Frau Selig

Лето тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выдалось на редкость погожим. В высоком итальянском небе, выгоревшем до бледной лазури, не было ни единого облачка, и солнце щедро золотило старинные улочки Генуи.

В одном из её католических приходов — небольшой, но изящной церкви с прохладным сумраком под сводами и витражами, рассыпавшими по каменному полу цветные блики, — шёл торжественный обряд венчания. Глава рода Северус Тиберий Принц, сочетался браком со своей избранницей — Николь Элоизой Тардье, тоненькой сероглазой француженкой с копной тёмно-русых кудрей и улыбкой, от которой жених, обыкновенно сдержанный, начинал предательски краснеть.

Эйлин стояла подле родителей невесты, одетая под стать торжеству — в строгом, но элегантном платье глубокого винного цвета, — и то и дело промокала уголки глаз тонким кружевным платочком. Слёзы были непрошеными, но счастливыми. За девять лет, минувших с того дня, когда сознание Алёны Сергеевны очнулось в истерзанном теле молодой ведьмы, она прошла поистине долгий путь — и в корне переменила судьбу всей своей семьи.

Сын с блеском окончил полный курс Академии алхимии и зельеварения и стал самым молодым мастером зелий за последние сто лет — событие, о котором с уважением писали профильные журналы по обе стороны Альпийского хребта. Но именно на этом, к радости Алёны Сергеевны, и заканчивались всякие совпадения с канонической судьбой Северуса Снейпа. В Англию Принцы так и не вернулись. Здесь, под щедрым итальянским солнцем, Эйлин развернула дело, о котором в прежней, чиновничьей жизни, не смела и мечтать.

Начала она с малого — запустила в продажу патентованную линейку косметических зелий для женщин. Затея имела оглушительный успех: дамы Генуи, а вскоре и всей Лигурии, охотно раскупали баночки и флаконы с притираниями, что разглаживали морщины и возвращали коже сияние молодости. А каждые выходные мать и сын, склонившись над котлами, трудились над тем, чтобы расширить и дополнить ассортимент новыми составами.

Жизнь их текла размеренно и осмысленно. Всю неделю Северус учился и жил в кампусе академии, домой наведываясь лишь по выходным, и эти дни были до краёв наполнены делом: он вёл собственные исследования, разбирал домашние задания и охотно помогал матери с её разрастающимся предприятием. Аптека Принцев между тем быстро завоевала добрую славу по всей Генуе, и популярность эта открыла новое, ещё более прибыльное направление — оптовую торговлю ингредиентами.

И место для такого дела было выбрано как нельзя удачное. Генуя, один из крупнейших портов Италии, испокон веков служила воротами, через которые в Европу стекались товары со всех концов света. Здесь, на шумных пристанях и в укрытых от посторонних глаз магических складах, можно было купить по оптовой цене редчайшие образцы волшебной флоры и фауны — то, за чем зельевары Британии охотились годами. Быстро смекнув, какие открываются перспективы, Эйлин списалась со своим прежним работодателем, мистером Шайверетчем. Старый аптекарь, человек прозорливый и хваткий, мгновенно оценил выгоду, и вскоре меж ними было заключено выгодное торговое соглашение. Теперь аптека под звучной вывеской «La Casa dei Principi» исправно снабжала магическую Британию широчайшим выбором ингредиентов.

Это был настоящий, безоговорочный успех — тот самый, что позволил Эйлин замахнуться на нечто куда большее. Вскоре под её началом открылась целая сеть магических спа-салонов, протянувшаяся жемчужным ожерельем по французской и итальянской Ривьере, от Ниццы до Сан-Ремо. И лишь после этого Алёна Сергеевна наконец позволила себе перевести дух, оглядеться по сторонам и впервые за долгие годы не погружаться в дела с головой, а просто жить.

А оглянуться и впрямь было на что — за минувшие годы случилось немало такого, что теперь, в счастливой суете сыновней свадьбы, вспоминалось Эйлин с тёплой улыбкой.

К примеру, она уже и подзабыла, как когда-то, ещё перед первым курсом академии, провела с Северусом обстоятельный разговор о делах сердечных. Тогда Алёна Сергеевна, призвав на помощь весь свой материнский и жизненный опыт, спокойно и без ложного стеснения растолковала подростку, чем мальчики отличаются от девочек и как из этих различий вытекают столь несхожие порой образы их поведения. Разобрали они тогда и некоторых хогвартских барышень, и сын, тяжело вздохнув, со всей подростковой серьёзностью признался в давней влюблённости в Лили Эванс. Правда, в ту пору к рыжеволосой подруге он испытывал уже не нежность, а одну только чистую, незамутнённую злость и обиду, что, впрочем, Алёну Сергеевну ничуть не удивило. Дело житейское, ничего нового. Вдвоём они тогда не спеша разобрали путаницу юношеских чувств и предпочтений, и плодами той беседы стали отменная успеваемость мальчика да здоровое, в меру осторожное отношение к женскому полу.

Но на этом история, разумеется, не закончилась.

Всё вышло именно так, как Алёна Сергеевна и предвидела. Не обнаружив первого сентября ни в поезде, ни в стенах Хогвартса своего записного поклонника Джеймса Поттера, мисс Эванс не растерялась и весьма благоразумно вспомнила о запасном варианте. К Рождеству Северусу пришло первое её письмо. Сын письмо демонстративно проигнорировал, однако настойчивая мисс Эванс сдаваться не собиралась и принялась писать с завидным постоянством — примерно раз в месяц. Послания эти Северус, как он сам впоследствии признался матери, читал не без интереса, а на некоторые даже снисходил до ответа.

Эйлин на сына не давила, мудро рассудив, что если уж он остановит на ком-то свой выбор, то пусть сделает это сам, по доброй воле, а не из материнского принуждения. Однако небольшую, но весьма доходчивую разъяснительную работу на деликатную тему о том, сколь велика разница между мимолётным увлечением и крепким семейным союзом, она всё же провела. Подобные мудрости юноше, конечно, полагалось бы перенимать от отца, но за неимением рядом достойного мужского образца сгодилась и мать.

Развязка наступила, когда мисс Эванс, окончив седьмой курс Хогвартса, заявилась в Турин собственной персоной. Вот тут-то и началась настоящая свистопляска: сын, не выдержав решительного натиска бывшей подруги, отправил матери письмо с мольбой о помощи. И Эйлин, ни секунды не колеблясь, бросила все дела и первым же удобным способом примчалась в Турин.

