.)
Дьявол во плоти / Бес в крови (Р.Радиге) 1923: Подросток, совративший молодую замужнюю женщину. Роман наивный, отчасти автобиографический: автор написал его в 16 лет (и уже умер в 20).
Конец одного романа (Г.Грин) 1951: Герой ревнует замужнюю любовницу, которая его бросила. Нанимает сыщика, который выкрадывает ее дневник. Из дневника узнает, что она дала обет Богу… и далее неожиданно начинается «религиозная» линия повествования, с верой в чудо — и вроде бы даже с настоящим чудом.
*Тысячекрылый журавль (Ясунари Кавабата) 1952: Сложные и запутанные отношения молодого человека с бывшими любовницами его покойного отца; сюда вовлекаются еще и другие девушки. Типично японская атмосфера: тонкие намеки и непривычные для западного читателя реакции и мотивировки.
Презрение (А.Моравиа) 1954: Творческий и семейный крах, трактованный в духе экзистенциализма. Сценарист, который страдает от охлаждения жены: та решила, будто он подсовывает ее своему работодателю.
*Здравствуй, грусть (Ф.Саган) 1954: Тема взросления и пробуждения чувственности девушки-подростка, которая в то же время ревнует отца к его любовнице. Мир чувств поверхностных — и одновременно тонких и смутных.
Шум прибоя (Юкио Мисима) 1954: Японские Дафнис и Хлоя. Девушка вопреки воле родных полюбила бедного юношу-рыбака.
Жюстин (Л.Даррелл) 1957: Первая часть тетралогии «Александрийский квартет». Любовный треугольник на фоне египетских декораций 1930-х гг. развертывается очень, очень медленно, утопая в словесных кружевах.
Девушка с зелеными глазами (Э. О`Брайен) 1962: Ирландка-продавщица влюбилась в джентльмена — к сожалению, не первой молодости и неудачно женатого. Практически «дамский роман», только немного спасает развязка.
*Любовь властелина (А.Коэн) 1968: 1936 год, Женева. Еврей-дипломат покоряет сердце жены бельгийского чиновника, а-ля Вронский + мадам Бовари. Ближе к финалу подключается тема Холокоста. Длинноты. Но язык перевода богатый.
Час звезды (К.Лиспектор) 1977: Поведанная чрезвычайно претенциозным стилем история злосчастной жизни, любви и смерти девицы, простой как огурец.
Демократия (Дж. Дидион) 1984: Репортажный стиль и обманчивое впечатление присутствия связного сюжета. История романа между женой американского политика и пожилым сотрудником ЦРУ, орудующим во Вьетнаме, переплетается с убийством, совершенным отцом героини (на почве сумасшествия?)
*Любовь во время чумы (Г.Гарсиа Маркес) 1985: История неудачной любви, растянувшейся на полвека с лишним. Впрочем, ожидая возможности возобновить свою осаду, герой времени зря не теряет (и даже соблазняет девочку-подростка).
Шоколад на крутом кипятке (Л.Эскивель) 1989: Вторично. Нечто вроде массовой версии «Габриэла, корица и гвоздика» Ж.Амаду + Гарсиа Маркес.
Тайнопись плоти (Дж.Уинтерсон) 1992: Рассказчик влюбился в замужнюю женщину. Та больна раком, муж ее — врач, и отсюда терзания: стоит ли лишать любимую лишнего шанса на выживание, разрушая ее семью? Неясен пол рассказчика: так и кажется, что речь о лесбиянках (явно сознательный прием).
*Опыты любви (А. де Боттон) 1993: Рефлексия любовника (Я и Хлоя), построенная как научная работа (!), со схемами, диаграммами и анализом, в виде тезисов. Во всяком случае, оригинально.
*Шелк (А.Барикко) 1996: Напоминает «Алхимика» Коэльо, но красивее сделано. Герой влюбился в японку из Японии, а между тем его страстно любила собственная жена…
Мандолина капитана Корелли (Л. де Берньер) 1994: Гречанка, дочь врача, полюбила итальянского офицера-оккупанта — музыканта. Ему чудом удалось спастись, но новой встречи ждать придется очень долго.
Французская сюита (И.Немировски) 2004: Похожий сюжет. Оккупация Франции; 1-я часть — бегство из Парижа, 2-я — история молодой женщины, полюбившей немца-постояльца. («Молчание моря» Веркора интереснее, на мой взгляд.)
Не уходи (М.Мадзантини) 2001: Дочь хирурга попала в катастрофу, лежит в коме; на этом фоне он вспоминает историю своих отношений со своей нелюбимой красавицей-женой — и любимой нищей некрасивой уборщицей. Ну-у… неубедительная мелодрама.
Книга о Бланш и Мари (П.У.Энквист) 2004: Псевдобиографический роман о М.Кюри и ее ассистентке Бланш, которой поотрезали руки-ноги из-за лучевой болезни; на это наслаивается история лечения Бланш у Шарко по поводу истерии, ее роман с Шарко; роман Кюри с женатым профессором Ланжевеном и поднявшийся из-за этого скандал; плюс феминистские мотивы и психоанализ.
Бонус — Дона Флор и два ее мужа (Ж.Амаду) 1966: Магический реализм. Сюжет отчасти отразится в фильме «Безумно, верно, глубоко».
Тетушка Xyлия и писака (М. Варгас Льоса) 1977: О любви… и о массовой культуре как ее «проводнике».


Семейный роман:
*Говардс Энд (Э.М.Форстер) 1910: Знакомство двух семей, принадлежащих к среднему классу, перерастает в запутанные отношения, в которых участвуют симпатии и антипатии, любовные романы, интрига вокруг наследства — и даже тюрьма. Все это замешано на гоноре и классовых предубеждениях.
*Солдат всегда солдат (Ф.М.Форд) 1915: Начало ХХ века. Сложные любовно-семейные многоугольники, нелинейное повествование; вторая часть романа объясняет то, на что туманно намекалось в первой. Незаурядные люди гибнут, чтобы могли спокойно жить посредственности.
*Фальшивомонетчики (А.Жид) 1925: Запутанная история отношений между членами нескольких семей, где практически все надуманны и поверхностны в своих чувствах, легко подставляют и предают, метафорически подкреплена историей сбыта фальшивых монет, который налаживает один из подонков через детей из элитных семей, чтобы потом можно было их шантажировать. Тотальная подмена, обесценение, инфляция. Намеренно безоценочная манера повествования.
Король, дама, валет (В.Набоков) 1927–1928: На грани пародии на бульварный любовно-уголовный роман с героями-манекенами.
Конец парада (Ф.М.Форд) 1928: Четырехтомный роман об эпохе Первой мировой. Треугольник: английский джентльмен, его бессердечная и неверная жена — и девушка-суфражистка, в которую он влюблен. Повествование малособытийное, фрагментарное, нелинейное; для его понимания требуется знание реалий эпохи. (В 2012 г. ВВС сняло сериал с Б.Камбербэтчем в главной роли.)
*Неуютная ферма (С.Гиббонс) 1932: Пародия на викторианский роман с «Мери-Сью».
*Клубок змей (Ф.Мориак) 1932: Письмо умершего богатого адвоката, адресованное семье. Перед смертью он начинает смутно чувствовать, что растратил жизнь впустую, но наследнички принимают это за старческий маразм. Зависть, ненависть и грызня вокруг ожидаемого наследства.
*Ночь нежна (Ф.С.Фитцджеральд) 1934: Врач-психиатр женился на богатой девушке с психической травмой. Богатство постепенно подрезает ему крылья: он ощущает себя «купленным», постепенно расстается с честолюбивыми научными мечтами, опускается…
**Гепард (Дж. Т. Ди Лампедуза) 1958: История увядания аристократического сицилийского рода, написанная его представителем. На фоне восстания Гарибальди.
*Порою нестерпимо хочется / Порою блажь великая (К.Кизи) 1964: Семейка независимых лесорубов срывает профсоюзную забастовку. Одновременно внутри нее начинают раскручиваться фрейдистские страсти. Роман состоит из нескольких внутренних монологов, выделенных только визуально (курсив и скобки).
Трилогия Дж. Апдайка:
• *Кролик, беги (1960): Обыватель-неудачник, застрявший между женой и любовницей.
• Кролик исцелившийся (1971): Американская версия Клима Самгина + Форсайты. Но Форсайты как люди были вроде поприличнее.
• Кролик разбогател (1981): Тянется та же тема (а ведь есть еще и «Кролик успокоился»). Интересно, рассматривалось ли оно как сатира? Или автор имел в виду, что американцы действительно настолько помешаны на деньгах и сексе — и при полном отсутствии тормозов?
Дочь оптимиста (Ю.Уэлти) 1972: Умер старый судья. Его дочь с неприязнью наблюдает за хамством своей молодой мачехи. Смутно смахивает на Чехова.
*Черный ящик (А.Оз) 1987: Эпистолярный роман. Женатая пара с сыном, развод — и после множества перипетий, включающих новый брак, выясняется, что старая любовь не ржавеет.
*Поправки (Дж. Франзен) 2001: Семья: старик-отец в деменции, мать, жаждущая традиционной «семейности», два брата и сестра — все в своих проблемах и неудачах, никто друг друга толком не знает и не понимает. Заморочки, порожденные внутренней пустотой жизни.
Свобода (Дж. Франзен) 2010: Вроде бы идеальная, но бестолковая американская семья, где все поколения без конца наступают на одни и те же грабли. Деньги, секс и депрессия. На место традиций и жестких «правил» жизни приходит свобода и право выбора, но у них есть своя цена.
*То, что я любил (С.Хустведт) 2003: Две семьи: художник и искусствовед. Два сына-ровесника. Один рано погибает; другой вырастает с синдромом патологической лживости. Отчасти из-за сложностей в семье он как бы стал «всех и ничей». Тема отцов и детей.
Случайно (А.Смит) 2005: Случайно попавшая в благополучную с виду семью девушка (эхо Мэри Поппинс) заставляет героев понять неверность своих установок. «Потоки сознания» персонажей.
Детская книга (А.С.Байетт) 2009: Расплывчатый фрагментарный сюжет. Несколько «прогрессивных» английских семей начала ХХ века с уклоном в фабианство и суфражизм, с перепутанными любовными связями и детьми (кто от кого…); мать семейства пишет детские сказки, но проморгала судьбу собственного потомства. Вообще в романе много постмодернистских отсылок к сказкам и Шекспиру: истории героев как бы воспроизводят архетипические сюжеты. Между тем надвигается мировая война…
Бонус — Мелкий снег / Снежный пейзаж (Дзюнъитиро Танидзаки) 1947: Японские «четыре сестры» (вместо наших трех), их судьбы и характеры. Можно также определить как роман-портрет.
Трилогия Семья Резо (Э.Базен) 1948–71: В центре — подавление личности героя жестокой и деспотичной матерью, ненависть к матери.


Семейные саги:
*Будденброки (Т.Манн) 1901: Четыре поколения семьи немецких бюргеров: от расцвета до упадка фамильной фирмы. Постепенное вырождение. Эпоха от начала XIX века до 1870-х гг.
**Сага о Форсайтах (Дж. Голсуорси) 1906: Викторианская буржуазия, зараженная собственничеством, постепенно вытесняется поколением, на фоне которого даже начинает в некоторых аспектах вызывать сочувствие. В общем, тема жизни как «обладания».
*Соки земли (К.Гамсун) 1917: Норвежский крестьянин осваивает целину (лес, собственно); история его семейства, протянувшаяся через десятилетия. Все проходит, а земля остается.
Дело Артамоновых (М.Горький) 1925: Три поколения семьи фабрикантов: от реформы 1861 г. до революции 1917. Тема исторического времени, которое переворачивает жизни людей.
**Марш Радецкого (Й.Рот) 1932: Что-то наподобие «Будденброков», если бы их написал Т.Фонтане. Судьба трех поколений семьи, отражающая медленный упадок габсбургской монархии: отец произведен в национальные герои, сын делает себе на этом карьеру, внук тяготится бременем наследственной чести.
*Возвращение в Брайдсхед (И.Во) 1945: А здесь уже хиреет и вырождается старинная аристократическая семья католиков. Сочетание сатиры и лирики.
*Древо человеческое (П.Уайт) 1955: Австралийский фермер: от закладки фермы и женитьбы до смерти. Труд как основа всего. В сущности, бессюжетно. История жизни, на протяжении которой он сам и его жена смутно ощущают некую экзистенциальную невыразимость и изоляцию, но не способны облечь свои чувства в слова.
*Поместье (И.Б.Зингер) 1967: Семейная эпопея в стиле Льва Толстого. Еврейское местечко в Польше, хасиды; основное действие начинается в 1863 году. Заканчивается моральным апофеозом еврейской идеи.
*Рождественская оратория (Ё.Тунстрём) 1983: Несколько поколений шведской семьи. Начинается с того, что герой слегка тронулся после смерти жены, случайно познакомился по переписке с женщиной из Новой Зеландии, решил, что это его воскресшая жена, и поехал к ней. И большая часть персонажей романа тоже слегка — или сильно — не в себе. Мрака много, нотка оптимизма — под конец.
*Повесть о любви и тьме (А.Оз) 2002: Автобиографический роман: «исход» евреев из СССР на историческую родину. Оригинальная композиция: с двух сторон (от биографии дедов-прадедов до собственной старости) движутся встречные хронологические линии и сходятся в точке самоубийства матери героя (ему около 13-ти лет).
У нас все хорошо (А.Гайгер) 2005: Три поколения австрийской семьи; хронология дана вразбивку, времена чередуются. Плотная связь с событиями австрийской истории (попытки «независимого» существования»).
Бонус — Шум и ярость (У.Фолкнер) 1929: Распад и угасание аристократической семьи из южного штата. Нелинейное повествование, скачки хронологии, частично — от лица умственно неполноценного героя.
Трилогия о Сноупсах: Деревушка / Поселок, Город, Особняк (У.Фолкнер) 1940–59. Из «саги о Йокнапатофе». История американской провинции и всей Америки через историю одной семьи.
Земля. Сыновья (П.Бак) 1931–33: История трех поколений семьи китайского крестьянина: эхо событий во внешнем мире смутно доходит до них, но со временем разрушает семью. Заключительная часть трилогии — Разделенный дом — на русский вроде бы не переводилась.


