Зарабатывала она в последние месяцы очень неплохо. Зелья для аптеки
Шайверетча приносили стабильный доход, а к ним добавился новый, куда более
перспективный источник.
Дело в том, что, воодушевлённая благополучным разрешением проблем и наконец-то имея время подумать о чём-то, кроме выживания, Эйлин взялась за создание собственной линейки косметических зелий. Восстанавливающие для волос,
питательные для кожи, тонизирующие, омолаживающие. Все зелья она опробовала на себе, и это превратило измождённую вдову Снейп в ту самую элегантную «Мортишу», от которой краснели официанты. Результат говорил сам за себя, и старик Шайверетч,
оценив образцы намётанным глазом профессионального аптекаря, настоятельно посоветовал подать заявку на патент. Что Эйлин и сделала — и заявку предварительно одобрили в гильдии. До полноценного запуска было ещё далеко, но начало обнадёживало.

Обновилась и повседневная жизнь. Для работы с котлом и ингредиентами Алёна
Сергеевна приобрела практичное джинсовое платье в пол из плотного натурального денима, какие носили свободолюбивые маггловские девицы на музыкальных фестивалях. После обработки защитными зельями и вышитыми по подолу и манжетам
рунными цепочками оно превратилось в прекрасную, а главное, удобную замену
бесформенной рабочей мантии. Ни пятен от зелий, ни прожогов, ни въевшегося запаха полыни. Мистер Шайверетч, увидев обновку, только крякнул одобрительно и заметил, что в его молодости ведьмы так не одевались, а зря.

Северус заканчивал пятый курс, последние экзамены были назначены на конец июня. Хогвартс-экспресс прибывал на вокзал Кингс-Кросс двадцать четвёртого числа. Эйлин готовилась к встрече обстоятельно: обустроила для сына комнату в новом доме
на Хетеркрофт-роуд — выкрасила стены в спокойный светло-зелёный, поставила книжный шкаф и письменный стол у окна, выходившего в сад. Купила новую одежду — нормальную, подобранную по размеру, а не обноски с благотворительного развала. Собрала все необходимые сведения о Туринской академии: проспекты, условия приёма, расценки.

Оставалось самое сложное — сам Северус.

За весну Эйлин написала сыну несколько подробных писем, рассказывая об изменениях в своей жизни: переезд, новый дом, возвращение девичьей фамилии. Тот отвечал односложно. «Понял». «Хорошо». «Как скажешь». На вопросы о том, как у него дела в школе, неизменно писал одно и то же: «Всё нормально».

Алёна Сергеевна ничего нового в этом не видела. Подростки вообще редко рассказывают о своих проблемах родителям, особенно мальчики, особенно гордые мальчики с дедовским характером. А то, что у Северуса проблемы были, читалось между строк яснее ясного: по этим самым односложным ответам, по редким письмам, по тщательно отмеренной сухости каждого слова. Так пишут люди, которые привыкли справляться сами. Или давно перестали верить, что кому-то до них есть дело.

Исправлять это по переписке не имело смысла. Алёна Сергеевна и не пыталась: по опыту знала, что бумага терпит, а подросток — нет. Вот приедет — тогда она его усадит, нальёт чаю, посмотрит в глаза и поговорит. По-настоящему. Так, как Эйлин Принц, вечно занятая выживанием, не говорила с ним, пожалуй, никогда.

А пока оставалось только ждать.

Около двух часов дня в окно аптеки требовательно постучалась сова. Не школьная — серая почтовая, со служебной печатью Министерства Магии на лапке. Письмо оказалось от Артура Блишвика, и было оно коротким, как аврорский рапорт: Северус Снейп задержан патрульным нарядом в Хогвартс-экспрессе. Драка в поезде. Содержится в изоляторе аврората до прибытия законного представителя.

Изолятор. В просторечии — обезьянник.

Эйлин медленно сложила письмо, положила на прилавок и несколько секунд молча смотрела в стену. Мистер Шайверетч, почуявший неладное, благоразумно не стал задавать вопросов и тихо отошёл к дальним полкам.

Первым чувством, которое испытала Алёна Сергеевна, было не волнение и не страх за сына. Это было раздражение — острое, едкое, направленное в первую очередь на саму себя. Ну конечно. Подросток, последний день в школе, поезд, набитый такими же подростками. Могла бы и догадаться. Что может быть естественнее мальчишеской драки? В прошлой жизни её собственный младший в девятом классе точно так же приехал из летнего лагеря с фингалом и порванной курткой. И ничего — вырос в приличного человека. Но тогда хотя бы обошлось без полиции и обезьянника.