В Италию родители отпустили Лили лишь под надёжным присмотром старшей сестры — предосторожность, которую Эйлин про себя одобрила как весьма разумную. Старшая мисс Эванс, Петунья, произвела на неё впечатление девушки серьёзной и рассудительной, пусть и несколько чопорной: держалась она прямо, говорила сдержанно и поглядывала на окружающую магическую роскошь с плохо скрываемой смесью неодобрения и любопытства.

Встречу Алёна Сергеевна назначила в одном из самых респектабельных ресторанов Турина — просторном зале с белоснежными скатертями, хрустальными люстрами и видом на залитую солнцем площадь. И вот, сидя за изящно сервированным столом, она с поистине ангельским терпением выслушивала нескончаемый щебет младшей мисс Эванс. Северус мрачнел с каждой минутой, и Эйлин прекрасно его понимала: вместо того чтобы провести законный выходной за любимой работой в лаборатории, они теряли драгоценное время на пустую светскую болтовню.

А потом её осенило.

Идея была так хороша и так изящна, что Алёна Сергеевна едва не улыбнулась прямо за столом. За годы переговоров и работы с людьми она научилась читать собеседника как открытую книгу и сейчас видела Лили насквозь. Никаких нежных чувств к Северусу девушка не питала, это было ясно как день. Просто юной мисс Эванс отчаянно хотелось закрепиться в волшебном мире, а в чопорной Британии магглорождённой ведьме сделать это можно было, по сути, лишь одним способом — через удачное замужество. Но Британия — всего лишь небольшой остров со своими жёсткими правилами. На континенте же открывались совсем иные возможности.

«А что, если, — размышляла Эйлин, неторопливо пригубив вино, — направить кипучую энергию этой, прости господи, барышни в более конструктивное русло? Глядишь, и выйдет из неё толк». Ибо, что бы там ни писали в каноне о всесильной Лили Эванс, на деле волшебницей она была отнюдь не выдающейся — крепкий середнячок, не более. Зато бойкости, обаяния и житейской хватки ей было не занимать, а эти качества на верно выбранном поприще порой стоят дороже голой магической мощи.

И женщина с присущим ей энтузиазмом тут же взялась воплощать замысел в жизнь.

Результат превзошёл все ожидания. Спустя всего два дня обе сестры Эванс покидали Турин чрезвычайно довольными, увозя с собой в Париж по рекомендательному письму. Старшая, Петунья, направлялась к модному столичному модельеру, в мир высокой моды, о котором, как оказалось, втайне грезила. Младшая же, Лили, — к мадам Инес Дюпон, известному магу-косметологу и давней деловой партнёрше Эйлин. Как Алёна Сергеевна узнала впоследствии, мадам Инес не могла нарадоваться на смышлёную и хваткую ученицу, а сама Лили, найдя, наконец, своё призвание, и думать забыла о матримониальных планах на угрюмого молодого мастера зелий.

Вообще, канон свернул на какой-то совсем иной путь, и Алёне Сергеевне это решительно нравилось. По её скромному разумению, в первоначальной версии событий было как-то уж слишком много бессмысленного, ничем не оправданного насилия — крови ради крови, без всякой видимой выгоды. А вот то, как разворачивались дела в нынешней Англии, грело ей душу: всё шло логично, разумно и по-человечески объяснимо.

Правда, у её маленькой и изящной мести обнаружились большие и серьёзные последствия.

Взять хотя бы Минерву МакГонагалл, которая так и не вернулась в Хогвартс. Со временем бывшая заместительница директора осела во Франции и принялась вести курс трансфигурации в Магической Сорбонне. Это Алёна Сергеевна без ложной скромности записывала в собственный актив: тут тебе и достойное продвижение в профессии, и долгожданное избавление от одиночества — рядом дочь, зять да внуки. Не жизнь, а загляденье.

А вот Альбусу Дамблдору повезло куда меньше. Его давние недоброжелатели в Международной конфедерации магов цепко ухватились за историю с оборотнем в школе и под благовидным предлогом — дескать, директору надлежит сосредоточиться на прямых своих обязанностях — отстранили его от кресла председателя. Вслед за этим вожделенное кресло Верховного Чародея Визенгамота в итоге осталось недоступным.

Здесь, чего греха таить, не обошлось без Эйлин. Виной всему была её случайная встреча с миссис Крауч на набережной Ниццы. Дамы, прогуливаясь, разговорились, помянули недобрым словом тот самый школьный скандал с оборотнем, и мисс Принц будто бы невзначай обронила пару слов о том, что в стенах учебного заведения, бывает, вербуют учеников в сомнительные, а то и вовсе бандитские формирования. Миссис Крауч, мать единственного сына, мгновенно встревожилась не на шутку. А спустя месяц Эйлин получила от неё благодарственное письмо с известием, что юный Бартемиус благополучно переведён в американский Ильверморни — подальше от британских соблазнов.

Прелюбопытно сложились и выборы министра магии Британии в тысяча девятьсот восьмидесятом году. На них совершенно законным путём, без единого выстрела и без капли пролитой крови, победил кандидат от консерваторов — Томас Марволо Риддл. В каноне, помнится, его обошла некая Миллисента Багнолд, что и спровоцировало те самые кровавые столкновения, вошедшие в канон под названием «магической войны». В этой же реальности ничего подобного не случилось, и, как подозревала Алёна Сергеевна, не в последнюю очередь потому, что история тысяча девятьсот семьдесят шестого года с оборотнем в Хогвартсе так и не изгладилась из памяти волшебного сообщества.

Тут она, признаться, и сама дала маху со своим расчётом. В её родном мире подобный скандал пошумел бы недельку-другую да и затих, уступив место новым сенсациям. А здесь, в неторопливой магической Британии, его поминали до сих пор, спустя годы. Но, как ни странно для простых граждан магической Британии, от этой дотошной злопамятности получалась исключительно польза.

Лишённый канонного всевластия, Дамблдор с головой ушёл в политическую борьбу: готовил дебаты, писал речи, деятельно участвовал в образовательной реформе — словом, занимался ровно тем, чем и положено заниматься уважаемому общественному деятелю. И это Алёна Сергеевна тоже, не без удовольствия, ставила себе в заслугу. Ни тебе убийств, ни тёмных ритуалов, ни уголовщины — обычная цивилизованная борьба идей и партий. И, что особенно радовало её чиновничью душу, никакого гротескного совмещения трёх высоких должностей в одних руках. Каждому — своё кресло, и ни больше, ни меньше.