Нравоописательный роман:
Портрет социальной или национальной среды. Критические акценты несколько сглажены или вовсе отсутствуют.
Комната с видом (Э.М.Форстер) 1908: Доходящее до карикатуры изображение английского снобизма. Но скорее юмор, чем сатира. Немного напоминает Джейн Остин. Фильм смотрится выигрышнее за счет визуального ряда.
*Равнодушные (А.Моравиа) 1929: Пять людей, которые связаны кровными и эмоциональными узами, но всему этому грош цена: жизнь их пропитана бездушием, бездуховностью и скукой.
Возвращение Филиппа Латиновича (М.Крлежа) 1932: Художник возвращается на родину, в провинциальный город, в надежде обрести тут новые силы для творчества, но находит то же, от чего бежал. Вопросы природы таланта, философии искусства, взаимодействия художника с миром и т.п.
*Сыр (В.Элсхот) 1933: Добротная фламандская сатира с оттенком Дж. Джерома (незлая). Герой пытается заняться оптовой торговлей. Др. повести Элсхота: «Силки» — тема дутого пиара и мошенничества, «Вилла Роз» — похоже на Бальзака.
*Автобиография Алисы Б. Токлас (Г.Стайн) 1933: Сплетни о парижской модернистской богеме времен первой мировой, написанные от лица любовницы Стайн, почти без запятых. И это сознательный прием, если что. Эффект можете оценить.
**Прощай, Африка! (К.Бликсен) 1937: Автобиографично. Жизнь датчанки, которая завела кофейную плантацию в Кении. В чем плюс хороших мемуаров: интересные наблюдения не обязаны вписываться в какой-либо сюжет, и остается впечатление многомерности, загадки жизни. Экранизация тоже хороша, но ударяется больше в романтику.
Мисс Петтигрю живет одним днем (В.Уотсон) 1938: Нечто вроде сюжета «Золушки», адаптированного к голливудской комедии.
В сердцевине морей (Ш.Й.Агнон) 1948: Повествование в библейско-талмудистском духе о походе евреев: чтобы сообразить, куда и зачем, нужно очень постараться (по косвенным признакам, действие происходит лет 200 назад). Но задумано, видно, как «события происходят в вечности и вечно». Интересно с точки зрения этнографии и культуры, но для полного понимания требуется быть «в теме». Эксцентрический стиль.
Любовь в холодном климате (Н.Митфорд) 1949: Пустая жизнь «аристократических» кругов, с небольшой дозой иронии. Обычно сравнивают с Джейн Остин (любовь, интриги, надежды на замужество), только сто лет спустя.
Весенний день (Ц.Космач) 1954: Роман в форме исповеди. Сербское село между двумя мировыми войнами. Человек стремится к счастью, хотя мир ему враждебен.
Люблинский штукарь (И.Б.Зингер) 1960: Польша, конец XIX века. Фокусник-еврей, этакий обаятельный трикстер, запутался в любовных связях, чуть не влип в преступление и в итоге пришел к раскаянию. Эта «раскольниковская» тема привита к колоритным картинам еврейского быта.
*Манон, хозяйка источника (М.Паньоль) 1963: Крестьяне в Провансе, люди с почти средневековой психологией, жизнь которых вращается вокруг проблемы воды. И на этой почве вырастает драма двух семей, корни которой уходят в прошлое. (Лучше начинать читать с первого романа — «Жан, сын Флоретты»: «Манон…» — это продолжение.)
Верфь (Х.К.Онетти) 1961: Что-то среднее между Кафкой и «Гаванью» Шоляна. Неудачник, устроившийся в давно прогоревшую фирму и ждущий там неизвестно чего — «маленький человек» на уругвайский лад. Запустевшая верфь как символ разлагающегося социума.
*Год зайца (А.Паасилинна) 1975: Своеобразный роман-путешествие героя по родной Финляндии. С зайцем, да. О том, что никогда не поздно соскочить с накатанной колеи. Похоже на смесь фильмов Каурисмяки + «За спичками» + «Особенности национальной охоты» (хотя фильмы поживее).
*Старые черти (К.Эмис) 1986: Валлийская провинция, куда приезжает старая супружеская пара. Возобновляют отношения с друзьями юности: старые любовные связи, обиды, амбиции, в том числе на национальной почве. Написано «под знаком Чехова»: человеческая драма и комедия, растворенные в быте, где даже смерть — проходной, почти случайный эпизод.
Все души (Х.Мариас) 1987: Испанец, на два года приглашенный преподавать в Оксфорд, заводит роман с одной из профессорских жен. О связях, которые рождаются между людьми, и о том, что рано или поздно они вынужденно рвутся.
Мемуары гейши (А.Голден) 1997: Канун и период второй мировой. Девушка, попавшая в Гион, влюбилась в «Председателя» (электрической компании), случайно встреченного на улице, и прилагает все усилия, чтобы он стал ее покровителем. На документальном материале. (На русский переведены также настоящие мемуары женщины, ставшей прототипом героини: Ивасаки Минеко.)
**Страх и трепет (А.Нотомб) 1999: Автобиографический роман. Бельгийка, проработавшая год в японской компании, сталкивается с японским социально-кастовым менталитетом. Описано с юмором. Вот где чихать хотели на «толерантность».
Время смеется последним (Дж. Иган) 2010: Хронологические перемешанные (время действия 50 с лишним лет) фрагменты более или менее взаимосвязанных судеб двух дюжин людей, юность которых приходится на эпоху панк-рока. Отношения между ними уясняются постепенно. Выводов особых нет, кроме выраженного в заглавии. Одна из главных героинь — девушка, страдающая клептоманией (вроде бы продукт поколения хиппи).
Бонус — Улица Ангела (Дж. Б.Пристли) 1930: Захудалая торговая контора в Лондоне, страхи и надежды «маленьких людей» — ее сотрудников; ослепительный взлет и сокрушительное падение. В диккенсовско-теккереевских традициях.
Дневник книгопродавца (Ш.Байтелл) 2017: Документальный. Остроумный и наблюдательный шотландский букинист описывает свою работу, сотрудников и клиентов. Подробнее — здесь.


Роман-портрет (социальный):
В эту группу включены произведения, где личность представлена как продукт среды. Внимание больше сконцентрировано на герое / героях (хотя «фон» и тут крайне важен):
*Профессор Унрат (Г.Манн) 1905: Злобный тиран-учитель попадает в любовные сети певички кабаре и стремительно деградирует. Психология обывателя того замеса, из которого позже вылепятся фашисты (время действия романа — конец XIX в.).
*Повесть о старых женщинах (А.Беннет) 1908: Запоздалый викторианский роман, напоминающий «Жизнь» Мопассана. Две сестры, у которых жизнь сложилась по-разному, но итоги оказались довольно схожи.
**Великий Гэтсби (Ф.С.Фитцджеральд) 1925: История карьеры человека, разбогатевшего, чтобы добиться любви девушки из хорошего общества. Триумф на внешнем плане сопровождается внутренним опустошением и итоговым крахом.
*Упадок и разрушение (И.Во) 1928: 1920-е гг. Юный английский джентльмен, которого несет по жизни, как перышко (говорящая фамилия — Пеннифейзер!): ни за что ни про что выперли из колледжа, потом он стал учителем, женихом богачки, потом попал в тюрьму за чужую вину. История человека «без стержня».
*Тропик Рака (Г.Миллер) 1934: Что-то типа Рембо в прозе — или Хемингуэя без всякого оптимизма. Герой — американец, зависший во Франции и презирающий труд как приспособленчество. Язык и перевод хороши.
*Самостоятельные люди (Х.Лакснесс) 1935: Мир необжитых фьордов и судьба нищего исландского однодворца, упрямого, как осёл, и помешанного на своих овцах и своей «самостоятельности».
Труды и дни мистера Норриса (К.Ишервуд) 1935: Сатирический роман-портрет: мелкий авантюрист, промышляющий в основном продажей информации, впутывается в политику накануне гитлеровского путча.
*Рикша (Лао Шэ) 1936: Акакий Акакиевич по-китайски. Не везет — так уж ни в чем не везет!
*Я, грек Зорба (Н.Казандзакис) 1946: Молодой писатель и 65-летний жизнерадостный грек — кладезь народной мудрости — отправляются на Крит. Сюжетный фон — нетронутый уголок земли (в фильме такой материал зрелищнее). Греческая версия ромен-роллановского Кола Брюньона.
Замечательные женщины (Б.Пим) 1952: Участь британской старой девы — разруливать чужие семейные проблемы. Но роман не мрачный (в духе «Крэнфорда» Э.Гаскелл).
*Осенний квартет (Б.Пим) 1977: Четверо сослуживцев пенсионного возраста. Две женщины выходят на пенсию и пытаются адаптироваться к новому положению. Осеннее «ностальжи», одиночество…
*Счастливчик Джим (К.Эмис) 1953: Незадачливого преподавателя истории средних веков в провинциальном университете взяли на испытательный срок. Неприятности сыплются одна за другой, но в конце следует череда «роялей». (Уже здесь встречается жалоба на падение уровня образования!)
**Габриэла, гвоздика и корица (Ж.Амаду) 1958: Очень колоритный бразильский быт: еда, любовь, пылкие страсти… В центре — образ простодушной и свободолюбивой героини.
В субботу вечером, в воскресенье утром (А.Силлитоу) 1958: Молодой пролетарий, которого интересуют только выпивка и бабы. Ни социального протеста, ни нравственных исканий ему не приписывается, но объектом авторского осуждения он из-за этого не стал — и на том спасибо.
Билли-враль (К.Уотерхаус) 1959: Парень-неудачник, у которого не ладится ни с девушками, ни с работой, ни с предками, предпочитает обитать в вымышленном мире, а в жизни толком не может ни на что решиться.
Деревенские девчонки (Э. О`Брайен) 1960: Выросла героиня на захудалой ферме, отец — алкоголик, мать утонула… неудачная попытка монастырского воспитания в компании подружки-стервы… и уехали они в Дублин. Работа в бакалейной лавке и неудачный роман с м-ром Джентльменом. Такие дела.
Подарок от Гумбольдта (С.Беллоу) 1975: Длиннейшее POV писателя, запутавшегося в своих амурных и финансовых делах и вспоминающего о другом писателе, своем друге-враге, который обладал потенциалом, но успех имели только сценарии для Голливуда, и то после его смерти. Тема искусства и власти.
Ты кем себя воображаешь? (Э.Манро) 1978: Цепочка эпизодов из не особенно удачной (в основном эротической) жизни героини, выросшей в провинциальном канадском городке. Она показана — с детства и до зрелости — как бы через отдельные «стоп-кадры» с большими разрывами. Автора сравнивают с Чеховым, но я сходства что-то не вижу.
*Сговор остолопов (Дж. К. Тул) 1980: Раблезианский типаж: толстый лентяй-интеллектуал, сражающийся с американскими «ценностями». Южный выговор, не очень удачно переведенный.
Деньги (М.Эмис) 1984: Парень, который снимал рекламные ролики, решил снять фильм, но в итоге потерял все деньги. Герой малокультурный, но задумка автора — показать, что, несмотря на жратву, выпивку и баб, которыми он беспрерывно занят, он подспудно страдает от пустоты жизни (во как!). Тут тоже, кстати, есть нечто раблезианское…
Женщина — половинка мужчины (Чжан Сяньлян) 1985: Жертва культурной революции практически всю жизнь проводит на «перевоспитании» в деревне. Под сорок лет женился, но нормальной жизни с женой уже не получается.
*Близнецы (Т. де Лоо) 1993: Две сестры-немки, разлученные в детстве, встречаются старухами: одна — вдова эсэсовского офицера, другая во время войны прятала евреев. Сюжетно напоминает «Повесть о старых женщинах» (см. выше), но тема «среды» тут акцентирована.
*Суббота (И.Макьюэн) 2005: Один день нейрохирурга — весьма насыщенный; есть «рабочие» эпизоды. И в основном день типичный (за единственным исключением).
Бонус — Мелкий бес (Ф.Сологуб) 1905: Мелкий, злобный мизантроп — провинциальный учитель-садист, который постепенно сходит с ума на почве своих комплексов и паранойи.
Театр (С.Моэм) 1937: Театральная среда и обаятельная героиня — ее достойное порождение.


TBC...
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 12 комментариев
#даты #литература #длиннопост
Какой-то на редкость юбилейный год выдался. А август вообще вне конкуренции: это уже четвертый!
150 лет со дня рождения Теодора Драйзера.
«Американская литература до и после его времени отличается почти так же, как биология до и после Дарвина», — сказал современник Драйзера, сатирик и критик Г.Менкен.
Имя Драйзера было первым, пришедшим на память создателям соционической теории, когда они подыскивали яркие культурные этикетки для соционического типа «этико-сенсорный интроверт» — он же Хранитель (Conservator). Речь о бросающейся в глаза черте его творчества. Сегодня Драйзера легко принять за моралиста.
Но этого «моралиста» и «консерватора» всю жизнь травили за аморальность и подрыв общественных устоев. «Сестра Керри» была подвергнута гонениям со стороны издателей и респектабельной литературной элиты, запрещения «Гения» добивались хранители пуританской морали, а на «Американскую трагедию» обрушились адепты американской мечты.
Драйзера не желали печатать, уже напечатанное не желали рекламировать, а то, что все же выходило в свет, сразу объявлялось безнравственным, клеветническим и антипатриотичным. Американский образ жизни требовалось изображать в приглаженном и отлакированном виде. В общем, напоминает биографию какого-нибудь критично настроенного советского писателя эпохи застоя.
Так что едва ли не всю жизнь Драйзер сидел на изрядной финансовой мели. Как ни странно, это его спасло: когда он возвращался из служебной «командировки» в Европу (в то время Драйзер был журналистом-обозревателем), то исключительно пустой карман помешал ему воспользоваться разрекламированным сервисом «Титаника». В таких случаях обычно поминают «судьбу».