Алёна Сергеевна тяжело вздохнула, стянула джинсовый фартук — купленный комплектом к рабочему платью и уже успевший стать привычным, как вторая кожа, — и повесила его на крючок у двери.

— Мистер Шайверетч, — обратилась она к хозяину, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — У меня, кажется, непредвиденные обстоятельства.

Она молча протянула ему письмо. Старик взял пергамент, поднёс к глазам, прочёл — и на морщинистом лице медленно проступила улыбка. Абрахам Шайверетч прожил на свете очень долго. Он пережил нацистские лагеря — номер на левом предплечье он не прятал и не стыдился. Пережил послевоенную разруху, вороватых чиновников, три поколения учеников и четыре смены министров магии. Подростковая драка в поезде у человека с такой биографией ничего, кроме мягкой усмешки, вызвать не могла.

— Иди, Эйлин, — он вернул письмо и легонько махнул рукой в сторону камина. — Ты сейчас там нужнее, чем здесь. Дежурную партию я доварю сам.

— Спасибо вам, — Эйлин улыбнулась ему с искренней теплотой. К этому сухонькому старику с цепкими глазами и неизменной лупой на шнурке она давно относилась как к отцу, которого почти не помнила. И знала, что он платит ей тем же, хоть никогда не сказал бы об этом вслух.

Голоса она услышала ещё до того, как свернула за угол. Молодые, звонкие, возмущённые — характерный шум, который издаёт группа подростков, лишённых свободы и считающих это вопиющей несправедливостью.

Дежурное отделение аврората оказалось просторной комнатой, залитой резким светом магических светильников. В глубине — тяжёлая дверь, ведущая к камерам предварительного заключения для настоящих преступников: туда охрана никого не пускала, кроме следователей и адвокатов. Это Алёна Сергеевна знала из памяти Эйлин.

Но обезьянник — совсем другое дело. Несколько клеток за простой железной решёткой прямо в дежурной части, на виду у всех. Обычно здесь коротали время мелкие воришки с Лютного, карманники и жрицы любви после очередного рейда. А сегодня за решёткой сидели студенты двух самых буйных факультетов школы чародейства и волшебства Хогвартс.

Зрелище было, прямо скажем, колоритное.

В одной клетке — группа слизеринцев. Мрачные, взъерошенные, кто с разбитой губой, кто с наливающимся синяком под глазом, но держащиеся с угрюмым достоинством: сидели на лавке вдоль стены, скрестив руки на груди, и молчали. В другой — гриффиндорцы, куда более шумные и, судя по всему, ничуть не раскаивающиеся.

А перед решёткой слизеринской клетки кривлялись двое подростков.

Один — долговязый, лохматый, в круглых очках, сползающих на нос. Форменная мантия порвана на плече, галстук с красными полосками съехал набок, но на лице — широченная самодовольная ухмылка. Второй — чуть ниже, с копной чёрных кудрявых волос и аристократически красивым лицом, которое сейчас было искажено гримасой, старательно имитирующей обезьяну. Оба корчили рожи, стучали по прутьям и хохотали.

Алёна Сергеевна остановилась на пороге и прищурилась. Описания из книг Роулинг совпали с реальностью почти буквально. Лохматый в очках — Джеймс Поттер. Кудрявый красавчик — Сириус Блэк. Ну разумеется. Кто же ещё.

Она медленно обвела взглядом всё помещение. Народу в дежурной части было предостаточно: авроры за столами заполняли протоколы, нарочито не обращая внимания на подростковый бедлам. У стены, рядом с кофейным столиком, стояли несколько волшебников и ведьм в дорогих мантиях — родители, прибывшие забирать чад. Лица у них были соответствующие: у кого — холодная ярость, у кого — усталое «опять».

И тут она заметила Блишвика. Артур стоял чуть в стороне от общей толпы, привалившись к стене со скрещёнными на груди руками, и наблюдал за происходящим с выражением человека, которому за подобный цирк точно недоплачивают. Увидев Эйлин, он приветственно поднял руку и двинулся навстречу. Эйлин ответила ему вежливой улыбкой и пошла к нему, стараясь не смотреть на кривляющуюся парочку у решётки. Не сейчас. Сначала — дело.

— Привет, Артур, — вежливо поздоровалась мисс Принц, протянув ему руку. — Что натворил мой оболтус?