Любопытно, что за всеми этими хлопотами, делами и треволнениями Эйлин начисто позабыла о собственной личной жизни. Спохватилась она лишь тогда, когда внезапно, в одночасье, встретила мужчину своей мечты.

Профессор Родриго де Сильва преподавал в Академии алхимии и зельеварения основы аналитической алхимии — предмет сложный, тонкий и оттого особенно ответственный, к которому Северус относился с неподдельным, почти благоговейным уважением.

Их роман разгорался неспешно, как тлеющие угли, с той обстоятельной, неторопливой основательностью, что свойственна людям зрелым, не склонным к поспешным увлечениям. Сперва Родриго прислал письмо с приглашением в оперу — теперь уже в Турине. Затем Эйлин случайно наткнулась на его статью в «Вестнике зельевара» и не без удовольствия её прочла. В ответ синьор де Сильва показал ей другую свою работу, опубликованную в солидном журнале «Алхимия сегодня». Так, обмениваясь то билетами, то учёными статьями, то неспешными прогулками, они встречались добрый год. За это время он сделался для неё просто Родриго, а она для него — просто Эйлин.

Понемногу мисс Принц узнавала всё новые подробности из жизни своего избранника и в какой-то момент твёрдо решила, что и сама не станет ничего от него таить. Ничего, кроме, разумеется, главной своей тайны — попаданства, в которое всё равно не поверил бы ни один здравомыслящий человек.

Решение это далось ей легко, ибо подсказано было горьким житейским опытом. Алёна Сергеевна слишком хорошо знала: по извечному закону подлости стоит лишь начать строить отношения на умолчаниях, как откуда ни возьмись, словно чёртик из табакерки, объявится биологический отец Северуса, Антонио Винченти, и тогда отношениям с любимым мужчиной можно смело сказать «прощай». Потому что больше всего на свете мужчины не выносят, когда их обманывают. Эту нехитрую, но непреложную истину Алёна Сергеевна крепко усвоила ещё в прошлой своей жизни.

Синьор де Сильва отнёсся с пониманием и спокойным одобрением ко всему, что составляло жизнь его избранницы, — и к процветающему делу, и к косметическим зельям, и к её давнему увлечению ментальными науками. А Эйлин, в свою очередь, с немалым удивлением открыла, что её Родриго — из обедневших арагонских дворян и носит, ни много ни мало, графский титул. Что, впрочем, ничуть не мешало ему ютиться в крохотной квартирке на окраине Турина: фамильный замок в горах давно стоял заброшенным из-за дороговизны содержания и для жилья совершенно непригодным.

Открытие это лишь сблизило их. Ведь и предки самой Эйлин, до того как судьба забросила их в Англию, были родом из тех же обедневших арагонских дворян. Недаром далёкий пращур Принцев некогда прибыл в Британию в свите Екатерины Арагонской. А потому стеснённые обстоятельства возлюбленного она понимала как никто другой, в жизни бывают разные обстоятельства. Больше того — Алёна Сергеевна с тихой радостью отмечала, до чего удивительно похожи их с Родриго характеры, до чего ладно пришлись они друг к другу в совместной жизни.

Но спешить они не стали: слишком о многом нужно было подумать, и прежде всего о Северусе.

Когда Эйлин наконец пригласила сына поужинать в ресторане вместе с Родриго, юноша поначалу опешил. Однако, к приятному её изумлению, ничего не имел против того, чтобы мать с профессором продолжали встречаться. «Мама, ты заслужила своё счастье», — сказал тогда её мальчик так серьёзно и по-взрослому, что у Алёны Сергеевны защипало в глазах. И вот, год и два месяца спустя после первой встречи в миланском фойе, они решились наконец съехаться и зажить вместе. А в прошлом году — обвенчаться, что в магическом мире было равнозначно полному, нерушимому браку.

Теперь же они с Родриго стояли рука об руку и без памяти гордились Северусом.

Его избранница, Николь, была двумя годами младше жениха и совсем недавно окончила факультет целительства в той же Туринской академии. Глядя на счастливый союз матери и отчима, Северус и сам понемногу, осторожно, как и подобает наследнику рода Принц, повёл свои ухаживания — издалека, неловко, но с той трогательной искренностью, против которой девушке сложно устоять. А юная мадемуазель ответила молодому мастеру зелий взаимностью — и вот теперь оба они стояли пред алтарём, и торжественный обряд венчания близился к завершению.

Эйлин смотрела на сына, и сердце её переполнялось гордостью. Высокий, статный, с чёрными как смоль волосами и точёным римским профилем — вылитый Принц, истинный наследник древнего рода, не оставивший и следа от того затравленного, угрюмого мальчишки, которого она когда-то забрала из министерского обезьянника. А рядом стоял любимый мужчина и бережно обнимал её за талию.

Жизнь, начавшаяся девять лет назад с боли, ужаса и грязного бандитского притона, завершала свой круг здесь, под сводами залитой солнцем генуэзской церкви, среди света, музыки и счастья.

Остаток лета прошёл просто замечательно — пожалуй, лучшего Алёна Сергеевна не помнила ни в одной из двух своих жизней. Северус блестяще сдал все вступительные испытания и был зачислен на выбранную специальность, чем привёл мать в тихий, но искренний восторг.

А вот что стало для Эйлин настоящим сюрпризом, так это известие, последовавшее почти сразу за зачислением. Как особо одарённый студент, показавший на экзаменах выдающиеся результаты, Северус получал именную стипендию от академии и право учиться совершенно бесплатно. Приятнейший, что ни говори, поворот, тем более что деньги на обучение у Принцев имелись, и немалые, так что освободившиеся средства можно было пустить на иные, давно задуманные цели.

Памятуя, однако, о том, что бесплатный сыр бывает известно где, Алёна Сергеевна с особой, выработанной годами чиновничьей дотошностью изучила предложенный контракт, вчитываясь в каждую строчку, проверяя примечания и сноски, набранные мелким шрифтом. Но опасения, к её удовольствию, оказались напрасными: никакого подвоха в документе не таилось. Условие было всего одно, и притом вполне разумное — отучившись, стипендиат обязывался отработать семь лет в больнице Святого Франциска, что состояла при Академии алхимии и зельеварения.