Драйзер, в сущности, писал классические «романы карьеры», столь любимые Бальзаком.
Хотя первые два его романа — о женщинах, и развиваются они так, как и следовало ожидать. Попытки заработать на жизнь «неквалифицированным трудом» терпят крах в самом начале, и героиня «Сестры Керри» становится попросту содержанкой — сначала одного мужчины, а потом другого.
У Керри есть и душевная тонкость, и талант. Но ни то, ни другое, по большому счету, не востребовано — и даже она сама слабо осознает их присутствие: все оттеснено погоней за жизненным успехом, т. е. за максимальным комфортом.
И комфорта Керри в конце концов достигает. Но только происходит это так, как бывает порой во сне, когда обнаруживаешь, что умеешь летать — вот только несет тебя упорно не в том направлении, куда ты стремишься.
Керри пользуется успехом у мужчин, но тот единственный человек, которого она могла бы действительно полюбить, оказывается в ее жизни случайным прохожим. Керри добивается успеха в качестве артистки мюзик-холла, но остается не у дел ее незаурядный талант драматической актрисы. И в конце романа, когда она сидит у окна в своей уютной квартирке, в кресле-качалке, автор обращается к ней со словами сострадания:
О Керри, Керри! О, слепые влечения человеческого сердца! «Вперед, вперед!» — твердит оно, стремясь туда, куда ведет его красота. Звякнет ли бубенчик одинокой овцы на тихом пастбище, сверкнет ли красотою сельский уголок, обдаст ли душевным теплом мимолетный взгляд, — сердце чувствует, отвечает, летит навстречу. И только когда устанут ноги и надежда обманет, а сердце защемит и наполнится томлением, знай, что для тебя не уготовано ни пресыщения, ни удовлетворения. В своей качалке у окна ты будешь одиноко сидеть, мечтая и тоскуя! В своей качалке у окна ты будешь мечтать о таком счастье, какого тебе никогда не изведать!
Издатели устроили «Сестре Керри» бойкот. Продано было всего 456 экземпляров книги — автор получил 68 долларов и 40 центов гонорара. (После выхода этого романа Драйзеру приходилось добывать пропитание, как сейчас говорят, неквалифицированным физическим трудом: в частности, в качестве чернорабочего на железной дороге, с жалованьем сначала 15, а потом 17,5 цента в час.)
Другой женский характер выведен в романе «Дженни Герхардт». Здесь особенно много автобиографического материала: Дженни выросла в многодетной семье немца-иммигранта (как и сам Драйзер — девятый ребенок), тоже испытала давление сурового религиозного фанатизма отца, тоже с ранней юности оказалась втянута в борьбу за кусок хлеба.
В отличие от Керри, Дженни — тип жертвенный, заранее обреченный как будто не только жестокими законами общества, но и самой судьбой: хотя она обладает даром трогать и располагать к себе сердца окружающих, ее преследуют неудачи. Маленькие люди не созданы для счастья — только для вопроса: «что же дальше?», который раз от раза звучит все безнадежнее.
Критика обрушилась на Драйзера не только за мрачность изображенной им картины, но и за ее глубокую аморальность: автор изображает женщин, вступающих во внебрачные связи!! Один из величайших борцов за нравственность, Адольф Гитлер, запретил в Германии книги Драйзера, как «подрывающие мораль и нравы».
Новая Америка, которую отразил Драйзер, очень мало напоминала Америку, которую видели Ирвинг, Купер или Готорн.
«Для того чтобы добиться успеха... человеку необходимо — пусть чисто внешне — считаться с общепринятыми нормами. Больше ничего не требуется…» — заявляет герой драйзеровской «трилогии желания», Фрэнк Каупервуд. А глубинный закон жизни он выводит для себя еще в детстве, наблюдая за тем, как омар в аквариуме пожирает беззащитную каракатицу.
«Под словами На Господа уповаем, выбитыми на нашем долларе, следовало бы добавить: И к черту тех, кто слабее», — заметил однажды Драйзер.
Драмы Керри и Дженни, относительно бесправных женщин с ограниченными социальными возможностями, очевидны: они лежат на поверхности. Драма сильного и энергичного мужчины — глубже, и маскируется видимостью успеха. Каупервуд с легкостью лжет другим, но никогда не лжет себе: единственное, что важно в жизни, — это удовлетворение желаний. И мир «трилогии желания» есть мир финансовых операций, сопоставимый по степени разработки разве что с бальзаковским.
Три города, в которых разворачивается деятельность Каупервуда (Филадельфия, Чикаго и Лондон), три женщины, которых он любил = желал, три этапа его карьеры: «Финансист», «Титан», «Стоик»…
«Снова гигантские авантюры, снова борьба за их осуществление. Снова прежняя беспокойная жажда ощущений и новизны, которую ему никогда не утолить до конца...»
Интересно, что писатель, всю жизнь воевавший с католической церковью, свою трилогию сделал чем-то вроде художественной иллюстрации к библейским стихам: «У ненасытимости две дочери: давай, давай! Вот три ненасытимых, и четыре, которые не скажут: довольно! Преисподняя и утроба бесплодная, земля, которая не насыщается водою, и огонь, который не говорит: довольно!» (Притч. 30: 15–16).
К концу жизни, проведенной в этой отчаянной борьбе, Каупервуд начинает испытывать потребность оставить что-то после себя. Он задумывает построить на свои миллионы госпиталь для бедных и пышную гробницу для себя; но в итоге построить удается только никому не нужную гробницу. Все накопленное им состояние разлетается прахом под натиском судебных тяжб.
Еще в процессе работы над трилогией писатель закончил и издал роман «Гений» — о судьбе художника. А в качестве образца, которому следовал герой «Гения», художник Юджин Витла, Драйзер избрал творчество русского художника-баталиста В.Верещагина. Писатель был хорошо знаком с его картинами, которые экспонировались в США.
«Гений» Драйзеру был дороже прочих романов. Но критика отозвалась о нем в уже привычном ключе: слишком реалистичный, а также слишком угнетающий и неприятный; и роман был немедленно запрещен за «провокационную трактовку сексуальности».
Однако ни одно из его произведений, которые раз за разом поднимали новую волну скандала, не получило такого резонанса, как знаменитая «Американская трагедия» — возможно, самый «документальный» из романов Драйзера.
Ее сюжет был построен на основе примерно 15-ти однотипных уголовных прецедентов, из которых больше всего использована история некоего Честера Джиллетта, утопившего беременную любовницу, чтобы заключить выгодный брак.
Родители Джиллетта были богатыми, но глубоко религиозными людьми, что в конечном итоге заставило их отказаться от материальных благ и вступить в Армию спасения. Тема отвержения навязываемых догматов возникнет позже и в романе «Оплот», где младший сын ортодоксального квакера практически повторяет печальную историю драйзеровского Клайда Грифитса.
Естественно, работа Драйзера как писателя выразилась не в том, чтобы просто перенести реальные события на бумагу и прикрепить к ним «мораль»:
Моя цель не заключалась в морализировании — упаси Бог, — но в том, чтобы по возможности вскрыть подоплеку и психологию реальной жизни, которые если и не принесут отпущения грехов, то хоть как-то объяснят, отчего происходят подобные убийства.
Клайд Грифитс — не злодей, и это, наверное, и есть самое трагичное в «Американской трагедии». Он обычный средний человек, разделяющий обычную систему ценностей, ядро которой — успех и богатство. Времена простодушной веры, вселявшей в сердца «страх Божий», миновали, а тем ритуалам и формулам, которые уцелели от прошлого, не удается замаскировать свою пустоту: родители Клайда, как и его прототипа Ч.Джиллетта, как и отец самого Драйзера, навязчивыми проповедями добиваются только того, что поселяют в сердце сына отвращение и к религии, и к вере.
«Огромная нравственная сила нужна, чтобы заменить собой оковы предрассудков. По стопам Реформации идет падение нравов», — писал соотечественник Драйзера, философ и проповедник Р.У.Эмерсон.
Этой силы нет у Клайда, как у многих других людей. Герою Драйзера не повезло в том смысле, что не многим доводится оказаться перед таким ужасным искушением. Если бы перед Клайдом не замаячил в самый неподходящий момент призрак богатства, он прожил бы самую обычную жизнь добропорядочного американского обывателя (каким он, в сущности, и был). По признанию Драйзера, он получал множество писем, авторы которых утверждали: «Я мог бы оказаться на месте Клайда Грифитса».
Писатель прикидывал несколько вариантов заглавия романа, прежде чем сделать окончательный выбор. Он назвал его «Американской трагедией» не потому, что трагично существование преступников и преступности само по себе: трагедия в том, что в душе самого обыкновенного, среднего человека живет готовность пробиваться к комфорту любой ценой — и страх преступления есть лишь страх перед возможным разоблачением. Во всем прочем Клайд ожидает для себя только «любви и счастья».
Отвечая на заданный самому себе вопрос: «как происходят подобные убийства?», Драйзер показывает, что Клайд начинает всего лишь с сожалений (в его случае вполне ожидаемых) и предается мечтам — как было бы неплохо, если бы случай освободил его от ставшей помехой любовницы.
А потом случай услужливо подкидывает ему идею, которую он с досады начинает вертеть в уме так и сяк: ведь это же просто фантазии, ничего такого…
А потом Клайд, не в силах ни на что решиться, предпринимает ряд шагов, которые позволили бы ему откладывать решение как можно дольше, сохраняя иллюзию контроля над ситуацией, — очень распространенная и, опять же, очень понятная человеческая черта.
А потом наступает момент, когда он оказывается с Робертой посреди озера, в лодке, арендованной на чужое имя, и с ужасом понимает, что дальше ничего откладывать уже не получится. Все вышло как-то словно само собой.
Здесь возникает значимое расхождение с историей прототипа. Джиллетт оглушил свою любовницу и утопил ее. Клайд же ни на одно мгновение не признается себе, что решил убить Роберту, — более того, он и действительно не решается. Он толкает ее от раздражения, от злости на нее и на самого себя. И когда лодка переворачивается и девушка начинает тонуть, Клайд даже и в этот момент не может выбрать: стоит ли спасти ее — или лучше дать ей утонуть: ведь все вышло именно так, как он хотел, и он тут даже ни при чем… Роберта становится жертвой не столько его «преступного умысла», сколько бесхарактерности:
В конце концов разве он замышляет преступление? Нет, он просто думает, что если бы случилось такое несчастье, если бы только оно могло случиться… Да, но если бы только оно могло случиться! Темная и злая мысль, которую он не должен, не должен допускать. НЕ ДОЛЖЕН. И все же… все же…
Интересно, что похожий сюжетный ход (только не такой драматичный) Драйзер уже использовал раньше в «Сестре Керри»: герой стоит перед незапертым служебным сейфом, и в голове его крутится воистину гамлетовский вопрос: красть или не красть? Пока он колеблется, дверца сейфа захлопывается, и деньги остаются у него в руках.
Плоховато у героев Драйзера обстоит дело с пресловутым «законом в себе», которым так восхищался Кант, — вот и плывут они по жизни, отданные на волю случая. Как говорится, когда корабль не повинуется рулю, он повинуется подводным камням.
Разумеется, Клайд виновен — в том смысле, в котором говорится о «мысленном грехе». Более того, Драйзер показывает, так сказать, механизм «материализации» такого греха: как из мысли он незаметно становится делом.
Однако приговор Клайду выносят за то, чего он, с юридической точки зрения, все-таки не совершал. Причем речь не просто о судебной ошибке: и следствие, и сам процесс ведутся не в интересах выяснения истины, а с целью укрепления «шаткого политического престижа» прокурора-республиканца. В этом смысле прокурор — тот же Клайд Грифитс, только в другом общественном положении и в других обстоятельствах. Судьба Клайда зависит не столько от доказательств его вины и положений закона, сколько от того, какой исход дела более выгоден его судьям.
3-я книга романа — следствие и суд — фактически является документальным произведением. По свидетельству американских критиков, многие из речей на судебном процессе над Клайдом являлись копией тех, которые были действительно произнесены в зале суда над Ч. Джиллеттом.
«Американская трагедия» наделала еще больше шума, чем предыдущие романы Драйзера, и была заклеймена представителями католической церкви. В частности, под ее давлением суд присяжных в Бостоне отказался снять запрет с распространения книги в этом городе. Присяжные, как оказалось впоследствии, не имели ни малейшего представления о содержании романа и были уверены, что в нем проповедуются идеи… контроля над рождаемостью. Судья не разрешил Драйзеру и адвокату издателя изложить краткое содержание романа. Таким образом, присяжные вынесли свое решение, даже не зная содержания книги.
Кинокомпания Paramount Pictures приобрела у автора права на экранизацию и заказала сценарий С.Эйзенштейну, но впоследствии (в ходе набиравшей обороты антисоветской кампании) отказалась от его сценария под предлогом «депрессивности»: «Нам бы лучше простую крепкую полицейскую историю об убийстве… и о любви мальчика и девочки…».
В итоге фильм поставил режиссёр Й. фон Штернберг. После выхода картины в 1931 году Драйзер, которому нравился первоначальный сценарий Эйзенштейна, безуспешно подавал судебный иск против Paramount. По его мнению, киностудия исказила смысл романа.
Спустя еще 20 лет Дж. Стивенс снял фильм «Место под солнцем», получивший 6 «Оскаров» и «Золотой глобус», но этой экранизации Драйзер уже не увидел.
Я верую в энтузиазм и гений человечества, в увлеченность красотой: ведь о такой увлеченности свидетельствуют священные имена Будды, Зороастра, пророков, Христа, апостола Павла, Сократа — имена всех, кто умел мечтать, слагать песни или совершал благие и прекрасные деяния в истории человечества.
Я верую, что нет правды более глубокой, чем та, что ведет к таинственной связи между красотой и счастьем; между добротой и миролюбием; между масштабной, дальновидной политикой и общественным благополучием и процветанием.
Однако существует ли прямая связь между этой правдой и помыслами и деяниями отдельного индивида, ежечасно и ежедневно, — этого я не знаю.
Т.Драйзер — из личного «Символа веры».
Свернуть сообщение
Показать полностью
#даты #литература #длиннопост
150 лет со дня рождения Леонида Андреева.
Андреев родился на Орловщине, где появились на свет также Тургенев, Лесков, Тютчев, Фет, Апухтин, Пришвин, Борис Зайцев… В Орле родился и М.Бахтин — один из столпов современного литературоведения. Здесь находился приход священника Булгакова — деда будущего писателя. После Москвы и Петербурга это самое «урожайное» на литераторов место России.
Но других бонусов при рождении, не считая таланта, Андреев не получил.
Он был еще подростком, когда после смерти отца на его плечи свалилась большая семья (мать и пятеро младших братьев и сестер), и зарабатывал репетиторством и писанием портретов на заказ: «Условия мои таковы: портрет поясной, почти в натуральную величину — 10 р. Если же дама, и платье у нее с финтифлюшками, то дороже на 2–3 рубля». (В зрелом возрасте Андреев тоже будет иногда писать картины, но уже ради удовольствия; кроме того, он станет одним из «пионеров» цветной фотографии.)
Показать полностью 2
#картинки_в_блогах #времена_года

Вячеслав Константинович Стекольщиков (род. 1938). В саду (Яблочный Спас)
Народный художник России и членкор Российской Академии Художеств.
Стекольщиков пишет традиционно-реалистические пейзажи национальной тематики: русская глубинка, пашни, сады и огороды, деревни и церкви.
Известными художниками являются также его жена и сын, Антон Вячеславович.

Фото — автор в процессе создания картины, у себя на даче:
Показать полностью 1
Показать 2 комментария
#литература #даты #длиннопост
250 лет со дня рождения.
Само имя Вальтера Скотта — свидетельство давней и не затухавшей популярности писателя в России: оно сохранило старую, начала позапрошлого века транслитерацию на немецкий манер (сейчас его писали бы «Уолтер»).
Скотт происходил из знатного шотландского рода и гордился этим. Смальгольмский замок (тот самый, из его прославленной баллады, переведенной на русский В.Жуковским) принадлежал кузену Скотта, а сама баллада была написана по условию, поставленному хозяином, которого Скотт попросил произвести частичную реставрацию замка.
Но, как и для Пушкина, для Скотта важно было не громкое имя, а запечатленная в нем история. Он выказывал больше почтения вождю обнищавшего шотландского клана, чем свежеиспеченному английскому лорду. К снобизму отношение у него было ироническое. Когда в 1820 году Геральдическая палата попросила его набросать щит герба, он заметил:
Это было совсем нетрудно — ведь до Унии Королевств мои предки, подобно другим джентльменам Пограничного края, триста лет промышляли убийствами, кражами да разбоем; с воцарения Иакова и до революции подвизались в богохранимом парламентском войске, то есть лицемерили, распевали псалмы и т. п.; при последних Стюартах преследовали других и сами подвергались гонениям; охотились, пили кларет, учиняли мятежи и дуэли вплоть до времен моего отца и деда… Геральдический щит и девиз на моем гербе не запятнаны ничем, кроме пограничных разбойничьих вылазок да государственных измен — преступлений, смею надеяться, вполне джентльменских.
В литературу Скотта привел интерес к родному фольклору. «Песни шотландской границы» он собирал сам, с риском для жизни скитаясь по труднодоступным местам горной Шотландии, и впоследствии редактировал. За песнями появились баллады и поэмы — целых 20 лет Скотт пользовался огромной славой в качестве поэта.
Интересно, что уже в самой первой его поэме — «Песнь последнего менестреля» — обнаружилась бесценная для любого (а особенно для «исторического») писателя способность. Из двух самых популярных ее отрывков один проникнут чувствами, которых Скотту не доводилось испытывать, а другой рисует зрелище, которого он никогда не видал. Скотт до этого и Ла-Манша-то ни разу не пересек, а между тем его строки о переживаниях скитальца, узревшего родимый край после долгой разлуки, были у всех на устах. Еще большей известностью пользовались строфы о Мелрозском аббатстве, которые соблазнили на ночные прогулки к развалинам бесчисленных любителей.
…в темной ночи величаво черны
И арки окон, и проломы стены,
А в лунном холодном, неверном сиянье
Разрушенной башни страшны очертанья…
И на каменный пол от цветного окна
Кровавые пятна бросала луна…
Пер. с англ. Т.Гнедич
Скотт признавался с юмором: «Повинен в том, что задурял людям головы, посылая их любоваться на развалины Мелроза в лунном свете, чем сам я никогда не занимался. И это довольно странно — я ведь часто останавливался в Мелрозе на ночлег, когда не удавалось расположиться где-нибудь поблизости; просто не верится, что мне так и не выпало случая увидеть его при луне».
Следующие его поэмы имели еще более оглушительный успех, в том числе в России. Повесть А.А.Бестужева-Марлинского «Страшное гадание» навеяна скоттовской «Девой озера»; а русские переводчики поэм Скотта всегда «оглядывались» на лермонтовский четырехстопный ямб — близость их бросалась в глаза. Этот феномен называется ритмическая цитата:
Старик, ты хмуришься опять?
Что можешь ты еще сказать?
Я знаю, он — храбрец, старик,
Но как морские волны дик.
Он честь блюдет — покуда гнев
Не вспыхнет, сердцем овладев…
В.Скотт. Дева озера (пер. с англ. В.Карпа)
Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас —
Зачем? … угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах,
Душой дитя, судьбой монах…
М.Лермонтов. Мцыри
Но когда над Англией начала восходить звезда Байрона, Скотт не пожелал с ним соперничать: с чистой совестью присоединился к хору славословий в адрес преемника и… преспокойно переключился на романы. (Байрон говорил, что, повстречай он на своем пути не одного Скотта, а нескольких, он бы уверовал в человеческую добродетель.) Хотя к тому времени Скотту было уже 43 года, и какой-нибудь скептик, пожалуй, решил бы, что начинать поздновато. К счастью, скептиком он не был.
Первый роман Скотта (а за ним и все последующие) вышел без подписи. Он честно решил добывать новую славу с нуля — наверное, также и опасался рисковать уже завоеванной репутацией.
Но успех в прозе оказался не меньший. Так, после выхода «Вудстока» в город началось настоящее паломничество желающих увидеть место, где кипели описанные в романе страсти; когда же Скотт в порядке опыта написал роман в духе своей любимой Джейн Остин («Сент-Ронанские воды» — единственное его произведение, где действие отнесено к современности), жители Иннерлейтена возликовали, признав топографию собственного городка, и потребовали, чтобы их позабытый-позаброшенный источник был переименован в Сент-Ронанский. Местечко быстро вошло в моду…