— Эйлин! — Блишвик пожал её ладонь с такой искренней радостью, словно она была спасательным кругом посреди бушующего моря. — Да ничего особенного, честное слово. Обычная подростковая драка в поезде. Бывает.

Но глаза у аврора при этом были усталые, и Алёна Сергеевна отметила, что мантия на нём слегка помята, а на скуле наливается едва заметная ссадина. Видимо, разнимать студентов Хогвартса оказалось занятием не из лёгких, даже для начальника оперативной группы.

Эйлин краем глаза заметила, что родители у кофейного столика навострили уши. Две ведьмы в дорогих мантиях — одна статная, с высокой причёской и жемчугами, другая худощавая, нервно теребящая перчатки, — откровенно разглядывали её. Мужчины были осторожнее, но тоже косились. Новое лицо в тесном мирке чистокровных семей всегда привлекает внимание.

Алёна Сергеевна мысленно провела ревизию собственного облика и осталась удовлетворена. Для чистокровной работающей ведьмы она выглядела более чем достойно. Тёмно-синий деним рабочего платья подчёркивал точёную фигуру, рунная вышивка по манжетам и подолу говорила знающему глазу о профессии, а медные пуговицы придавали наряду тот оттенок респектабельности, который не купишь за галлеоны — только заработаешь. Чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, открывавшую стройную шею и красивый овал лица. Не светская дама, нет. Но профессионал, с которым привыкли считаться.

— Правда, есть один нюанс, — Артур понизил голос и чуть наклонился к ней. — Кое-кто... настоятельно просил, чтобы определённым студентам преподали урок. Дескать, хулиганы распоясались, дисциплина страдает, нужны меры.

Он не назвал имени, но и не требовалось. Алёна Сергеевна прекрасно поняла, о ком речь. «Ради общего блага» — знаменитый девиз, за которым, как она помнила из канона, оправдывали всю ту дичь, что творилась в школе. Значит, старик Дамблдор уже сейчас вовсю дрессирует будущих пешек для своей шахматной доски. Что же, ничего нового. Политики тоже одинаковы во всех мирах.

— Условия освобождения? — деловито спросила Эйлин.

— О-о, — Артур протянул это «о» со вкусом человека, наблюдающего за чужим спектаклем из партера. — Тут сейчас такая торговля идёт — базар в Марракеше отдыхает. Сначала начальство объявило штраф: двести галлеонов с участника. Серьёзная сумма. Так, первыми заплатили Поттеры и Блэки. Мигом. Даже торговаться не стали. Невместно, понимаете ли, наследникам древних родов сидеть в обезьяннике.

При этих словах Артур красноречиво посмотрел в сторону решётки, где два «наследника древних родов» продолжали кривляться, корча обезьяньи рожи.

Эйлин проследила за его взглядом — и рассмеялась. Звонко от души, так что на неё обернулись все: и родители у столика, и авроры за столами, и даже слизеринцы за решёткой подняли головы.

— Ну что тут скажешь, Артур, — произнесла она достаточно громко, чтобы слышали все, и кивнула на кривляющуюся парочку. — Можно вытащить наследников из обезьянника, но обезьянник из наследников — увы никак. Сам посмотри: не успели откинуться — и уже рожи корчат.

Секунду стояла тишина — а потом дежурную часть накрыло хохотом. Заржали авроры за столами — откровенно не стесняясь. Прыснула в ладонь ведьма с жемчугами. Даже её нервная соседка криво улыбнулась, пряча лицо за перчатками. Кто-то из дежурных хлопнул ладонью по столу и выдохнул: «Ну, мэм, вы даёте!»

Джеймс Поттер перестал кривляться и обиженно уставился на незнакомую ведьму. Сириус Блэк, надо отдать ему должное, хмыкнул и отвесил ей шутовской поклон — оценил.

Дождавшись, пока смех утихнет, Эйлин снова повернулась к Блишвику. Лицо её стало серьёзным — ровно настолько, чтобы окружающие поняли: шутки кончились, началось дело.

— Знаешь, Артур, — она бросила оценивающий взгляд в сторону слизеринской клетки и задумчиво качнула головой, — компания в камере, как я посмотрю, вполне подходящая. Приличные мальчики из приличных семей. Ничего с ними за пару часов не случится.

Она помолчала, давая осознать сказанное. Родители у столика притихли, прислушиваясь. Авроры за столами тоже навострили уши — чутьё на хороший спектакль у них было профессиональным.