Место это, как выяснила Эйлин, считалось среди молодых зельеваров весьма престижным: лучшая практика, известные наставники, передовые методы. Попасть туда мечтали многие, а Северусу путь открывался сам собой. Неудивительно, что сын с радостью ухватился за такое предложение.

Гораздо дольше мать и сын совещались о другом — о том, как распорядиться высвободившимися деньгами. И здесь Северус проявил неожиданную для своих шестнадцати лет твёрдость, в которой Алёна Сергеевна вновь узнала фамильную породу Принцев. Парень был непреклонен: роду непременно нужен собственный угол — дом или хотя бы земля. Своё, родовое, то, что нельзя отнять или отписать ушлой родне по контракту. Слишком близко к сердцу он принял историю фамильного дома Принцев, того самого, что когда-то прибрала к рукам троюродная тётка Эйлин.

Прежде всего Алёна Сергеевна основательно, по своей привычке, разузнала всё о магической части Турина — и была, признаться, поражена. Местная волшебная локация оказалась не тесным кварталом наподобие лондонского Косого переулка, а целым необъятным краем, раскинувшимся от заснеженных альпийских вершин до самого побережья тёплого моря. Древнее наследие, доставшееся нынешним магам ещё от чародеев Римской империи, бережно хранимое и приумножаемое две тысячи лет. После чопорной, сжатой, прячущейся по углам магической Британии подобный размах казался Эйлин невероятным. Подивившись вволю этим континентальным особенностям, женщина деловито засучила рукава и принялась подыскивать приличное риелторское агентство.

Уже на следующий день после оставленной заявки Алёна Сергеевна с Северусом осматривали первые предложенные варианты. Скоро, впрочем, стало ясно, что выбор предстоит непростой. Настоящие поместья пока были им решительно не по карману: магическая недвижимость в окрестностях Турина, как и в самом городе, стоила баснословных денег. От крестьянских же домишек, тесных и неустроенных, Эйлин отказалась сама: после всех мытарств ей хотелось не просто крышу над головой, а комфортный дом. Так и тянулись дни в бесконечных просмотрах, ни один из которых пока не приближал их к цели.

Примерно через неделю таких хождений риелтор, высокий, элегантный итальянец средних лет с безупречными манерами и той располагающей обходительностью, что отличает людей, умеющих продавать, вдруг отвлёкся от каталога и спросил:

— Простите за любопытство, синьора, ваш сын ведь студент академии?

— Совершенно верно, — рассеянно отозвалась Эйлин, листавшая в это время альбом с колдографиями объектов недвижимости.

— А какого факультета, если позволите? — продолжал расспросы агент.

— Зельеварения, разумеется, — ответила женщина, уже начиная недоумевать, к чему эти вопросы.

В то утро она зашла в контору одна, оставив Северуса в гостинице, рассчитывала забежать ненадолго, чтобы либо наметить план просмотров на день, либо, если ничего стоящего не подвернётся, выкроить, наконец, часок на давно манивший её музей искусств.

— Знаете, синьора, — лицо риелтора оживилось, — а ведь у меня для вас кое-что есть. И как я не подумал предложить это сразу! Видите ли, у магической недвижимости нередко бывают особые условия продажи. Так вот, один объект может быть продан только зельевару — и никому иному.

С этими словами он извлёк из ящика стола отдельную папку и протянул её клиентке. Эйлин раскрыла её, бросила взгляд на первую же фотографию — и замерла. Сердце её предвкушающе ёкнуло. Это было именно то, что нужно. То самое, о чём она думала и представляла в своём воображении.

Однако виду она, разумеется, не подала. Тридцать лет опыта проведения переговоров приучили её к простой истине: стоит покупателю выказать восторг — и цена тут же поползёт вверх.

— Что ж, — обронила она нарочито небрежным тоном, неторопливо перелистывая снимки, — должна сказать, я ведь и сама подмастерье-зельевар. Более того, у меня есть патенты на собственную линейку косметических зелий. Так что если помещения для работы окажутся подходящими…

Риелтор так и просиял.

— О, заметьте, синьора, это Генуя! — воскликнул он, понизив голос до доверительного. — Вы ведь знаете, что именно там расположен крупнейший на всём побережье рынок ингредиентов? А район — самый респектабельный, уверяю вас, он непременно придётся вам по вкусу!

— Хорошо, синьор Гаэтано, — Эйлин с достоинством закрыла папку, хотя внутри всё пело. — Я схожу за сыном, и мы тотчас отправимся осмотреть этот объект.

Через час мать и сын уже стояли на тихой, по-южному нарядной улице Генуи и разглядывали фасад дома, к которому привёл их синьор Гаэтано. Улица была из тех, что сразу располагают к себе: чистая брусчатка, кадки с олеандрами у дверей, выцветшие на солнце ставни тёплых охристых тонов и где-то совсем близко — солёное дыхание моря, угадывавшееся в воздухе.

Историю дома риелтор поведал по дороге. Здесь жила семья зельеваров — быть может, даже зарождающийся род. Несколько лет назад дела их круто пошли в гору, и хозяева решили перебраться в жилище попросторнее. Куда именно — синьор Гаэтано тактично умолчал. Загвоздка же была в том, что продать этот дом оказалось делом на удивление трудным, ведь это было самое настоящее родовое гнездо, пусть и совсем молодое.

Принадлежи такая недвижимость древней фамилии вроде Принцев, Эйлин и смотреть бы не стала: подобное попросту невозможно сбыть с рук — родовая магия, копившаяся веками, ни за что не впустит чужаков под крышу. Но прежние владельцы были семьёй молодой и многочисленной, насчитывавшей не более трёх поколений магов, а потому корни их в этих стенах ещё не успели прорасти слишком глубоко. Но дом был уже отчётливо «настроен» на зельеваров — целителю, к примеру, пришлось бы приложить немало сил, чтобы прижиться здесь. Оттого и покупатели всё не находились.

А вот Эйлин ещё с порога ощутила нечто совсем иное. Дом тянулся к ней и к Северусу мягко, доверчиво, как тянется к хозяину засидевшаяся в одиночестве собака. Их магия, магия двух зельеваров из старинного рода, приходилась этим стенам в самый раз.

Дом оказался большим, хотя с улицы об этом нельзя было и догадаться: на мостовую выходил лишь торговый зал будущей аптеки — просторное светлое помещение с широкими витринами и добротным деревянным прилавком. Синьор Гаэтано галантно распахнул перед клиентами дверь, пропуская их внутрь.