О принципах своей работы писатель признавался: «Мне никогда не удавалось составить план, а если и удавалось, так я ни разу его не придерживался». За две недели до окончания работы над книгой он «не больше первого встречного знал о том, что произойдет дальше».
Действие романов и повестей Скотта за небольшим исключением происходит в Шотландии или в Англии — и разбросано по времени от XI века до XIX. Названия даны обычно по имени или статусу героя (даже не обязательно главного) либо по месту действия: захватывающие заглавия Скотт считал слишком претенциозными. Бывший главный герой романа сохранил за собой роль «первого любовника», но утратил ведущее положение в сюжете.
Скотт собрал и обновил настоящую энциклопедию беллетристических клише:
Амплуа: герой и героиня (иногда более одной пары), злодей, суровый отец, верный слуга, чудак-мономан, авантюрист, трикстер, интриган, вероломный спутник, таинственный незнакомец или обладатель «тайного знания» (пророк)…
Сквозные мотивы: препятствия в любви, кровная вражда, тайный брак, конфликт убеждений, путешествие, погоня, двойник, самозванство, нападение, плен, побег, ложное обвинение, ревность, похищение, найденный ребенок, тайна происхождения, пророчество…
Локусы: дорога, гостиница, замок, дворец, монастырь, стан разбойников, охота, пир, война, мятеж, дуэль, турнир, осада, суд, допрос…
До Скотта историческая проза существовала в двух разновидностях. Авторы так называемых антикварных романов интересовались орудиями, одеждой, памятниками, но не психологией людей. А сочинители романов галантно-героических живописали персонажей как своего рода психологических «попаданцев», наделенных мировоззрением современных англичан.
Скотт избегает намеков на современность или подчеркивания контрастов (как делали его предшественники) и видит неразрывную цепь событий: прошлое — не параллель, а именно источник настоящего. В создании национального и старинного колорита он держится умеренности: вводить в произведение «слова и чувства, общие у нас с нашими предками, а не наделять их теми, что свойственны исключительно их потомкам».
Скотт пишет о вечном, но исторически окрашенном.
Такой роман расширял сферу понимания и сочувствия читателя. Ограниченный человек понимает только то, что ему подобно, — всё непохожее вызывает его раздражение или ненависть. Захваленный философами и классиками «просвещенный» читатель XVIII века ощущал себя перлом мироздания и интересовался только собственными совершенствами.
Скотт же показал, что цивилизация не сводится к текущему моменту и достойны внимания не только добродетели современного мещанина. И для человека, жившего 200 лет назад, он достиг редкой широты взглядов: в его изображении султан Саладин, мусульманин, едва ли не мудрее и обаятельнее своего противника — доблестного короля-крестоносца Ричарда Львиное Сердце («Талисман»).
Неспособность людей представить себе ценности, отличные от их собственных, является, по Скотту, источником многих бед и в частной жизни, и в истории. Это одна из причин того, почему интриганы в его романах терпят крах, даже когда пытаются действовать во благо (Норна в «Пирате», цыган Хайраддин в «Квентине Дорварде»). Невозможно с ограниченным человеческим знанием подменить собой Провидение (законы истории), и так же невозможно решить за другого человека, в чем же заключается его благо.

Уже в первом своем романе, «Уэверли», Скотт посмеялся над условными романными моделями. Если (рассуждает он) выбрать подзаголовок «повесть былых времен», читатель будет ожидать готического романа тайн со всеми его штампами, вплоть до уханья совы в развалинах; если поставить «перевод с немецкого», то ждать будут распутных аббатов и деспотических герцогов, масонов и иллюминатов, пещер и кинжалов; если обозначить его «чувствительной повестью», то потребуется героиня с каштановыми локонами и арфой, сбегающая из замка в хижину… и т. п.
Мотивируется и выбор имени героя. Распространенные «литературные имена», наподобие Говарда, Мортимера или Стенли, связаны с реальными историческими событиями (для русского уха так звучат фамилии типа Курбский или Шереметев). Белмур, Белвил, Белгрейв — условный герой-любовник (вроде нашего Милона или Миловзора). Скотт же избирает фамилию реальную, но не обремененную готовыми ассоциациями: Уэверли — лицо частное и одновременно типичное. (Очень похоже рассуждает Пушкин о выборе имени «Татьяна» как «нетипичном» для романа.)
В «Уэверли» рассказ о шотландских событиях 1745 года — последняя попытка реставрации Стюартов — ведется от лица юноши-англичанина, чужака. Это позволяет английской аудитории Скотта вместе с рассказчиком постепенно освоиться с экзотическими нравами горной Шотландии.

Историческая правда для Скотта не тождественна точности дат и костюмов. Передать дух времени важнее, чем увлечься описанием «заклепок» и жертвовать целым ради мелких деталей: точного места какой-либо стычки или могилы второстепенного персонажа.
Исторический роман есть как бы точка, в которой история как наука сливается с искусством… Когда читаем исторический роман В.Скотта, то как бы делаемся современниками эпохи, гражданами страны, в которой совершается событие романа, и получаем о них, в форме живого созерцания, более верное понятие, нежели какое могла бы нам дать о них какая угодно история.
В.Белинский. Разделение поэзии на роды и виды
Вправду ли легендарный Томас Стихотворец предсказал смерть короля — не так уж важно; но важно, что шотландцы сочинили (или сохранили) это предсказание: оно стало свидетельством мнения целого народа, которое иначе как через эту легенду нельзя было узнать. Предания и поверья в романах Скотта характеризуют сознание людей. Так же и «сверхъестественное» существует лишь в представлении героев, как средство анализа их души и совести (ср. в «Борисе Годунове»: «мальчики кровавые в глазах…»). Суеверия действуют — но действуют через человеческую психологию.

Все следующие произведения Скотта выходили в свет с подписью «автор Уэверли». Хотя со временем эта тайна превратилась в чистую условность, почти до самой смерти Скотт не признавался в авторстве романов и находил для этого сотню причин.
«Гай Мэннеринг» окончательно утвердил репутацию «автора Уэверли» как сочинителя бестселлеров и стал предтечей прославленных детективов. Герой романа, адвокат Плейделл, считается одним из первых сыщиков в литературе: за ним последуют Баккет («Холодный дом» Диккенса), Кафф («Лунный камень» Коллинза), Дюпен Эдгара По и Шерлок Холмс.
«Антикварий» понравился публике еще больше и стал любимой книгой самого Скотта: в характер главного персонажа он вложил очень много личного. Работая над ним, Скотт попросил приятеля подыскать для эпиграфа отрывок из пьесы, но в итоге, потеряв терпение, решил, что проще придумать его самому. С тех пор всякий раз, как подходящая цитата на память не приходила, он лихо сочинял несколько строк «старинной пьесы» или «древней баллады».
Увлечение Скотта фольклором тоже пошло в дело. Например, в «Пертской красавице» любви героини добиваются трое соискателей: вождь клана, наследник феодального престола и простой кузнец — за последнего она в итоге и выходит замуж. Или в «Квентине Дорварде» — для острого сюжетного хода взят известный сказочный мотив: предсказание впавшего в немилость, но сообразительного звездочета королю, что тот умрет за сутки до смерти звездочета.

Слава «шотландского чародея» в России достигла вершины. Пушкин выписывал его романы в Михайловскую ссылку — и в зрелые годы восхищался Скоттом ничуть не меньше. А циник и мизантроп Печорин перед дуэлью читает «Пуритан», почти забывая о завтрашнем поединке:
…я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
Герой «Пуритан» — юноша, одинаково осуждающий все формы нетерпимости, прикрываются ли они идеей порядка или истинной веры, — деспотизм приверженцев короля и фанатизм республиканцев: «Я не хочу видеть вокруг себя только насилие и ярость, то под личиной законной власти, то под влиянием религиозного рвения». Но судьба поставила его между двух огней, и необычайно трудно, а главное — опасно сохранить обыкновенную человеческую порядочность, когда над его головой столкнулись две непримиримые правды.
В сходной отчаянной ситуации окажется позже Петруша Гринев из «Капитанской дочки». Екатерина — законная «дворянская царица», но Пугачев как «мужицкий царь» тоже в своем роде есть носитель некой справедливости. И тут обычному человеку уже не удержаться на уровне своей «обычности»: надо либо опуститься до прямой низости, либо быть готовым умереть ради соблюдения завета «береги честь смолоду»!
Тема конфликта «двух правд» была очень больной. Потомок старинного и знатного шотландского рода, приходившегося сродни Стюартам, Скотт, как и его соотечественники, тяжело переживал утрату Шотландией независимости после заключения унии с Англией; хотя какое-то время даже английский престол занимал шотландец — Иаков I (он действует в динамичном романе «Приключения Найджела»). Но впоследствии попытки Стюартов вернуть себе утраченные позиции оборачивались лишь безрезультатными, не считая пролитой крови, восстаниями; и к ним писатель обращался неоднократно: «Уэверли», «Черный карлик», «Пуритане», «Роб Рой»…
Скотт понимает, что современные категории справедливости и несправедливости слишком узки по сравнению со сложностью реальных явлений. В подходе к истории он применяет тот же принцип, что и к оценке «благородного разбойника» Роб Роя: «Многое на свете слишком дурно, чтобы его хвалить, и слишком хорошо, чтобы xyлить». Гордый вождь дикого горного клана по-человечески великолепен, но он воплощает собой вчерашний день, вынужденный уйти в прошлое.
Так же обаятелен мятежный Монтроз — а личность герцога Аргайла, отстаивающего «правое дело», вызывает лишь презрение («Легенда о Монтрозе»). Мария Стюарт («Аббат») красива, умна, обаятельна, даже чувствительна и гуманна — но плачевна ее политическая роль.
Одно и то же дело может собирать под своими знаменами людей, движимых разными, даже противоположными мотивами. Осаждая разбойничий замок, Седрик Сакс («Айвенго») тревожится о судьбе последнего потомка саксонской династии, рыцарственный король Ричард — о чести благородной дамы, а Локсли (он же Робин Гуд) — о спасении бедного верного шута, не обладающего ничем, кроме личных достоинств.
Возможно, для нас это само собой разумеется. Но надо было очень постараться, чтобы додуматься до этого двести лет назад…

Одним из важных признаков вальтерскоттовского романа (это выражение стало устоявшимся термином истории литературы) была двуплановость: судьбы вымышленных персонажей разворачиваются на фоне — более или менее близком — реальных исторических событий, причем обе линии взаимно поддерживают друг друга: люди «иллюстрируют» нравы эпохи, а эпоха «объясняет» людей. (У русского последователя Скотта, М.Н.Загоскина, эта логика открыто декларирована в двойных заглавиях: «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году», «Рославлев, или Русские в 1812 году».)
Часто герой попадает в гущу событий помимо своей воли, потому что никто не может просто увернуться от истории, жить вне ее. Принципы построения скоттовского многопланового романа Бальзак сравнил с бетховенскими симфониями: каждая линия постепенно находит свое место в развитии действия. А таких линий у Скотта много: даже в одном из самых коротких романов, «Легенда о Монтрозе», их по меньшей мере пять.
Примерно в половине романов Скотта исторические личности действуют в качестве персонажей: они могут быть очень важными, но не центральными — их судьбой писатель может распоряжаться лишь в умеренных пределах. А главные герои — обычные люди; автор может взять их даже из той среды, где раньше литература героев вообще не искала. В «Эдинбургской темнице», например, это женщина низкого звания, которая всю жизнь провела между хлевом, кухней и пашней: необразованная, неромантичная и далеко не красавица. Тем не менее Дженни Динс — чуть ли не самый светлый герой писателя.