— А в политическом заключении, — Эйлин чуть приподняла подбородок и произнесла это с таким холодным достоинством, словно цитировала фамильный девиз, — нет ничего зазорного. За свободу можно немного и пострадать.

Она обвела взглядом дежурную часть — неторопливо, спокойно, как хозяйка, оглядывающая накрытый стол, — и закончила:

— Поэтому платить штраф я не буду. Наследник рода Принц должен вырасти достойным магом. А достойные маги не бегут от последствий своих поступков.

В обезьяннике кто-то из слизеринцев тихо присвистнул. Ведьма с жемчугами у кофейного столика посмотрела на Эйлин с нескрываемым уважением — и, кажется, с лёгкой завистью. Её собственный отпрыск, судя по выражению лица, был уже выкуплен и стоял рядом, красный и злой.

Блишвик на это только понимающе усмехнулся. Он и не ждал другого. Наклонился к Эйлин и сказал негромко, чтобы слышала только она:

— Не волнуйся. Через пару часов всех отпустят — начальство уже устало от этого цирка. А ты пока можешь пройти в министерский кафетерий. Сегодня там, между прочим, просто превосходный кофе. Новый поставщик из Колумбии — контрабанда, конечно, но кофе отменный.

— Здравствуйте, — раздался рядом негромкий голос. — Простите, что беспокою... Корнелия Вейнрайт, к вашим услугам.

Эйлин открыла глаза. Перед ней стояла та самая ведьма, что теребила перчатки — худощавая женщина лет сорока с мягким, чуть округлым лицом, аккуратно уложенными каштановыми волосами и тем особым выражением хорошо воспитанной неуверенности, которое бывает у людей, не привыкших заговаривать с незнакомцами первыми. Дорогая мантия палевого цвета, золотой кулон на шее, тонкие пальцы, теребящие перчатки. Чистокровная леди из хорошей, но не самой известной семьи — это Алёна Сергеевна определила моментально. Порода читалась в каждом жесте.

Оставалось понять, что этой даме от неё понадобилось.

— Очень приятно. Эйлин Принц, — ответила она наконец, решив, что от неё не убудет. И указала на свободный стул напротив.

Миссис Вейнрайт благодарно села, заказала себе чашку лёгким постукиванием палочки по столику — чайник тут же подлетел и услужливо наполнил фарфор — и пояснила:

— Мой сын сидит сейчас в одной камере с вашим.

Алёна Сергеевна чуть не расхохоталась. Формулировка звучала так, словно речь шла не о школьниках после драки, а о рецидивистах в следственном изоляторе. «Познакомилась с матерью сокамерника сына за кофе в министерстве» — это определённо следовало записать в мемуары, если она когда-нибудь решит их написать.

Но смеяться она не стала. Вместо этого улыбнулась и завела непринуждённую светскую беседу — ни о чём и обо всём сразу. Погода, цены на ингредиенты, новая коллекция мантий у мадам Малкин. Миссис Вейнрайт поддерживала разговор охотно, хотя было заметно, что главного она пока не сказала. Алёна Сергеевна не торопила. Опыт подсказывал: такие люди сами дозревают, нужно просто дать им время.

И верно — через несколько минут Корнелия наконец решилась. Поставила чашку, выпрямила спину и произнесла, чуть понизив голос:

— Простите, мисс Принц, я хотела вам сказать... Наши мальчики не виноваты. Их целенаправленно спровоцировали на этот инцидент.

Эйлин поставила чашку на блюдце — резко, так что звякнул фарфор. Лицо её стало жёстким.

— Миссис Вейнрайт, — начала она холодно, — наши сыновья учатся вместе на Слизерине. Не так ли?

Собеседница нерешительно кивнула, явно не ожидая такого тона.

— Им по шестнадцать лет. Пятый курс. Пять лет в школе, где межфакультетские стычки — такая же часть расписания, как трансфигурация. — Эйлин чуть подалась вперёд и посмотрела Корнелии прямо в глаза. — К этому возрасту они были обязаны научиться распознавать провокацию. Не кидаться в драку с радостью и энтузиазмом, а просчитывать последствия хотя бы на один ход вперёд. Это, простите, базовое умение для слизеринца и просто думающего мага. Какие же они змеи, если купились на нехитрую провокацию гриффиндорцев как первокурсники?