Поднявшись по лестнице, они оказались в лаборатории, занимавшей весь второй этаж над аптекой. Оборудование прежние хозяева, разумеется, вывезли, но отделка понравилась Эйлин с первого взгляда: устойчивые к кислотам полы, выложенные особым зачарованным камнем стены, продуманная система вытяжек. То, что надо для серьёзной рабочей зоны. Хранилище ингредиентов тоже было устроено по всем правилам — прохладное и сухое, с регулируемой влажностью. Придраться, как ни старалась требовательная Алёна Сергеевна, оказалось решительно не к чему.

Но главный сюрприз ждал их дальше. Сам жилой дом располагался не на виду, а укрытый прямо на участке — в небольшом пространственном кармане, искусно свёрнутом магией, так что снаружи и не заподозришь о его существовании. Шагнув через неприметную арку, Принцы будто перенеслись в иной, отдельный мирок: уютный внутренний двор, аккуратный дом с двумя входами — большое удобство для многочисленной семьи — и красная черепичная крыша, выглядевшая совершенно новой, без единой трещинки, ярко горевшая под итальянским солнцем. Дом, ладный и крепкий, понравился волшебнице сразу и безоговорочно.

— Ну, как тебе? — обернулась она к сыну.

— Очень… — только и выдохнул Северус, подняв на мать сияющие глаза. В них уже долгое время не было ни тени привычной настороженности, только чистый мальчишеский восторг.

— Значит, берём? — улыбнулась Эйлин.

Сын молча, но энергично закивал.

— Синьор Гаэтано, нас всё устраивает, — Алёна Сергеевна повернулась к риелтору и придала лицу деловое выражение. — Скажите, сколько вы готовы уступить за быстрый расчёт?

В конце концов, хоть немного поторговаться сам бог велел — традиция есть традиция, что в прежней её жизни, что в нынешней.

Расчёт в галлеонах более чем устроил прежних владельцев: золото гоблинской чеканки ценилось всюду одинаково, и сделку Принцы оформили на удивление быстро. Документы были подписаны, ключи переданы, и дом в Генуе обрёл новых хозяев.

Вечером того же дня Эйлин уже сидела за уютным столиком в кафе «Белый единорог» и оживлённо болтала с Дорой Блишвик. Подруги, как в старые добрые времена, без зазрения совести перемывали косточки всем общим знакомым и со вкусом сплетничали о бурных событиях минувшего лета. Эйлин показывала Доре колдографии нового дома: на снимках, где красная черепичная крыша горела под итальянским солнцем, а в кадре нет-нет да мелькало синее море, — и та охала, ахала и завистливо вздыхала, разглядывая чужое нежданное счастье.

Они расположились в одной из красивых дальних кабинок, отгороженной от общего зала резными деревянными панелями с искусной резьбой — гарцующими единорогами со склонёнными головами и витыми гривами. Кабинки были словно созданы для доверительных бесед: тут удобно было наложить чары приватности, что подруги первым делом и сделали, прежде чем дать волю языкам.

— Это был феерический скандал! — Дора буквально лучилась восторгом оттого, что наблюдала всё представление, можно сказать, из первого ряда партера. — МакГонагалл уволилась из Хогвартса и уехала к дочери во Францию. Ты ведь знаешь, что дочь Минервы окончила Магическую Сорбонну, факультет трансфигурации?

Эйлин лишь покачала головой — откуда бы ей такое знать?

— Так вот, — упоённо продолжала подруга, понизив голос, — юная мисс Уркхарт, так зовут дочь Минервы, вышла замуж за француза. Официально МакГонагалл, конечно, позволили сохранить лицо: причиной увольнения объявили помощь дочери в связи с рождением ребёнка. Но всем ведь и так всё понятно. Хотя, знаешь, странно — разбирательства и проверки в школе всё ещё продолжаются.

«Вот оно что, — подумала Алёна Сергеевна, неторопливо помешивая ложечкой жасминовый чай. — Альбус всё-таки высоко ценит свою Минерву — гляди, как постарался вывести её из-под удара». И тут же поймала себя на любопытной мысли: а ведь Поттеров в каноне он, напротив, подставил, не моргнув глазом. Что же это — негласная градация последователей по степени их полезности? Любопытно, очень любопытно.

— Но это ещё не всё! — Дора, упиваясь ролью вестницы новостей, едва не захлёбывалась словами. — Блэки расторгли контракт с Хогвартсом и перевели сыновей в Дурмстранг!

— Обоих? — уточнила Эйлин, вспомнив, что у этой семьи был ещё и младший сын, Регулус. Тот самый, что в каноне ценой собственной жизни попытался обезвредить один из крестражей, — крайне спорный, на её взгляд, сюжетный ход, в котором было слишком много притянутого за уши.

— Обоих, представь себе! Да, кстати, — подруга без передышки перескочила на следующую новость, — в роду Поттеров скандал разразился ничуть не меньший! Глава рода, Карлус Поттер, рассвирепел и волей главы осадил родного брата, Флимонта, вместе с его женой Юфимией. Племянника отослал учиться в Прагу на артефактора. Юфимия было попыталась закатить истерику — и вот теперь сидит безвылазно в коттедже в Годриковой Впадине: глава рода запретил ей появляться в свете и затеял полную ревизию дел Флимонта. Ты ведь в курсе, что Флимонт управлял фабрикой по изготовлению волшебного фарфора?

Об этом Эйлин как раз и не догадывалась, но подобные суровые санкции означали по меньшей мере растрату со стороны Флимонта, причём растрату немалую.

— А ходят слухи, — Дора склонилась через столик и понизила голос почти до шёпота, — что младший Поттер тайно финансировал предвыборную кампанию Дамблдора! И всё это, заметь, за спиной у главы рода!

— А куда же выбирался Дамблдор? — простодушно поинтересовалась Алёна Сергеевна.

— Как куда — в Визенгамот, разумеется! — Дора даже растерялась от такого вопроса. — Весь судейский состав, кроме наследственных представителей древнейших родов, выбирается голосованием. Это же всем известно.

Алёна Сергеевна мысленно отметила свой промах. Виновато улыбнувшись, она поспешила усыпить пробудившееся было удивление собеседницы. В конце концов, скромная вдова-зельевар вполне могла не вникать в подобные тонкости, тем более что в доставшихся ей воспоминаниях прежней Эйлин не нашлось ровным счётом ничего о выборах и политических интригах.