Скотт соблюдает своеобразный баланс. Он избегает искушения непременно показывать «торжество справедливости» в историческом процессе: слишком много разных «справедливостей» тут сталкивается, да и сам ход истории определяется вовсе не принципами кантовской этики. Поэтому судьбы его реальных героев отражают закономерности истории. Например, в «Кенилворте», где описана блестящая и варварская елизаветинская Англия, треугольник «Елизавета / ее фаворит граф Лестер / его тайная жена Эми Робсарт» замешан на борьбе любви и честолюбия в душе Лестера (сложный психологический образ, вдохновивший нашего И.И.Лажечникова с его «Ледяным домом»). В итоге гибнет и Лестер — жертва компромиссов, и честолюбивый злодей-интриган, и бедная Эми — пешка в играх сильных мира сего. Последнее несправедливо, но логически закономерно.
А вот в судьбах персонажей вымышленных Скотт обычно позволяет себе воплотить нормативную нравственную закономерность, «торжество добра» — это та же логика, согласно которой спасается от неминуемой, казалось бы, гибели Петруша Гринев: его помиловали и Екатерина, и сам Пугачев. Дженни Динс в «Эдинбургской темнице» спасает свою сестру, потому что твердо верит в ее невиновность; так же действует и Маша Миронова в «Капитанской дочке».
Впрочем, неизбежной у Скотта оказывается только кара, которая настигает злодея или грешника. Иногда может не посчастливиться даже безупречным главным героям («Ламмермурская невеста», послужившая импульсом для оперы Г.Доницетти). Совсем «розовых» окончаний у Скотта почти нет: кто-нибудь да пострадает. (Ср. в пушкинской «Метели»: Марья Гавриловна и Бурмин счастливы, но Владимир погиб.)
Объяснение такой установке писатель дал в предисловии к самому знаменитому своему роману — «Айвенго». Читатели (а особенно читательницы) нередко возмущались, что герой соединил свою судьбу не с прекрасной и гордой Ревеккой, а с более бесцветной Ровеной. Оговариваясь, что предрассудки эпохи сделали бы брак христианского рыцаря с еврейкой практически невозможным, Скотт добавил главное свое соображение:
…автор позволяет себе попутно заметить, что временное благополучие не возвышает, а унижает людей, исполненных истинной добродетели и высокого благородства. Провидение предназначает не эту награду их страданиям и достоинствам. Читателем романов в первую очередь является молодое поколение, и было бы слишком опасно преподносить им роковую доктрину, согласно которой чистота поведения и принципов естественно согласуется или неизменно вознаграждается удовлетворением наших страстей или исполнением наших желаний.
Образ Ревекки и ее судьба доказывают, что добродетель не есть нечто, чем можно оплатить жизненную удачу: она самоценна и гарантирует лишь душевный покой.
Принято считать, что положительные герои обычно бледнее, чем отрицательные или неоднозначные. Для романов Скотта это правило тоже справедливо: в «Айвенго» гораздо выразительнее выполненные в балладных традициях образы шута и свинопаса, Робин Гуда (Локсли) с товарищами, еврея Исаака с дочерью и баронов-разбойников; в то время как главный герой — типичный рыцарь без страха и упрека. Но и тут автор стремится не слишком отступить от истины. Когда Айвенго узнает, что ухаживающая за его ранами красавица — еврейка, бедная Ревекка сразу отмечает, каким холодноватым становится его обращения (оставаясь учтивым). Рыцарь-крестоносец XII столетия, каким бы идеальным он ни был, просто не может остаться вне предрассудков своего века.
Скотт при оценке людей принимает такие вещи во внимание. Ошибки и пороки его персонажей нередко принадлежат времени, зато достоинства — им самим. (Гоголь прошел по этому пути еще дальше: вспомним героя, патриота и сыноубийцу Тараса Бульбу!)
Так же идеализирован Ричард Львиное Сердце, воплощающий в романе мысль об исторической необходимости централизации. Однако в уста одного из его противников Скотт вкладывает реплику, от которой непросто отмахнуться, хотя говорит это слуга узурпатора, т. е. «отрицательный герой»: «Ричард — настоящий странствующий рыцарь, всегда готовый на всякие приключения… А важные государственные дела между тем запущены, и даже жизнь его в опасности».
О том же твердят королю Айвенго и Локсли. Получается, что быть идеальным государем Ричарду мешает то же самое, что делает его идеальным рыцарем… Одним словом, есть над чем подумать.
Тем не менее скоттовский Ричард — лучшая, на данный момент, надежда Англии. Он стал не норманнским королем, а английским — в тот момент, когда поддержал правое дело и вместе с людьми Локсли ополчился на насильников и грабителей. В образе Ричарда Скотт воплотил свою мысль о том, что благополучие страны может быть достигнуто только ценой разумных компромиссов.
Отец отрекся от Айвенго, потому что тот — саксонский рыцарь — присягнул королю-норманну, хотя норманнов саксы воспринимают как завоевателей (похожий расклад повторяется в романе «Талисман»). Однако некогда саксы и англы так же пришли на землю, где обитали кельтские племена. Скотт показывает, из каких элементов создавались современные нации, как они складывались в государства. Непосредственными участниками событий сопутствующие трагические конфликты воспринимаются, естественно, крайне эмоционально, и искать в происходящем «справедливость» с человеческой точки зрения бессмысленно.
Но Скотт видит — с расстояния в шестьсот с лишком лет — итог: великую нацию, в которую переплавились народы прошлого. Англия — результат их борьбы, и присутствие знатных саксов и норманнов на свадьбе Ровены и Айвенго — «залог будущего мира и согласия двух племен». (Память о прошлом сохранил язык: собственно англосаксонская лексика — бытовая, а языковой слой «высоких» понятий — французского происхождения.)
Та же логика работает у Скотта в освещении больной шотландской темы. В романе «Пират» действие происходит на Шетландских островах, коренное население которых, в раннем средневековье колонизированное викингами, позднее подпало под влияние Шотландии — и относилось к шотландцам точно так же, как сами шотландцы относились к англичанам. Родину Скотта непрерывно захлестывали волны завоеваний. На северных островах осели скандинавы; кельты, оттесненные в горы, разделились на враждебные кланы и истребляли друг друга и всех остальных; сассенахи, занимавшие более плодородные долины, отличались от них даже языком; а «южане» составляли общий предмет ненависти всех шотландцев.
Писателя не могла не тревожить эта рознь, особенно в свете наполеоновской угрозы. Вопрос «кто первый начал?» всегда неразрешим там, где в дело замешано столько людей с их противоречивыми взглядами и устремлениями.
Поэтому Скотт прежде всего стремится подчеркнуть, что при полной противоположности, например, типов роялиста и пресвитерианина (Клеверхауз и Берли в романе «Пуритане») они подобны друг другу в своем ожесточении и непримиримости. И только бедная женщина Бетси Маклюр просто пытается спасти тех людей, которых может спасти, потому что не ищет правых и виноватых, а слушает голос сердца и совести. Милосердие выше закона и выше права. (Ср: серия катастроф в романе «Певерил Пик» является именно следствием действий «в духе закона»: графиня казнила мятежника и бунтовщика, имея на то законное право, но тем самым навлекла бедствия на всех, включая себя.)
Скотт горячо симпатизирует соотечественникам, но видит, что клановая Шотландия принадлежит уже уходящим средним векам; какими бы «захватчиками» ни показали себя англичане, в целом Англия представляет исторически более передовую государственную систему.
В общем, Скотт умеет видеть события в перспективе, пользуясь бесценным преимуществом автора исторических романов — знанием будущего. Оно отбрасывает свою тень на «настоящее» время повествования.
Например, в «Айвенго», где изображена эпоха еще дофеодальная, действует и «феодальная» фигура Ричарда, и даже «буржуазная» — ростовщика Исаака: власть денег здесь уже более чем убедительна и со временем заявит свои права в полный голос.
Герои «из разных времен», действующие в общем сюжетном пространстве, есть почти в каждом романе Скотта; и это тоже история — отраженная в человеке (ср. наших «отцов и детей»: Чацкий и Фамусов, Печорин и Максим Максимыч, Базаров и Кирсанов). Судья в «Роб Рое», дружески прощаясь со своим родичем — диким горцем, — обещает в случае нужды денежную поддержку, а тот в ответ клянется «выбить мозги из черепа» любому врагу судьи (средние века и новое время). «Нравы» для Скотта тесно связаны с эпохой, хотя авторы доскоттовских времен вовсе не соотносили их с историей, в лучшем случае видя в описании нравов средство позабавить читателя: вот, мол, какие странные были наши предки.
Это еще одна важная для Скотта тема: как сменяются, говоря языком учебников, общественно-экономические формации. В «Квентине Дорварде» (события ХV века) нищий юноша-шотландец влюбился в принцессу. Квентин — дворянин не хуже ее, но важно не рождение, а положение в обществе, состояние; что же касается рождения, — говорит Квентину ее родственник, — «то все мы происходим от Адама и Евы». Попросту говоря, даже важный аристократ уже признает, что вопрос вообще-то в деньгах.
Свита французского короля Людовика XI — палачи и лизоблюды — недвусмысленно отражает мнение автора «Квентина Дорварда» о том, какими руками делается история. Однако и здесь личная несимпатичность исторического деятеля (в данном случае — Людовика) не отменяет ни сложности образа, ни исторической правоты героя. Людовик безжалостен и лукав, умен и суеверен, он строит козни и копит деньги, но цель его — сильное и единое государство; он — макиавеллист до Макиавелли:
Людовик XI, хоть и был от природы зол, начал борьбу со злом своей эпохи и в значительной мере нейтрализовал его, подобно тому как яды противоположного действия, говорится в медицинских книгах, нейтрализуют друг друга.
Существенная подробность: король вводится в повествование как частное лицо — Квентин по одежде принимает его за богатого cyконщика. Тот же прием и в «Капитанской дочке»: первая встреча Гринева с неизвестным ему Пугачевым. У Пушкина это подчеркивает, что его герои знакомятся как «просто люди»; у Скотта же — тот факт, что прозаичный, расчетливый стяжатель Людовик укоренен в быту и в жизни куда прочнее своего врага, живописного «героического анахронизма» Карла Бургундского. Как бы эффектен ни был Карл, будущее — за его антагонистом, по своей роли напоминающим нашего Ивана Калиту.
Но хитроумие и интриги приводят Людовика на край гибели, а спасает его честность и верность Квентина, которого он хотел погубить. Как уже было сказано, автор предпочитает обеспечить победу нравственного закона хотя бы в судьбах своих вымышленных героев, раз уж в истории место для него не всегда находится.
Так же неоднозначен и Кромвель в «Вудстоке», и герои «Пуритан», о которых Скотт замечает:
Их религиозные убеждения отчасти шли из глубины души, отчасти были приняты из соображений практической выгоды. И сердце человеческое так тонко обманывает себя и других, что, очевидно, ни сам Кромвель, ни те, кто, подобно ему, старались проявить особое благочестие, не смогли бы точно сказать, где кончается их восторженная вера и начинается лицемерие.
Зло часто порождает добро, и наоборот. В сюжетах Скотта есть место и случайностям, но это, так сказать, «неслучайная «случайность» — из тех, что Пушкин называл «мгновенным, мощным орудием Провидения». Но ни русского, ни английского классика не превратила в релятивистов способность разграничивать личные качества героя и его объективную историческую (или сюжетную) роль. Такая логика сродни евангельскому изречению: «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят» (Лк. 17:1).
К навязчивому морализаторству Скотт всю жизнь питал отвращение. Все необходимые уроки морали, по его мнению, преподает людям сама жизнь, а литература — лишь в тех случаях, когда писатель не задается осознанной целью кого-то чему-то учить.
И в некотором смысле Скотт заложил основы не только исторического романа, но вообще романа нового времени — когда из литературы начинает постепенно выветриваться «нормативность», а романные амплуа мало-помалу начинают претворяться в полноценные характеры.
История становления Скотта-писателя — это история маленького мальчика, околдованного местами и преданиями, связанными с жестокими и героическими деяниями, мальчика, который вырос, чтобы постигнуть истинный смысл — с точки зрения человеческих подвигов и страданий — этих жестоких и героических деяний, и нашел способ соединить в своих романах колдовство и действительность.
Д.Дайчес. Сэр Вальтер Скотт и его мир
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 20 комментариев из 24
#даты #литература #поэзия #длиннопост
#цитаты в большом количестве!
Сто лет назад ушел из жизни Александр Блок — «трагический тенор эпохи» (А.Ахматова).
Всякое стихотворение — покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся как звезды. Из-за них существует стихотворение.
А.Блок. Из Записных книжек
Максимилиан Волошин написал однажды:
Рассматривая лица других поэтов, можно ошибиться в определении их специальности: Вячеслава Иванова можно принять за добросовестного профессора, Андрея Белого — за бесноватого, Бальмонта — за знатного испанца, путешествующего инкогнито по России без знания языка, Брюсова — за цыгана, но относительно Блока не может быть никаких сомнений в том, что он поэт…
Лицо его выделялось ясным и холодным спокойствием мраморной греческой маски.
А еще все современники отмечали, что он никогда не смеялся. Только улыбался…

Как многие русские лирики, Блок имел примесь иноземной крови, хотя его мать — чисто русская: внучка исследователя Средней Азии Карелина и дочь профессора ботаники, ректора Петербургского университета Бекетова. Немецкая фамилия досталась будущему поэту от прапрадеда-мекленбуржца Иоганна фон Блока, который переселился в Россию в 1755 году и состоял лейб-медиком при дворе императрицы Елисаветы Петровны. Так что не только «арап Петра Великого», но и врач его дочери имел знаменитого потомка.
В одном из последних своих стихотворений — «Скифы» — Блок отметит как черту русского менталитета протеизм и дар культурной ассимиляции:
Мы любим всё — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
Мы помним все — парижских улиц ад
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат
И Кельна дымные громады…
Есть поэты, которые всю жизнь проводят в рамках одной-единственной темы или описывают вокруг нее концентрические круги. Блок — из тех, для кого актуальна тема движения, пути:
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.
Ранняя лирика Блока — однострунная: музыка теней, туманов и снегов. Для «суетного мира» у нее три краски: чернота ночи, белизна снега и графитовая серость сумерек; для мира «подлинного» — мистические цвета: золото, синева, лазурь.
Блок вошел в русскую лирику певцом Незнакомки, «вечно-женственного». Таинственная Она появляется неизменно под уклончивыми именами: Дева, Заря, Купина — и только единожды называется Прекрасной Дамой:
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красном лампад…
Заря, звезда, солнце — не просто небесные тела, а символы Ее. Весна, утро — не время суток, а знак встречи; зима, ночь — разлуки, ветер — Ее приближения.
Но если приглядеться, то Она в «Стихах о Прекрасной Даме» — скорее даже не женщина, хоть бы и идеальная, а… Луна. Отблески лунарного мифа, связанного с темой любовных чар, царства мертвых и т. п., объясняют частоту повторов «плывешь», «всплыла» и странные — если применить их к женщине — образы:
В ночь молчаливую чудесен
Мне предстоит твой светлый лик…

Ты в белой вьюге, в снежном стоне
Опять волшебницей всплыла…

Ты рассыпаешь кругом жемчуга…

Слышал твой голос таинственный,
Ты серебрилась вдали…

Ты горишь над высокой горою,
Недоступна в Своем терему…

Там лучезарным сновиденьем
В лазури строгой блещешь Ты…

Белая Ты, в глубинах несмутима…

Ее необычайный глаз…

Закатная, таинственная Дева…

Над печальными лугами
Мы встречаемся с Тобой…
Необычно сплавляются признаки пейзажа и портрета; в облике природы проступают черты женского лица (воспринятая от Вл. Соловьева идея женственной души мира):
И очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…