Миссис Вейнрайт моргнула. Потом ещё раз. На лице её отразилась растерянность человека, впервые столкнувшегося с тем, что сочувствие — не единственная возможная реакция матери. Она явно пришла за солидарностью, за общим возмущением, за привычным «бедные наши дети, во всём виноваты эти ужасные гриффиндорцы». А получила холодный отлуп.

Алёна Сергеевна отпила кофе и мысленно покачала головой. Если обывательницы в магическом мире настолько привыкли искать виноватых на стороне, вместо того чтобы воспитывать в детях самостоятельность и критическое мышление, то становилась понятна та удивительная лёгкость, с которой Дамблдор манипулировал целым обществом. Послушное стадо, готовое идти за любым, кто укажет врага и пообещает всё что угодно. Гражданская война, как и разруха, начинается в головах. В который раз она утвердилась в мысли: делать им с Северусом в этой стране было решительно нечего.

В этот момент к столику подлетел бумажный журавлик — маленький, аккуратно сложенный из пергамента — и опустился прямо перед Эйлин, деловито расправив крылья. Женщина развернула записку. Почерком Блишвика, крупным и размашистым, было написано: «Северуса выпустили. Можешь забирать».

У стены, рядом со стойкой дежурного, топтались трое оставшихся слизеринцев.

Алёна Сергеевна увидела сына сразу.

Северус Снейп — нет, Северус Принц, поправила она себя — стоял чуть в стороне от двоих однокурсников, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Высокий для своих шестнадцати, худой, нескладный, с тем угловатым телосложением, которое бывает у мальчишек, вытянувшихся за лето быстрее, чем успели набрать ширину в плечах. Чёрные волосы — слишком длинные, падающие на лицо неопрятными прядями — отчаянно нуждались в стрижке. Школьная мантия была порвана на рукаве, галстук в слизеринских цветах съехал набок. Под левым глазом наливался фиолетовым роскошный синяк, нижняя губа была разбита и припухла. Но из-под чёрной чёлки, из-под сведённых к переносице тёмных бровей сверкали непокорные и злые глаза — с тем вызывающим огнём, который бывает у людей, решивших, что весь мир против них.

«Дедушкины глаза», — подумала Алёна Сергеевна. Дедушкин нос, дедушкин подбородок. И дедушкин характер — упрямый, гордый, не знающий компромиссов.

Ей очень захотелось подойти и взять этого красавца за ухо. Оттаскать как следует, по старинке, за проявленную дурь — так, чтобы запомнил. Но не на людях. На людях мисс Принц была безупречна.

Поэтому она лишь тяжело вздохнула — один-единственный вздох, негромкий, но такой выразительный, что его услышали все трое подростков, — и с вежливой, ничего не обещающей улыбкой повернулась к дежурному аврору, оформлявшему документы на выдачу малолетних арестантов.

Как ни странно, именно этот вздох подействовал на Северуса сильнее, чем любые крики или упрёки. Мальчик заметно вздрогнул, весь как-то сжался, втянул голову в плечи и молча попятился к стене, стараясь занять как можно меньше места в пространстве. Алёна Сергеевна отметила это периферийным зрением и мысленно кивнула. Значит, не безнадёжен. Мальчик, который боится материнского молчания больше, чем крика, — это ребёнок, с которым ещё можно работать.

Пока Эйлин расписывалась в протоколах и актах, Северус тихо ждал в стороне, уставившись в пол. Аврор выдал ей имущество сына: палочку — тёмную, тонкую, в потёртом кожаном чехле, — уменьшенный школьный сундук и дорожную сумку. Женщина бегло проверила целостность вещей, решив, что содержимым они займутся дома. Из памяти Эйлин она знала, что и сундук, и сумка надёжно зачарованы от чужих рук, так что за сохранность можно было не волноваться.

Эйлин кивнула ему и повернулась к сыну.

— Северус. Пойдём.

Два слова. Без «пожалуйста», без объяснений, без выяснения обстоятельств — пока. Всё это будет потом, дома, за закрытой дверью. А сейчас — только спокойный, не допускающий возражений голос матери и направление к лифтам.

Она зашагала по коридору не оглядываясь. За спиной послышались шаги — торопливые, чуть шаркающие, как у человека, который хочет и отстать, и не отстать одновременно. Северус шёл следом, засунув руки в карманы порванной мантии и глядя себе под ноги.

Мать и сын молча вошли в лифт. Двери закрылись. Бумажные записки закружились над их головами, как бестолковые белые бабочки.

Всю дорогу до атриума ни один из них не произнёс ни слова.