— Прости, я никогда не интересовалась политикой, — повинилась она с обезоруживающей искренностью. — Всё работа, работа да сын.

Дора понимающе закивала — этот довод был ей вполне ясен — и продолжила, но уже без прежнего азарта. Лицо её омрачилось.

— Знаешь, а ведь в этом году рекордное число студентов разорвало контракты со школой, — проговорила она печально, отставив чашку. — Мы с Артуром тоже подумываем забрать сына сразу после СОВ. Боюсь, на шестом и седьмом курсах в Хогвартсе останутся одни магглорождённые да полукровки. Школа уже не та, Эйлин. Совсем не та.

Беседа подруг текла долго и обстоятельно, перемежаемая глотками ароматного чая и тихим звоном фарфора. И из неё Эйлин с немалым облегчением узнала главное: личность автора злополучного громовещателя так и осталась нераскрытой.

Более того — круг подозреваемых оказался на диво обширным. Выяснилось, что от соприкосновения с оборотнем пострадал отнюдь не один Северус: жертв набралось несколько, и каждая семья имела веские причины затаить обиду на школу и её директора. Так что искать виновника можно было до скончания века.

Хвала Мерлину, никто из пострадавших не заразился ликантропией — отделались, как и её сын, испугом да отметинами. А сам виновник переполоха, юный Ремус Люпин, к тому времени уже покинул Британию: его отец, мистер Лайелл Люпин, спешно увёз сына за океан, в Штаты, подальше от разгоревшегося скандала и любопытных глаз.

Выходило, что у мистера Дамблдора оставались все шансы удержаться в директорском кресле — выкрутится, как пить дать выкрутится, не впервой. Но вот тонкая комбинация с Поттерами у него явно расстроилась, и это Алёну Сергеевну, чего греха таить, изрядно радовало.

А ещё, слушая Дору вполуха, она сделала себе мысленную зарубку: по возвращении непременно провести с сыном основательную профилактическую беседу. Потому что одна рыжая да ушлая особа, не обнаружив первого сентября потенциального жениха на привычном месте, чего доброго, вспомнит о запасном варианте, а такой невестки Алёне Сергеевне и даром не надо. Это же её сыночка, её кровиночка! И нечего всяким тянуть к нему загребущие лапки да строить меркантильные планы на её мальчика, на родовые деньги и на будущий процветающий бизнес. Вырастет, выучится, встанет на ноги — тогда и выберет себе жену сам, по любви и с холодной головой. Когда уляжется подростковая гормональная буря и рассудок наконец возьмёт верх над юношескими порывами. А до тех пор материнский глаз да будет зорок.

Усмехнувшись собственным воинственным мыслям, Эйлин вернулась к разговору.

За приятной беседой, чаем и пирожными вечер пролетел незаметно. Наконец подруги тепло, по-настоящему сердечно простились — с обещаниями писать, не пропадать и непременно свидеться вновь — и разошлись каждая своей дорогой.

А наутро Эйлин и Северус снова поднялись на борт парома. Вот только на сей раз туманный Альбион отдалялся за кормой уже не для того, чтобы они вернулись. Они уезжали в Италию навсегда — навстречу тёплому морю, новому дому под красной черепичной крышей и той новой жизни, которую Алёна Сергеевна выстроила для них обоих с упорством и расчётливостью, достойными истинной дочери обоих миров.

Жизнь понемногу налаживалась, входя в спокойную, размеренную колею, какой у Эйлин Принц не было, кажется, никогда. Всю следующую неделю женщина занималась бумажными делами, и, надо сказать, бюрократия — что в магическом мире, что в маггловском, в её прежней жизни — оставалась везде одинаково неповоротливой.

Первым делом она забрала из Министерства аттестат сына об окончании пятого курса, а несколькими днями позже совиной почтой пришли и результаты СОВ. Распечатывая официальный конверт с гербовой печатью школы, Алёна Сергеевна волновалась куда сильнее, чем сам Северус, и, как выяснилось, напрасно. Несмотря на весь тот ад, что мальчик пережил за минувший год, оценки оказались блестящими: почти по всем предметам стояло гордое «превосходно». Выбивалась из общей картины одна лишь трансфигурация — балл по ней был заметно ниже того, на что Северус, с его-то способностями, мог рассчитывать. Эйлин задумчиво постучала пальцем по пергаменту и мысленно сделала себе пометку: при случае непременно разобраться, отчего профессор МакГонагалл так невзлюбила её сына. Случай рано или поздно представится.

Куда больше хлопот, чем ожидалось, доставила, как ни странно, простая формальность — смена фамилии. Себе Эйлин вернула девичью фамилию ещё весной, в один день и без малейших проволочек. А вот когда дело дошло до сына, всё застопорилось.

Чиновник в отделе магических актов гражданского состояния — толстенький, лысеющий волшебник с маленькими цепкими глазками и влажными ладонями, какие бывают у людей, упивающихся даже самой ничтожной властью над посетителем, — повёл себя на редкость неприятно. Сложив пухлые пальцы домиком, он с явным удовольствием объявил, что для смены фамилии несовершеннолетнего одного материнского заявления недостаточно. Требуется заключение ритуалиста, подтверждающее кровную принадлежность мальчика к роду Принц. И смотрел при этом на Эйлин с таким мелким злобным торжеством, наслаждаясь её предполагаемым затруднением. Что ведьма, обыкновенно сдержанная, не удержалась и, выходя из кабинета, тихо обронила вслед короткое родовое проклятие из тех, что не оставляют следов, но изрядно портят жизнь.

Заключение ритуалиста она получила в тот же вечер, благо принадлежность Северуса к роду была неоспорима, а нужный специалист нашёлся через рекомендацию мистера Шайверетча. И когда на следующее утро Эйлин вернулась в тот же кабинет и с самым невинным видом положила перед чиновником свиток с гербовой печатью ритуалиста, на её губах играла такая безмятежно-гадкая улыбка, что толстяк заметно побледнел и, судя по торопливости, с какой он зашлёпал печатями по документам, искренне пожалел о вчерашней своей выходке.

Впрочем, всё это были сущие пустяки, мелкая бытовая возня, не стоившая внимания, особенно на фоне главного, того, что согревало Алёне Сергеевне душу день ото дня всё сильнее. Северус оживал.