А ты всё та же: лес да поле, да плат узорный до бровей…
Блок занимает первое место среди русских поэтов по частоте таких образов, как заря, рассвет, закат, туман, мгла, снег, буря, вьюга, ветер, вихрь, костер — и прочих знаков стихий. И он же чаще всех соединяет тему природы с темой другой стихии — любви. Только восходы и закаты первого тома лирики позже сменяются вьюгами и метелями; они связаны с переживанием гибельности:
Нет исхода из вьюг,
И погибнуть мне весело,
Завела в очарованный круг,
Серебром своих вьюг занавесила…
Вся «вьюжная» тематика «Снегов» — раскрытие метафоры «вихрь страсти». Незнакомка становится Снежной Девой, уводящей в смерть. Она холодная, кружащая, губительная. Она сама — метель. Мир — круг, сфера, бездна; он не имеет границ, он алогичен, но по-прежнему музыкален, хотя музыка сменилась:
Это — дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового. <…> Врывается сине-лиловый мировой сумрак (лучшее изображение всех этих цветов у Врубеля) при раздирающем аккомпанементе скрипок и напевов, подобных цыганским песням.
Блок. О современном состоянии русского символизма
С неизменным постоянством, в духе любимого поэтом Вагнера, сплетаются темы музыки, любви и смерти — как необоримых стихийных сил.
Образ страсти-вьюги сопровождает даже тему Кармен (хотя, казалось бы, где метель — и где знойная испанская красавица). Цикл «Кармен» посвящен оперной певице Л.А.Дельмас, которую Блок увидел и услышал именно в опере Бизе:
Бушует снежная весна,
Я отвожу глаза от книги…
Театр цеплял самые глубинные эмоциональные струны в душе Блока. Даже роман с «Прекрасной Дамой» — Л.Д.Менделеевой — получил решающий толчок после того, как они сыграли Гамлета и Офелию в любительском спектакле. Актрисами были В.А.Щеголева («Черный ворон в сумраке снежном…») и Н.Н.Волохова, которой посвящен цикл «Снежная маска»:
Нет исхода вьюгам певучим!
Нет заката очам твоим звéздным!
Рукою, поднятой к тучам,
Ты влечешь меня к безднам!..
С Волоховой Блок познакомился, когда она играла в его пьесе «Балаганчик». В драматические сочинения Блока вторглась горечь, которой — до поры — не было в его стихах, хотя она уже проникла в жизнь поэта. Он расплачивался за свой юношеский идеализм.
Мир из театра стал балаганом, даже балаганчиком, где пляшут марионетки в картонных шлемах, с клюквенным соком в жилах. Ожидаемая мистиками «Дева далекой страны» оказывается сначала Коломбиной, лукавой невестой Пьеро, а потом — картонной куклой. Вот все, что осталось от «Стихов о Прекрасной Даме»: картонный шлем и деревянный меч. Восторженный Арлекин прыгает в распахнутое окно, но даль, видимая в окне, нарисована на бумаге, и Арлекин летит вверх ногами в пустоту. (Этот прием позже появится в таких фильмах, как «Шоу Трумэна» или «О смерти, о любви».)
Балаганчик — фальшь, но «настоящая жизнь» — и вовсе фикция.
Блоковский театр — подмостки, на которых мечта сталкивается с реальностью. Героиня «Незнакомки» звездой падает в земной мир, где оказывается между грубой пошлостью кабака и утонченной пошлостью светского салона. Для обитания звезд земля не подходит. На перекрестье действительности и мечты — Лангедока эпохи альбигойских войн и легендарной Бретани — существует и рыцарь Бертран («Роза и Крест»).
Блоковские драмы — трагедии человеческой любви, стоящей на узкой вершине между двумя обрывами: «любовью ангельской» и «любовью животной».
Людям будешь ты зовом бесцельным.
Странником в мире ты будешь!
В этом — твое назначенье,
Радость–Страданье твое.
Блоку случилось превратить в поэму один из собственных снов. Так появилась на свет «Ночная Фиалка». Странный сон и странная поэма. Она написана свободным стихом и причудливо соединяет картину петербургских болот с легендой о скандинавских королях, рыцарях и певцах, сидящих в избушке за огромной пивной бочкой и погруженных в вековой сон.
Это затишье — пауза перед бурей, принцип симфонического контраста. Наплывает страх перед вторжением хаоса.
«Безвременьем» назвал Блок тягостную атмосферу начала нового века, оплетенную «серой паутиной скуки»: «Нет больше домашнего очага… Радость остыла, потухли очаги. Времени больше нет. Двери открыты на вьюжную площадь».
В стихах эпохи «безвременья» рождается образ демонической колдовской Руси. Дебри, болота, зарева пожаров, снеговые столбы, где кружатся ведьмы, ночные хороводы разноликих народов, пути и распутья, ветер и вьюга, страшная, нищая Россия — другая блоковская Она, вся в движении, в полете, взметенная и взвихренная.
Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями,
И с мутным взором колдуна…
Сквозь туман болот проступают образы его копошащихся, снующих и шелестящих обитателей: чертенят, «дурачков» («нежить, немочь вод»), «болотного попика» — шекспировских «пузырей земли».
Стихи сборника «Распутья» напоминают записи бреда, ночных кошмаров: пугающие, бессвязные детали урбанистического пейзажа. Вот двойники в костюме Арлекина тащатся по базару: один — юноша, другой — старик. Вот «недвижный кто-то, черный кто-то» считает людей, угрюмо плетущихся через ворота фабрики. Невидимки, карлики, «на Звере багряном Жена»…
По городу бегал черный человек.
Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу…
Даже обычная утренняя процедура (по утрам на улицах гасили газовые фонари) выглядит как часть некого инфернального пейзажа. Надрывные и хриплые, как шарманка, песни о проклятии труда, нужды, запоя и разврата смешиваются с мрачной музыкой «Плясок смерти»…
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых
И бессмертно влюбленных в молву…
«Электрический сон наяву» — это «синема», кинематограф. Прогресс не столько изменил жизнь, сколько подчеркнул неизбывность ее трагизма. Сны кинематографа приходят на смену снам театра, однако так и не претворяются в реальность. В «Шагах Командора» «пролетает, брызнув в ночь огнями, / Черный, тихий как сова мотор» — автомобиль; но это ничего не меняет ни для Дон-Жуана, ни для Анны. В «Авиаторе» тема полета — сбывшейся многовековой мечты человечества — связана не с ликованием, а с ужасом:
Иль отравил твой мозг несчастный
Грядущих войн ужасный вид:
Ночной летун, во мгле ненастной
Земле несущий динамит?
Жизнь Блока, и прежде всего жизнь в поэзии, протекла под знаком музыки. Он писал: «Когда меня неотступно преследует определенная мысль, я мучительно ищу того звучания, в которое она должна облечься. И в конце концов слышу определенную мелодию. И тогда только приходят слова…». А уже из слов рождаются стихи.
Блок не «сочиняет», а слушает некий внутренний голос. Бывшие школьники помнят знаменитый камень преткновения в стихотворении «Фабрика»: авторское написание, которое Блок в этом конкретном случае упорно отстаивал, — «жолтый»:
В соседнем доме окна жолты.
По вечерам — по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам…
Это «О» обычно не объясняют толком — только туманно замечают, будто это «знак пошлости», которая, как печать, лежит на отражаемой картине; хотя непонятно, почему О — более пошлая буква, чем Ё. (Школьники, как правило, просто заключают из этого, что Блоку разрешали делать ошибки, а им — нет.) Можно, конечно, рассматривать конкретные контексты, указывать, что О подчеркивает звучный ассонанс (три ударных О рядом), или созвучие с рифмой «болты», выделяя ее (люди как гайки), или создает зрительный образ окна — засасывающей воронки — через саму форму буквы.
Но в любом случае такое выделение показывает, что здесь эпитет не тождествен просто цвету, эмоционально подчеркнут. Иначе говоря, Блок, с его острым музыкальным чутьем и поэтической интуицией, так слышал — и настаивал на этом. В других случаях он сохраняет общепринятую форму:
В черных сучьях дерев обнаженных
Желтый зимний закат за окном…
Есть и другие примеры. Вот рукописная помета для корректора на одном из стихотворений: «Мятели — здесь необходимо сохранить это написание, в противоположность Снежной Маске». (В «Снежной маске» у Блока написание опять же обычное: «метель».)
Кроме «жолтый» и «мятель», у него попадаются также «корридор», «решотка», «павилика», «сгарать», «близь», «отвека» и даже «ввышине». А когда Блок использовал в одном стихотворении образ Эдгара По, то настаивал на собственной транскрипции слова sir — «сőр»: так оно звучало для него «тургеневским звуком с французским оттенком».
Всякая моя грамматическая оплошность в стихах не случайна, за ней скрывается то, чем я внутренне не могу пожертвовать.
Он, как ваятель Возрождения, отсекал лишнее от бесформенной глыбы мрамора, освобождая красоту, томящуюся внутри:
…искусство есть чудовищный и блистательный Ад. Из мрака этого Ада выводит художник свои образы; так Леонардо заранее приготовляет черный фон, чтобы на нем выступали очерки Демонов и Мадонн; так Рембрандт выводит свои сны из черно-красных теней, а Каррьер — из серой сетчатой мглы.
Поэма «Возмездие» родилась из разлитого в воздухе напряжения накануне мировой войны, из ощущения «слома времен». Обрывки воспоминаний перемежаются всплывающими знаковыми образами ушедшей и уходящей эпохи: Грибоедов и Достоевский, Врубель и Софья Перовская…
Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век!
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!
В ночь умозрительных понятий,
Матерьялистских малых дел,
Бессильных жалоб и проклятий
Бескровных душ и слабых тел!..

…Двадцатый век... Ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)…
Все отчетливее проступает образ России, с ее «нищей красотою / Зыбучих дюн и северных морей» — образы, ничуть не похожие на идеально-неземные пейзажи первых сборников:
Когда в листве сырой и ржавой
Рябины заалеет гроздь…

Над скудной глиной желтого обрыва
В степи грустят стога…
Все уже определившиеся блоковские темы проходят как бы в контрапункте. Светлая мелодия периодически вспыхивает посреди надвигающегося мрака — рано или поздно «угль превращается в алмаз»:
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
Но одновременно звучат и «голоса из хора» — «о том, что никто не придет назад» («Девушка пела в церковном хоре»), о «мраке грядущих дней» («Голос из хора»).
Цикл «Страшный мир» — пространство энтропии, однообразия, утрат, загроможденное предметами: зло грубо-материально. Возникают мотивы «Демона», дантовского «Ада», зловещие «Пляски смерти».
Если есть что-то мрачнее картин танцующих мертвецов и закутанного в плащ скелета, то это холодно-равнодушное:
Старый, старый сон. Из мрака
Фонари бегут — куда?
Там — лишь черная вода,
Там — забвенье навсегда.

Пусто, тихо и темно.
Наверху горит окно.
Все равно.
Я сегодня не помню, что было вчера,
По утрам забываю свои вечера…
То, что было источником надежды, утопает в пошлости мещанского быта, в деталях, для Блока небывало прозаичных.
Когда невзначай в воскресенье
Он душу свою потерял,
В сыскное не шел отделенье,
Свидетелей он не искал,
А было их, впрочем, не мало:
Дворовый щенок голосил,
В воротах старуха стояла,
И дворник на чай попросил.
Из утраты цельности рождается образ двойника. В октябрьском тумане, среди ветра, дождя и темноты, слышится шепот «стареющего юноши»:
…Устал я шататься,
Промозглым туманом дышать,
В чужих зеркалах отражаться
И женщин чужих целовать…
Мятеж «лиловых миров» и плач скрипок стихают. «Лиловый сумрак рассеивается; открывается пустая, далекая равнина, а над нею — последнее предостережение — хвостатая звезда. И в разреженном воздухе горький запах миндаля…» — писал Блок в статье «О современном состоянии русского символизма».
«Хвостатая звезда» — комета Галлея, которую ждали в 1910 году. По предварительным расчетам (впоследствии оказавшимся ошибочными), она должна была столкнуться с Землей. А «миндаль» — напоминание об Экклезиасте; как и комета, он предвестник катастрофы. Экклезиастовские отголоски слышатся и в теме вечного возвращения:
Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,
Одетый страшной святостью веков…
Забытый гул погибших городов
И бытия возвратное движенье…
Странный факт: гул, из которого сложилась для поэта «музыка революции», был для него не метафорическим, а вполне реальным. Блок писал, что принял его сперва за шум землетрясения: «Во время и после окончания „Двенадцати“ я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум ветра — шум слитый (вероятно, шум от крушения старого мира)». Через два дня в этом гуле стала проступать музыка — но незнакомая, не та, что налетала на него раньше в рыданье скрипок и цыганских песнях.
В «Двенадцати» «черный вечер» революции, кровавые расправы, крушение старого мира — одновременно «гимн к радости»; ритмы поэмы как бы пьяны хмелем свободы.
На Блока гневно обрушились друзья, коллеги, знакомые — из тех, кто не признал Советскую Россию (их было большинство). В своем ответе на обличительное письмо З.Гиппиус Блок заметил, что бессмысленно отрицать ход истории:
Неужели Вы не знаете, что „России не будет“ так же, как не стало Рима — не в V веке после Рождества Христова, а в первый год первого века? так же не будет Англии, Германии, Франции. Что мир уже перестроился? Что „старый мир“ уже расплавился?
Нельзя было, с точки зрения Блока, «принять» или «не принять» удар молнии из заряженных электричеством туч.
В «Двенадцати» применена монтажная техника кинематографа — черно-белого, каким знал его Блок, со свойственным старому киностилю мелодраматизмом.
В ночь восстания слышен только голос города: крестьянская, деревенская Россия у Блока безмолвствует — поет городская голытьба, рабочие, фабричный люд, всколыхнувшееся дно столицы. «Двенадцать» — не Россия, а Петербург: его ветер, его метельная ночь, его озорная песня и мещанский говорок. Тема вьюги срастается с темой революции, бунта, мятежа. (Не только у Блока, но и у других классиков встречается написание «мятель», сохраняющее этимологию слова: «смятение», «мятеж».)
Музыка «Двенадцати» образуется сменой ритмов. О старом мире Блок говорит классическим, иронически-торжественным размером — четырехстопным пушкинским ямбом:
Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.
Ямб контрастирует с подпрыгивающими, притопывающими хореями, которые взвизгивают и дергаются: ритм частушек, гармоники и романсов под шарманку. Революционный Петербург порождает вульгарную мещанскую драму Катьки и Ваньки: «уголовный роман» любви, измены и убийства.
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала.
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?
(Как непохоже на протяжные, словно звон погребального колокола, хореи, которые можно слышать в «Шагах Командора»: «Донна Анна в смертный час твой встанет, / Анна встанет в смертный час…»)
Третья ритмическая стихия «Двенадцати» — не признающая авторитета размеров своевольная фольклорная «тоника». Под ее знаком проходит тема крушения старого мира. Она выдержана в рваном «кинематографическом» стиле, в гамме черно-белого синема:
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем Божьем свете!
Постепенно тоника становится разухабистой:
В зубах — цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!
Это новые Стеньки и Емельки, пресловутый пушкинский «русский бунт»:
Пальнем-ка пулей в святую Русь!..

Запирайте етажи — нынче будут грабежи!..