Это происходило медленно, как оттаивает земля после долгой зимы, но не заметить этого было невозможно. Угрюмый, настороженный, ощетинившийся мальчик, которого она забрала из министерского обезьянника, постепенно уступал место пытливому, увлечённому, по-настоящему талантливому юноше. С неожиданным для матери энтузиазмом он взялся помогать ей с зельями для аптеки. Вставали они теперь рано и сразу после завтрака уходили в дальний конец сада, в импровизированную летнюю лабораторию, укрытую от любопытных глаз высокой живой изгородью, туда, где под навесом разместились переносные котлы, складные столы и полки со склянками. Там, среди жужжания пчёл и запаха нагретых солнцем трав, они вдвоём варили целыми партиями всё, что значилось в очередной заявке мистера Шайверетча.

И за этой совместной работой Алёна Сергеевна с тихой радостью наблюдала, как сын раскрывается. Над котлом Северус совершенно преображался. Исчезала угловатая подростковая зажатость, движения становились точными и уверенными, в чёрных глазах загорался живой огонёк. А сухие, отрывистые ответы сменялись долгими увлечёнными рассуждениями о свойствах ингредиентов и тонкостях температурных режимов. Было ясно как день, что специальность он выбрал не случайно и не наугад: зельеварение было его подлинной страстью, его стихией. Сын и сам вскоре объявил матери, какое направление хотел бы изучать дальше, и Эйлин, выслушав его доводы, согласилась без колебаний.

Как только результаты выпускных экзаменов оказались у них на руках, Принцы, не мешкая, отправили заявку на поступление в Туринскую академию зельеварения. Ответ пришёл на третий день томительного ожидания: секретарь приёмной комиссии сухо, но любезно извещал о дате и времени вступительных испытаний.

С этого дня к ежедневной варке зелий для аптеки прибавилась подготовка к экзаменам, и теперь дни их были расписаны до отказа. Эйлин гоняла сына по теории, разбирала с ним сложные рецептуры, устраивала ему маленькие проверочные испытания и с каждым днём всё больше убеждалась, что всё непременно сложится, что осенью они будут обживаться в тёплом, залитом солнцем Турине, далеко от британской сырости и британских бед.

Дело это было для неё, по сути, привычным и хорошо знакомым — готовить ребёнка к поступлению. В прежней жизни Алёна Сергеевна проделывала это уже дважды, с двумя собственными детьми. И теперь, занимаясь тем же самым в третий раз, ловила себя на странном чувстве ностальгии: будто и не было никаких двух жизней, будто это всё та же бесконечная материнская забота, просто продолжающаяся в новых, диковинных декорациях.

Поразмыслив, женщина выбрала путь старый, неторопливый и куда более приятный — добираться до места обычным, маггловским способом.

Решено было переправиться через Ла-Манш на пароме, а оттуда до Турина идёт удобный комфортабельный поезд. Дорога обещала двойную пользу: и попрактиковаться с сыном во французском, и поглядеть на Францию хотя бы из окна вагона. Была, впрочем, и причина куда более личная, в которой Алёна Сергеевна не сразу призналась даже себе. В прежней своей жизни, за все её шестьдесят с лишним лет, она так и не увидела Эйфелеву башню — всё откладывала, всё было некогда: то работа, то дети, то внуки. А в этой жизни никто не мешал ей задержаться на денёк в Париже и наконец исполнить старую несбывшуюся мечту.

Вот Турин — другое дело.

Город встретил их свежим, прохладным горным воздухом, в котором отчётливо угадывалось дыхание недалёких Альп, и густым, сладким ароматом роз, разлитым по утренним улицам. Сразу за черепичными крышами, подпирая бледно-голубое небо, вставали снежные вершины, а сам город, строгий и изящный, расчерченный прямыми проспектами и украшенный аркадами вдоль тротуаров, дышал спокойным благородством старой европейской столицы. Турин понравился Эйлин неизмеримо больше суетливого Парижа, и не только красотой. Здесь была куда более обширная и живая магическая часть, незаметно вплетённая в обычный город и доступная сразу из нескольких людных точек — стоило знать нужную арку, нужный поворот, нужную неприметную дверь.

Принцы с удовольствием сняли номер в небольшой магической гостинице и, как выяснилось, попали в самую точку. Почти все её постояльцы оказались такими же, как они: будущие абитуриенты Академии алхимии и зельеварения да сопровождавшие их родственники. Так что за завтраком приветливая дама из соседнего номера, мать другого поступающего, охотно подсказала Алёне Сергеевне, куда идти и где подавать документы. Нужное место нашлось без всякого труда, и уже к обеду все бумаги были оформлены.

Северус заметно дрожал перед предстоящими экзаменами — то и дело умолкал на полуслове, теребил рукав, проверял и перепроверял записи. Эйлин же оставалась спокойна, как удав на солнцепёке. Она прекрасно знала истинный уровень подготовки своего мальчика и хорошо помнила требования академии, в которой когда-то училась сама, а потому ни секунды не сомневалась, что Северус справится.

Чтобы отвлечь сына от изматывающего волнения, она, сверяясь с памятью прежней Эйлин, повела его смотреть Турин — и смотреть, надо сказать, было на что. Они бродили по тенистым паркам и просторным площадям, заглядывали в музеи, постояли у здания старинной филармонии и величественной академии художеств. И что особенно поразило Алёну Сергеевну: вся эта красота принадлежала маггловской части города, но магический и обычный Турин здесь были переплетены так тесно и органично, что граница между ними попросту стиралась. Волшебная лавка соседствовала с обычной кофейней, а из дверей старинного палаццо в равной мере могли выйти и профессор-зельевар, и ничего не подозревающий турист с фотоаппаратом. После чопорной, разгороженной надвое Британии это смешение двух миров казалось Эйлин чудом.

Ещё в Англии, незадолго до отъезда, Алёна Сергеевна спланировала одну небольшую, но весьма изящную акцию возмездия. Нет, злопамятной фурией она себя вовсе не считала,

но и спускать безнаказанно издевательства над собственным ребёнком не собиралась ни при каких обстоятельствах. Кое-кто должен был ответить за те годы, что Северус провёл словно в осаде, и Алёна Сергеевна твёрдо вознамерилась этот счёт предъявить.

И вот теперь, посреди неспешной прогулки по Турину, к ней спустился, мягко хлопая крыльями, крупный почтовый ворон с конвертом на лапке, благо случилось это на магической улочке, а не на людной маггловской площади, где подобное зрелище наделало бы переполоху.