Уж я ножичком полосну, полосну!..
— и наконец в черно-белой графике возникает цветовое пятно — красный флаг — и звуки «Варшавянки»:
Вперед, вперед, вперед,
Рабочий народ!
В последние годы жизни Блок вдруг ощутил тишину. И стихи кончились сами собой. После «Скифов» (1918) он не написал почти ничего, кроме стихотворения-посвящения «Пушкинскому Дому» (Институт Русской Литературы РАН на набережной Макарова, бывш. Тучковой).
Когда спрашивали, почему он не пишет, Блок постоянно отвечал одно и то же: «Все звуки прекратились. Разве не слышите, что никаких звуков нет?»
Корней Чуковский вспоминал, как на заседании редколлегии Блок читал свою вступительную статью к изданию Лермонтова. Ему долго объясняли, что о вещих снах поэта можно не упоминать и что вообще следует писать в более «культурно-просветительном» тоне. «Чем больше Блоку доказывали, что надо писать иначе, тем грустнее, надменнее, замкнутее становилось его лицо. С тех пор и началось его отчуждение от тех, с кем он был принужден заседать. Это отчуждение с каждой неделей росло».
За полгода до смерти (в сорок лет) Блок читал на торжественном собрании в Доме литераторов речь, посвященную пушкинской годовщине: «О назначении поэта».
Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, тайную свободу… И поэт умирает потому, что дышать ему уже нечем: жизнь потеряла смысл…
Он прав — опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит...
Как памятник началу века,
Там этот человек стоит —
Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Как незаслуженный покой.
(Анна Ахматова)
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 2 комментария
nordwind
31 июля в 08:42
#литература #длиннопост #книги #1001_книга — ч.4.
На тех же условиях, что и предыдущий пост (часть 3) о приключенческой литературе.
Сегодня — психологическая проза. Тоже условно по блокам.
Психологические аспекты межличностных взаимодействий:
Тесные врата (А.Жид) 1909: Героиня динамит героя борется со своими чувствами (притяжения / отталкивания), потому что полагает более высоким жрeбием любовь к Богу.
4 романа Д.Г.Лоуренса:
• Сыновья и любовники (1913): Фрейдистские мотивы. Семья шахтера; у сыновей не ладится с женщинами, потому что они с матерью ревнуют к ним друг друга.
• Радуга (1915): Тема наследственности + борьба темпераментов в трех поколениях семьи фермеров. Фиксированный психологизм: констатация, что чувствуют герои, без объяснения причин этих чувств.
• Влюбленные женщины (1920): Продолжение «Радуги». Две сестры, которые ищут свое место в жизни. Удачная и неудачная пары.
• *Любовник леди Чаттерлей (1928): Классика жанра: скандальный в свое время (и вполне безобидный сейчас) «роман о романе» егеря с женой аристократа. Не столько о любви, сколько об одиночестве, власти Эроса и пр.
*Желтый Кром (О.Хаксли) 1921: Молодой человек отдыхает в поместье друзей — околоаристократического, но вполне снобского общества. Серия психологических зарисовок, отчасти — нравоописательная сатира. Действия мало, разговоров и размышлений много.
*О мышах и людях (Дж. Стейнбек) 1937: Небольшая повесть. Двое друзей — сезонных рабочих, в период Великой депрессии. Один из них — умственно неполноценный, и это приводит к трагедии. Слегка припахивает притчей о слепой силе, несущей нечаянное разрушение (народ?)
*Ничто (К.Лафорет) 1945: Экзистенциализм, пустота отношений, которые не то, чем кажутся. Молодая девушка приезжает к родственникам в Барселону и попадает в клубок сложносплетенных, путаных эмоций в духе Достоевского. (Мне у Лафорет больше нравится «Остров и демоны».)
4 романа А.Мердок. В них заметную роль играет любовная линия, но все же романы скорее психологические, чем «любовные» или «семейные» в строгом смысле слова. Подробнее — вот здесь.
• *Под сетью (1954): Герой застревает в путанице им же самим созданных заблуждений, полагая, что его знакомые влюблены в действительности не в того, о ком говорят. Он считает, что имеет место схема: Х. → А. →← Я ← С., где Х. вводит в заблуждение С., притворяясь влюбленным в нее. В действительности налицо замкнутый круг: С. → Я → А. → Х. → С.
• *Колокол (1958): Светская христианская община у монастыря; одна неверная и легкомысленная жена, духовный лидер с гомосексуальными наклонностями, его бывший предмет воздыханий, который некогда его предал, сестра-близнец «предмета», собирающаяся уйти в монастырь, и обаятельный юноша. Взрывная смесь.
• Отрубленная голова (1961): Распадающийся брак, хоровод партнеров в узком кругу, с претензиями на мифологические параллели. Один из героев — психолог, который пытается всем помочь, но в итоге всё абсурдно запутывается.
• *Море, море (1978): Пожилой отставной актер, давно заблудившийся в любовных связях, поселился в домике на берегу моря и случайно встречает там женщину, в которую был влюблен в юности. Она уже стара и замужем, но он внушил себе, что его долг — «открыть ей глаза» на то, что она его тоже страстно любит…
Девушки со скромными средствами (М.Спарк) 1963: Наши поступки — чья-то судьба. Пансион для девушек. Одна из них в критической ситуации проявляет героизм и этим производит переворот в судьбе молодого шалопая («пейринга» не ждите — нету).
*Якоб-лжец (Ю.Бекер) 1969: Еврей в гетто случайно подает другим искру надежды — и потом вынужден ее поддерживать. Психология надежды, альтернатива «горькой правды» и «возвышающего обмана», когда не знаешь, что в итоге окажется спасительным. И две развязки.
Полет кроншнепов (Маартен`т Харт) 1978: Ученый-биолог (сам писатель тоже биолог), у которого не складываются отношения с женщинами, отчасти по вине кальвинизма, от которого автор сам пострадал в юности.
*Ритуалы (С.Нотебоом) 1980: Голландец, переживающий экзистенциальное одиночество. Сталкивается с другими людьми (в т. ч. родственниками), но у них — то же самое. Ближе к финалу появляется тема антиквариата и чайной церемонии, «философии чая».
День поминовения (С.Нотебоом) 1998: Голландский кинооператор-документалист в Берлине 1990-х годов, после разрушения стены. Беседы с друзьями, странный любовный роман, а главным образом — размышления об истории, памяти и утратах.
Белая крепость (О.Памук) 1985: Номинально — исторический роман, но по сути о другом. Намек на «магический реализм». XVII век, Стамбул. Итальянец, которого взяли в плен турки, встречает своего двойника. Они знакомятся, вместе работают над поручениями падишаха… и постепенно начинают как бы замещать друг друга. Проблема идентичности.
Снег (О.Памук) 2002: Турецкий поэт, эмигрировавший в Германию, приезжает в Карс. Микроскопические военные перевороты, политические исламисты, права женщин, путаные любовные истории… Вероятно, в подлиннике роман атмосферный, но оценить это мешает качество перевода («он смотрел на прекрасную кожу ее длинной шеи…», «она выпустила содержимое своего пистолета…»).
*Лето в Баден-Бадене (Л.Цыпкин) 1981: Поездка повествователя из Москвы в Петербург перемежается реконструкцией пребывания в Бадене Достоевского с женой и последних дней писателя. Поток сознания в манере Пруста. Но любопытно.
Белое сердце (Х.Мариас) 1992: Годами хранившаяся семейная тайна, всплывая, круто меняет судьбы героев. Идея, что значение имеют не поступки, а то, что сказано и услышано.
*Тайная история (Д.Тартт) 1992: Сноб — преподаватель греческого в колледже — очаровал компанию парней (тоже с претензиями). Их ролевые игры доводят до беды, и никто из этой истории не выходит без серьезных потерь. За шикарными декорациями — всякая грязь и тьма. («Щегол» этого же автора тоже хорош.)
*Дядюшка Петрос и проблема Гольдбаха (А.Доксиадис) 1992: Про «чистую» науку и «журавля в небе». И еще про самоуверенность в психологических экспериментах. Читается легко даже не-математикам, хотя роман — про математиков.
Английский пациент (М.Ондатже) 1992: Фон романа — Североафриканская кампания Второй мировой войны. Но в центре — тема памяти (у героя амнезия, и воспоминания возвращаются постепенно), истории, выбора и т.д. Присутствует любовная линия.
3 романа М.Уэльбека, которые вращаются вокруг темы сексуальной свободы как ловушки для современного человека. (Мне лично больше нравится его «Карта и территория», о судьбе современного искусства.)
• *Расширение пространства борьбы (1994): Герой — ай-тишник, постепенно впадающий в депрессию с переходом в предсуицидное состояние. Идея, что увеличение свободы в обществе ведет к увеличению неравенства в распределении благ: богатств и секса.
• Элементарные частицы (1998): Нечто типа антиутопии. Современный мир свихнулся на сексе; у персонажей с этим по жизни проблемы. Герой, занимающийся молекулярной биологией, создает технологию «нового человечества» — бесполого и практически бессмертного, которое вытеснит несовершенное старое. «Элементарные частицы» — как бы метафора взаимной изоляции и примитивности.
• Платформа (2001): Во время турпоездки в Таиланд герой встречает девушку, с которой у него завязывается бурный роман. Она сама работает в туриндустрии и приходит к выводу, что будущее их фирмы — в открытии секс-туров. Позже подключается тема исламского терроризма.
*Элегантность ежика (М.Барбери) 2006: Коктейль: образованная пожилая консьержка-интеллектуалка, 11-летняя девочка-вундеркинд и пожилой японский бизнесмен пересекаются на почве общих культурных интересов (в частности, любви к Л.Толстому).
Бонус — Доктор Глас (Я.Сёдерберг) 1905: тема «зло ради добра». В форме дневника. Анализ характера изнутри.
Монсеньор Кихот (Г.Грин) 1982: Приключения и странная дружба католического священника и мэра-коммуниста. Подробнее — здесь
.

Тема прошлого, выбора и личной ответственности:
Сердце (Нацумэ Сосэки) 1914: Юноша привязался к случайно встреченному пожилому человеку и пытается разгадать окружающие его тайны. В последней части он получает письменную исповедь «сэнсея» (перед самоубийством), из которой следует, что он сам ничуть не лучше тех, кого презирал.
*Амок (С.Цвейг) 1922: Мелодрама. Врач, отказавший женщине в аборте.
*Homo Фабер (М.Фриш) 1957: Человек технократический, который становится жертвой античного Фатума (с отчетливой отсылкой к Эдипу). Но в некотором роде это лишь итог его собственных жизненных поражений (трусость, предательство, равнодушие к близким).
*Пятый персонаж (Р.Дэвис) 1970: Ничтожный проступок, совершенный в начале жизни, кладет начало целой цепочке событий, определяющих судьбы множества людей. Продолжение трилогии — «Мантикора» и «Мир чудес» (уже менее интересны).
2 романа Кадзуо Исигуро (и еще два будут чуть ниже). Подробнее об авторе — вот здесь.
• *Там, где в дымке холмы (1982): Типично японская проза, построенная на настроениях и мотивах. Послевоенная растерянность, попытка адаптироваться к новым реалиям. Разрыв с корнями. Неуверенность и страх перед будущим, который герои всячески стараются замаскировать: все идет по плану! — хотя в действительности плывут по течению.
• *Художник зыбкого мира (1986): Тема ответственности художника за проводимую им «идеологию» + традиционные темы семейных фильмов Ясудзиро Одзу. После войны герой пытается понять: какова мера его личной вины в том, что он поддерживал милитаристские настроения?
*Земля воды (Г.Свифт) 1983: Герой — учитель истории. История как память о прошлых ошибках — и история его семьи. Кровосмешение, подростковый секс; результат — катастрофы, искалеченные жизни, смерть.
Корабельные новости (Э.Пру) 1993: Неудачник-вдовец с двумя малолетними дочерями едет на родину предков, в Канаду — на мрачный голый остров Ньюфаундленд. С ними тетка, страдающая от последствий пережитой в детстве психической травмы. Тема прощания с прошлым: никогда не поздно начать жизнь заново.
*Чтец (Б.Шлинк) 1995: Герой во время суда узнает женщину, которая стала в юности его первой любовницей. Задним числом и с большим опозданием он понимает некоторые вещи, которые в свое время прошли мимо его внимания.
Искупление (И.Макьюэн) 2001: Девочка оклеветала героя, обвинив в изнасиловании. Причины: скрытая ревность, глупость, богатое воображение. Разбила жизнь ему, сестре и самой себе.
Море (Дж. Бэнвилл) 2005: Старик приехал в места, где жил мальчиком. Вспоминает смерть жены и гибель девочки, в которую был влюблен в детстве. Море — метафора смерти.
Хроники любви (Н.Краусс) 2005: История романа, который герой написал, потом потерял, потом друг его напечатал роман под своим именем (не зная, что автор жив), и всё запутывается окончательно. Еврейская тема. Несколько повествователей, переключения временных планов…
Немезида (Ф.Рот) 2010: Физрук в разгар эпидемии полиомиелита оставил работу на детской площадке и уехал в летний лагерь к невесте. В результате привез туда вирус, сам заболел, сломал себе жизнь и не может простить этого ни Богу, ни себе.
Предчувствие конца (Дж. Барнс) 2011: Неосторожное злое письмо, что герой в юности отправляет другу, к которому ушла его первая девушка, становится причиной ряда драматических событий, о которых он узнает только на старости лет.
Бонус — Дар дождя (Тан Тван Энг) 2007: Малайзия накануне и во время второй мировой войны. Герой — англо-китайский полукровка, наставником которого является японец, пытаясь спасти всех дорогих ему людей, раз за разом оказывается перед страшным выбором. Небольшую дозу мистики (мотив реинкарнации) можно воспринимать как художественный прием.
Маленький незнакомец (С.Уотерс) 2009: В жанре «готического романа». О материализации человеческого желания. Слегка напоминает «Шагреневую кожу» Бальзака.
Погрeбeнный великан (Кадзуо Исигуро) 2015: Притча-фэнтези. Тема — цена памяти и забвения (для человека и для истории).


Роман-портрет (психологический):
*Лейтенант Густль (А.Шницлер) 1901: Новелла. Мелкое, но преувеличенное воображением событие превращается в повод для предсмертных переживаний.
*Платеро и я (Х.Р.Хименес) 1917: Стихотворения в прозе: герой и ослик. Человек показан через лирические переживания.
Один, ни одного, сто тысяч (Л.Пиранделло) 1926: Философские размышления героя, осознавшего, что другим людям он представляется иным, чем сам себе, а себя не может увидеть со стороны. Рекурсия, рефлексия, самодельный агностицизм и пр.
*И восходит солнце / Фиеста (Э.Хемингуэй) 1926: Тема «потерянного поколения» через сознание героя, искалеченного войной. Сначала он тусуется в Париже, потом едет в Испанию на фиесту…
*Под солнцем сатаны (Ж.Бернанос) 1926: История искушений, выпадающих на долю невинной девушки, вступающей на путь греха, и приходского священника — «туповатого святого», готового пожертвовать спасением души ради ближнего. (Включает разговор с Сатаной и попытку воскрешения ребенка.) Довольно выспренний стиль.
*Путешествие на край ночи (Л.-Ф.Селин) 1932: POV трусливого, циничного и неглупого героя — предтечи персонажей Камю и Сартра. Убожество жизни и человека, абсурдность бытия… (Автор — весьма скандально известная личность.)
Шахматная новелла (С.Цвейг) 1942: Как тупой шахматный гений переиграл более сильного игрока, использовав психологию…
*Пнин (В.Набоков) 1957: Тема «человек в чужом культурном пространстве». Попытки русского профессора-эмигранта вписаться в академическую среду США.
*Завтрак у Тиффани (Т.Капоте) 1958: Повесть-портрет: девушка, живущая по собственным законам. (Знаменитая экранизация с О.Хепбёрн)
**Мисс Джин Броди в расцвете лет (М.Спарк) 1961: Учительница с диктаторскими замашками желает властвовать умами и душами своих учениц. С весьма сомнительными последствиями.
**Полковнику никто не пишет (Г. Гарсиа Маркес) 1961: Старик (с женой и бойцовым петухом) больше полувека напрасно ждет пенсии. О мужестве «маленького человека».
*Фрэнни и Зуи (Дж. Д.Сэлинджер) 1961: Проблемы «бывших вундеркиндов», заблудившихся в своих тонких чувствах и возвышенных душевных исканиях.
Внутри мистера Эндерби (Э.Берджесс) 1963: Незадачливый немолодой поэт, обуреваемый желудочными расстройствами; неудавшаяся попытка брака с медовым месяцем в Италии, неудавшаяся попытка самоубийства…
Герцог (С.Беллоу) 1964: Длинная исповедь еврея-профессора, завязшего в амурных делах: две бывших жены и еще одна дамочка, которая пока прицеливается. (Непонятно, когда он работает?)
Раковый корпус (А.Солженицын) 1968: Напоминает «Смерть Ивана Ильича» в расширенном варианте: люди (онкологические больные) перед лицом смерти. Плюс «антисоветские» вкрапления.
И еще 2 романа Кадзуо Исигуро:
• **На исходе дня (1989): POV дворецкого, честного и хорошего человека с психологией ограниченного лакея. Исторические события, происходящие на его глазах, получают оценку с колокольни его преданности хозяину и образу «великого дворецкого». Болезнь не только его класса и не только Англии.
• ***Безутешные (1995): Конформизм, проявляющийся в стремлении никого не огорчить. Жертва эмоционального шантажа, который и сам жить не успевает, и другим с него толку нет, потому что его — с глубокими реверансами — рвут друг у друга очередные желающие попользоваться.
**До чего же оно все запоздало (Дж. Келман) 1994: Монолог жулика, ослепшего после драки с полицейскими. Надо жить, и он будет жить. Мрачновато, но впечатляет.
Бонус — Сонаты (Р. дель Валье-Инклан) 1902–05: Подзаголовок — «записки маркиза де Брадомина». Середина XIX в. Своеобразный дон Жуан — некрасивый и сентиментальный католик; его история с детства и до смерти.
Планета людей (А. де Сент-Экзюпери) 1939: Портрет личности через эссеистическое повествование: дневник, пейзаж, рассуждение…


Тема детства:
*Дом Клодины (Колетт) 1922: Автобиографические рассказы о детстве, бессюжетные: типы и ситуации. Семья, в которой зверюшки являются полноправными членами.
Луна и костры (Ч.Павезе) 1950: Герой после войны вернулся в места, где был мальчиком-приемышем: итальянская деревня. Прошлое переплетается с настоящим, одиночество, сожаления, воспоминания детства… Интонация меланхолическая.
**Над пропастью во ржи (Дж. Д.Сэлинджер) 1951: Классика. Повествование от I лица. Подросток, способный сохранить свое Я и даже свою чистоту в мире, в целом враждебном тому и другому.
*Посредник (Л.П.Хартли) 1953: 1900 год. Мальчик носит любовные записки фермера к девушке «из общества», просватанной за виконта. Только задним числом он понимает, что содействовал катастрофе. Столкновение детской наивности с миром взрослых.
Глубокие реки (Х.М.Аргедас) 1958: Практически бессюжетно. Мальчик оставлен отцом для обучения в колледже у монахов; индейская тема (действие происходит в Перу); смутные намеки на «магический реализм»…
*Сидр и Рози (Л.Ли) 1959: Воспоминания о детстве малыша из американской деревушки (типа «Лета Господня» И.Шмелева).
**Обещание на рассвете (Р.Гари) 1960: Юность автора. Живо, с юмором. Отношения с матерью, которая беззаветно и смешно верит в него, вынуждают мальчика стараться оправдать эти ожидания. (У Гари есть еще хороший роман о ребенке — «Вся жизнь впереди»; опубликован под псевдонимом Э.Ажар.)
**Убить пересмешника (Х.Ли) 1960: Отчасти тема расизма; но в большей степени это о взрослении, о том, какие коррективы вносит жизнь в наивное мироощущение ребенка (двое детей адвоката-вдовца, очень порядочного и смелого человека).
*Пустельга для отрока (Б.Хайнс) 1968: Мальчик из пролетариев, из неблагополучной семьи; завел себе сокола, который стал лучиком света в его жизни.
*Летняя книга (Т.Янссон) 1972: Цикл трогательных лирических рассказов о летней жизни на острове: бабушка, внучка и — на заднем плане — папа.
*Баллада о Георге Хениге (В.Пасков) 1987: Старый скрипичный мастер, которого преследует людская зависть и неблагодарность, показан глазами ребенка из бедной семьи. Кроме того, это роман о музыке и о человеческой доброте.
*Я не боюсь (Н.Амманити) 2001: 9-летний мальчик живет в нищей итальянской деревушке. Однажды в заброшенном доме на отшибе натыкается на малыша, которого держат в яме. И оказывается перед необходимостью принимать очень ответственные и опасные решения. Ребенок и жестокий мир взрослых.
Бонус — Я в замке король (С.Хилл) 1970: Как в детском мире отражается «классовое сознание», рождающееся из игры. Напоминает «Повелителя мух» немного.

«Роман воспитания»:
*Имморалист (А.Жид) 1902: Герой, книжный эрудит и ницшеанец, выздоровев от чахотки, приучается ценить «просто жизнь». Но при этом совершает своего рода предательство.
**Путь всякой плоти (С.Батлер) 1903: Становление личности сына священника, бунт против родительского деспотизма, традиций и догматов. Жанровый микс: роман воспитания + семейная сага.
*Душевные смуты воспитанника Тёрлеса (Р.Музиль) 1906: Тема самопознания в связке с подростковой жестокостью и сексуальностью. Сложные метафоры, тяжелый язык (образчик модернистского варианта жанра).
*Бремя страстей человеческих (У.С.Моэм) 1915: Жизнь (с детства и до 30 лет) человека, который пытается найти свое призвание. Эти поиски осложняются комплексом (из-за физического недостатка) и влечением к вульгарной и порочной женщине. Широкий социальный фон.
Портрет художника в юности (Дж. Джойс) 1916: Формирование отношения к религии (герой — воспитанник иезуитов) и к искусству.
*Взгляни на дом свой, ангел (Т.Вулф) 1929: Духовный рост героя — от ребенка до юноши — в семье, состоящей в целом из ярких по-своему, но чуждых ему людей, во главе которой стоят эксцентричный отец-эгоист и скупая мать. Студенческие годы в университетской среде. Вычурная проза с потоком амплификаций и риторическими вопросами. Красиво написано, но читать надо медленно.
*Острие бритвы (У.С.Моэм) 1944: Молодой американец, вернувшийся с войны, ищет Бога и смысл жизни; невеста пытается увлечь его в сторону «нормальных американских ценностей» — зарабатывания денег.
*Титус Гроанский (М.Пик) 1946: Первая часть трилогии. Сюрреалистическая версия «романа воспитания»: таинственный замок, гротескные полубезумные герои и события на грани фантастики. Антагонист даже интереснее протагониста, так что это еще и «роман антивоспитания».
**Горменгаст (М.Пик) 1950: Вторая часть трилогии — кульминационная.
**Волхв / Маг (Дж. Фаулз) 1966: Разочарованный в жизни герой поселился на острове — и там внезапно нашел тайну, наполнившую его жизнь новыми красками. Постмодернистская версия «романа воспитания», замешанная на многочисленных аллюзиях (Орфей, Шекспир, Диккенс, Ален-Фурнье и пр.), а также на психологии Юнга. Тема обманчивости видимого.
Размышления о Кристе Т. (К.Вольф) 1968: Поиски себя, прерванные ранней смертью. Что там было искать — не очень понятно, каковое обстоятельство затушевывается хитросплетениями во вкусе Джойса.
Книга тревог (Ф.Пессоа) 1982: Роман-эссе: поток сознания и случайных ассоциаций, замутненный посредственным переводом.
Молитва об Оуэне Мини (Дж. Ирвинг) 1989: Герой с мессианским сознанием; вариация на тему «естественного человека». Сюжет включен в политический контекст (в частности, война во Вьетнаме).
Бонус — Жан-Кристоф (Р.Роллан) 1908–15: Жизнь немецкого музыканта, прототип — Бетховен.

Эротика, (гомо)сексуальность, девиации и пр.:
*Колодец одиночества (Р.Холл) 1928: О лесбиянках. О том, какие они непонятые и хорошие, созданные Богом, а жестокие люди их отвергают. Написано живенько, эмоционально, но уклон — в слащавую мелодраму.
История глаза (Ж.Батай) 1928: Сексуальные извращения. Двое подростков-любовников.
Аббат С (Ж.Батай) 1950: Патологии секса.
История О (П.Реаж) 1954: Садо-мазо вроде.
Дельта Венеры (А.Нин) 1977: 15 рассказов. То ли эротика, то ли порно.
Лолита (В.Набоков) 1955: Классический образ нимфетки — и увлечения нимфеткой.
*Комната Джованни (Дж. Болдуин) 1956: Молодой американец-гей хочет жить «нормально». Уезжает в Париж, но там знакомится с юношей… В попытке порвать с ним возобновляет отношения с невестой, и все заканчивается плачевно.
Случай Портного (Ф.Рот) 1969: Еврей-холостяк, сдвинувшийся на сексе из-за жесткой родительской детерминации. Мотивы эдипова комплекса.
Автокатастрофа (Дж. Г.Баллард) 1973: Де Сад века «техно», патологическая связь «машина — смерть — секс».
История одного мальчика (Э.Уайт) 1982: Детство гомосексуалиста. Мечта: предать мужчину, с которым была связь, и таким образом утвердить свою мужественность (!).
Пианистка (Э.Елинек) 1983: Молодая женщина, жизнь которой (и особенно сексуальная сфера) изуродована властными притязаниями матери. Она заводит роман со своим учеником, которого ее мазохизм сначала пугает, а потом пробуждает в нем подавленную жестокость.
Кухня (Банана Ёсимото) 1987: Героиня, оставшись круглой сиротой, получает приглашение пожить в чужой семье, где глава семьи — трансвестит (был мужчиной, зачал сына и стал женщиной). Мать умерла. Сейчас он(а) — отец и мать единственного сына. Запутанные отношения героини с этим сыном, вроде дело идёт к любви…
Библиотека плавательного бассейна (А.Холлингхерст) 1988: 1980-е годы, Лондон. Молодой богатый гей, чья жизнь вращается вокруг сексуальных утех, знакомится со старым аристократом, после чего подключается линия прошлого (дневники) и тема преследования гомосексуалистов.
Линия красоты (А.Холлингхерст) 2004: Голубые мечты о сладкой жизни. «Голубые» во всех смыслах. Молодой гей-сноб проживает в чужих апартаментах и мечтает о мужиках.
Американский психопат (Б.И.Эллис) 1991: де Сад отдыхает. Сильное отталкивающее впечатление — от перемежающихся рассуждений: перечень торговых марок и брендов, сцены садистских убийств и эстрадная музыка. Что-то есть от «Заводного апельсина».
Бонус — Черный принц (А.Мердок) 1973: Власть «черного Эроса» накладывается на затянувшийся творческий кризис пожилого писателя, влюбившегося в девушку, на 38 лет моложе его.

Комплексы, неврозы и пр.
Впечатляет количество (и это ведь только верхушка айсберга…)
*Самопознание Дзено (И.Звево) 1923: Исповедь человека, который проводит всю жизнь, давая зароки, которые не собирается соблюдать (бросить курить, не изменять жене и пр.). Ипохондрия заставляет его придумывать болезни, которые оправдали бы его бездеятельность. Выпады против психоанализа.
*Ужасные дети (Ж.Кокто) 1929: Декаданс. Инцестуальные мотивы, замкнутое пространство «детской», четверо молодых людей, отношения которых очень сложно переплетаются, в финале венчаясь катастрофой.
*Подруга скорбящих (Н.Уэст) 1933: Писака, ведущий колонку психологической помощи в газете, пропитан отвращением к своей работе: на ее почве развивается цинизм и угнетенное состояние психики.
*Наверно это сон (Г.Рот) 1934: Еврейский мальчик 6-8 лет, иммигрант, в Нью-Йорке. Неуравновешенный отец, страх быть осужденным, непринятым; невротичность…
**Ослепление (Э.Канетти) 1935: Гротеск: Гоголь и Кафка, Брейгель и Босх. Синолог, живущий своими книгами и полностью разрушенный столкновением с реальным миром: его обманывает тупая экономка, привратник, карлик-сутенер… Его нормальное состояние настолько близко к безумию, что даже его брату-психиатру не удалось понять, что он сошел с ума. Тема одержимости идеями; разные виды галлюцинирующего сознания.
**Авессалом, Авессалом! (У.Фолкнер) 1936: Эпоха войны Севера и Юга. Герой решает любой ценой выбиться из рядов «белой швали». В Вест-Индии он разбогател и женился, а после рождения сына узнал, что в жилах жены течет негритянская кровь. Отсюда драматические сюжетные повороты, включающие тему вырождения, инцестуальные мотивы и околоэдиповские страсти. Все это переплетено с темой расовых и социальных предубеждений, рассказано с разных точек зрения (не совпадающих в деталях) и с хронологическими перебоями. Динамично и мрачно.
*Тошнота (Ж.-П.Сартр) 1938: Философия на базе некоего невротического синдрома. Вещи подавляют бессмыслицей своего материального присутствия. Впрочем, в финале появляется слабая надежда на возможность «оправдать» свое существование в мире — через музыку.
*Посторонний (А.Камю) 1942: Тоже классика экзистенциализма. Герой переживает чувство своей чуждости людям и миру, заражен тотальным безразличием к ним.
**Птицы (Т.Весос) 1957: Изображенное изнутри сознание умственно отсталого подростка, живущего со своей сестрой на озере в норвежской глуши. Трагично.
*Под стеклянным колпаком (С.Плат) 1963: Молодая девушка с потугами на писательство, депрессия с попытками суицида. Никаких видимых оснований, кроме переживания пустоты жизни. Автобиографический. Феминистские мотивы.
**Поцелуй женщины-паука (М.Пуиг) 1976: Роман в диалогах. Беседуют двое заключенных (один сидит «за политику», второй — гей). Развлекаются пересказом старых фильмов (и реальных, и, кажется, вымышленных). Постепенно из всего этого рождается… нет, не любовь и не секс, а определенное понимание и доверие. Финал трагичный.
*В сердце страны (Дж. М.Кутзее) 1977: В отличие от остальных 4 романов этого автора, представленных в списке, здесь «колониальная тема» уступает место «невротической». Смесь бредовых грез и реальности: старая дева, живущая с отцом и супружеской парой чернокожих слуг на африканской ферме, сдвинулась на почве целибата. Фантазии на тему об убийстве отца, соблазнившего чернокожую служанку, и о сожительстве с ее мужем.
*Красный дракон (Т.Харрис) 1981: Триллер. Источник «Охотника на людей», а также отчасти «Молчания ягнят», «Подглядывающего» и «Психоза». Мания как результат приобретенного в детстве комплекса кастрации.
Племянник Витгенштейна (Т.Бернхард) 1982: Монолог без абзацев, с признаками «застревания» (повторы) и обсессивно-компульсивного расстройства. Полуавтобиографическое и модернистское нечто о дружбе, завязавшейся в больнице: автор-повествователь — и упомянутый племянник, периодически попадающий в психушку.
*Осиная фабрика (И.Бэнкс) 1984: Юный убийца-философ с кастрационным комплексом. Обзавелся собственной мрачной мифологией и философией. Имеет сумасшедшего брата. В финале выясняется, что герой является в некотором роде жертвой эксперимента. Напоминает отчасти «Заводной апельсин» и «Повелителя мух».
*Голубь (П.Зюскинд) 1987: Опять ОКР. Герой маниакально цепляется за привычное: страх перемен = страх жизни. Голубь у дверей квартиры выбивает его из колеи настолько, что возникают суицидные мысли.
3 романа Дж. Евгенидиса:
• Девственницы-самоубийцы (1993): 5 дочерей, покончивших с собой: отчасти от притеснений матери, не выпускавшей их из дому, отчасти от всяких подростковых заморочек — намеренно не очень ясно, т. к. повествование ведется от сторонних наблюдателей в I лице мн. числа («мы»).
• Средний пол (2002): У инцестной пары (греки, брат и сестра) рождается внук-гермафродит. Среда против наследственности. Проблема нестандартности, гендерной идентичности…
• А порою очень грустны (2011): Выпускница гуманитарного факультета колледжа мечется между двумя парнями: один — в религиозном поиске, вплоть до визита в Индию, другой — с маниакально-депрессивным психозом. За последнего она выходит замуж (неудачно).
Богоматерь убийц (Ф.Вальехо) 1994: От I лица. Пожилой писатель, мизантроп и гомосексуалист, болтается по колумбийскому городу (Медельин, центр наркобизнеса) со своим молодым любовником — наемным убийцей. И тот убивает направо-налево. Потом убивают его самого… Несмотря на такой материал, это не триллер и не социальный роман: в центре — именно анализ сознания, зараженного ненавистью.
*Невыносимая любовь (И.Макьюэн) 1997: Синдром Клерамбо. (Гомо)эротическая одержимость на основе религиозного фанатизма. Герой внушил себе, что его помешанность на объекте (во взаимности он убежден) — проявление воли свыше, чтобы привести «объект» к Богу.
*Загадочное ночное убийство собаки (М.Хэддон) 2003: Сознание подростка с признаками аутизма. Вторично по отношению к «Птицам» и т. д., но читается легко.
Бонус — Школа для дураков (Саша Соколов) 1976: Шизофреническое сознание подростка, фокусы с пространством / временем, языковые эксперименты, поток сознания.
TBC…
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 11 комментариев
nordwind
25 июля в 08:23
#цветы_реала #еда_блоги
Всем известный отличный способ утонченного издевательства — «Интуитивно Понятный Интерфейс».
Но у него появился успешный конкурент: яндекс-дзеновые посты серии «обожаем это блюдо всей семьей, оно готовится просто на раз-два!». Всякий раз натыкаюсь там на одну и ту же схему:
Помаринуйте в течение 40 минут – нашинкуйте мелко-мелко – пассеруйте – переложите – взбейте блендером – добавьте – отварите, помешивая 5 раз по часовой стрелке и 7 раз против часовой стрелки в течение 55 минут, – процедите – прибавьте – уложите, как показано на видео, в 18 слоев – присыпьте листьями купленной в полнолуние травки «утешение желудка» – поставьте в духовку, читая мантру, – тем временем подготовьте гарнир и заправку – нашинкуйте мелко-мелко – варите до готовности, помешивая 2 раза по часовой стрелке на каждые 3 с половиной раза против часовой стрелки…
Какая зараза, чтоб ее нашинковали на 18 слоев, убедила профессора Снейпа провести Интернет?!!
Показать 2 комментария
nordwind
17 июля в 09:08
#картинки_в_блогах #времена_года

Педер Северин (Сёрен) Кройер (1851-1909). Летний вечер на южном пляже Скагена

Датский художник Кройер в юности немало путешествовал по Европе, несколько лет прожил в Париже.
Вернувшись на родину, Кройер проводил летние месяцы в Скагене — рыбацкой деревушке на севере Ютландии. Она расположена на мысе, разделяющем проливы Скагеррак и Каттегат, где Северное море встречается с Балтийским. Один из современников описывал это место так: «Городок умеренный, улыбчивый, фантастичный, могущественный, дикий и внушающий страх... Нет другого такого на лице земли».
Во многом благодаря Кройеру со временем в этом живописном местечке поселилась целая колония художников.
Показать полностью
Показать 3 комментария
Показать более ранние сообщения
ПОИСК
ФАНФИКОВ













Закрыть
Закрыть
Закрыть