— Это что, мама? — удивился Северус, глядя на птицу удивленным взглядом. — Кто может писать тебе здесь?

— Это из Англии, дорогой, — улыбнулась Эйлин, отвязывая конверт от вороньей лапки. — Давай-ка свернём вон в ту очаровательную кофейню и спокойно всё прочитаем за чашкой чего-нибудь холодного.

Кофейня и впрямь оказалась прелестной — маленькая, увитая плющом, с круглыми мраморными столиками и плетёными креслами под полосатым навесом. Едва устроившись за столиком в прохладной тени, женщина развернула свежий номер «Ежедневного пророка». С первой полосы крупными буквами кричал заголовок: «Скандал в Министерстве». Ниже следовал подробный, со вкусом написанный отчёт о том, как рядовой, казалось бы, визит заместителя директора Хогвартса профессора Минервы Макгонагалл в Отдел образования обернулся безобразной публичной сценой, свидетелями которой стали десятки чиновников.

— Мама, — Северус оторвался от газеты и посмотрел на неё с плохо скрываемым восхищением, — это ведь твоих рук дело?

— Да что ты, сынок, — Эйлин изобразила оскорблённую невинность так старательно и так фальшиво, что не поверил бы и младенец. — Помилуй, мы с тобой в это самое время мирно ехали в поезде в Турин. У нас, если что, есть билеты.

Сын уставился на мать долгим взглядом, в котором смешались разом и лёгкий испуг, и зависть, и неприкрытое восхищение. Алёна Сергеевна негромко вздохнула, по-матерински потрепала его по тёмной макушке, как делала, когда он был совсем маленьким, и подозвала официантку, чтобы заказать сыну большую порцию мороженого.

А по правде сказать, скандал и в самом деле был делом её рук — всё от первого до последнего слова в газетной заметке было правдой. Слишком уж сильно Эйлин злилась и на директора Хогвартса, и на декана Гриффиндора, чтобы оставить всё как есть. Но в том-то и заключалась вся соль, что мстить она взялась не по-гриффиндорски — в лоб, размахивая палочкой и выкрикивая обвинения, — а по-слизерински: тонко, чужими руками и так, чтобы комар носа не подточил. Эйлин Принц думала головой, а не теми частями тела, которыми, по её глубокому убеждению, привыкла думать пылкая и прямолинейная львиная молодёжь.

Поэтому ещё в Лондоне она будто бы невзначай несколько раз повидалась со старыми знакомыми из Министерства, в том числе и с той самой курицей Корнелией Вейнрайт, что когда-то искала у неё сочувствия в министерском кафетерии.

Сама по себе Корнелия была почти бесполезна, зато обладала поистине неисчерпаемым запасом сведений обо всём на свете, нужно было лишь уметь слушать и вылавливать в её бесконечном словесном потоке те крупицы, что чего-то стоили. А слушать и применять услышанное Алёна Сергеевна умела: тридцать лет на муниципальной службе научили её извлекать пользу даже из самой пустой болтовни.

Так, за чашкой чая, под нескончаемое щебетание собеседницы, мисс Принц между делом выяснила прелюбопытную вещь: профессор Минерва МакГонагалл, как заместитель директора Хогвартса, обязана ежемесячно являться в Министерство с отчётами. Узнать же, куда именно, как, в котором часу и каким маршрутом, было уже делом техники.

Особенно ценным оказалось одно наблюдение, которое Корнелия обронила вскользь, сетуя на министерскую неустроенность. Дама долго и обстоятельно сокрушалась о том, как каждый новый министр клятвенно обещает подыскать Отделу магического образования помещение поприличнее, а воз и ныне там. Беда же в том, говорила она, что отдел этот расположен прямо на верхней галерее атриума, и стоит лишь приоткрыть его дверь — как всё, что говорится внутри, эхом разносится по всему гулкому залу внизу. А уж оттуда любая сплетня летит по магической Британии со скоростью доброго заклинания. Именно за эту неосторожную обмолвку Алёна Сергеевна и ухватилась.

Дальше последовало очередное чаепитие — на сей раз с Дорой Блишвик — и небольшая просьба, высказанная Эйлин уже совершенно личного характера, в придачу к обещанию презабавнейшего зрелища, какого подруга давно не видывала. Дора, обожавшая всё, что хоть немного скрашивало министерскую скуку, согласилась с восторгом.

Мисс Принц рассчитала всё безупречно, до последней минуты. Заранее был заготовлен самый мощный, самый громкий громовещатель, какой только можно изготовить, — алый, дрожащий от сдерживаемой ярости, готовый разорваться оглушительным криком. И в нужный, тщательно выверенный момент его запустила миссис Блишвик — точно в цель.

Ничего не подозревающая Минерва МакГонагалл как раз выходила из дверей Отдела магического образования на верхнюю галерею, когда багровый конверт настиг её, развернулся в воздухе подобием громадного бумажного рта — и грянул на весь атриум.

Голос Эйлин, усиленный чарами до раскатов грома, обрушился на заместительницу директора с ледяной, отчётливой яростью. Голос этот вопрошал, как смеет почтенная профессор спокойно смотреть в глаза родителям, когда на вверенном школе факультете преспокойно учится оборотень. Как вышло, что нестабильное, опасное существо по имени Ремус Люпин напало на её, Эйлин, единственного сына — и хвала Моргане, лишь оцарапало, а ну как укусило бы? Голос гремел о Джеймсе Поттере и Сириусе Блэке, что разгуливали ночами в обществе тёмной твари, подвергая смертельной опасности всех вокруг, и сыпал такими точными, такими убийственными подробностями, какие Алёна Сергеевна почерпнула из канона и о которых посторонним знать было попросту неоткуда.

Прозвучи всё это в тишине какого-нибудь закрытого кабинета — и не было бы никакого толку: замяли бы, затёрли и спустили на тормозах. Но громовещатель грянул посреди атриума, на глазах и на слуху у доброй сотни чиновников, посетителей и праздных зевак. И не прошло и часа, как сочные подробности скандального послания смаковала, передавая из уст в уста, вся магическая Британия.

Разумеется, Министерство магии не могло не откликнуться на подобный переполох, тем более что история, передаваясь из уст в уста, на каждом новом пересказе обрастала всё более красочными и устрашающими подробностями. Оборотень в стенах школы превращался в молве то в стаю чудовищ, то в кровожадного убийцу, едва не растерзавшего полкласса, и остановить этот снежный ком было уже невозможно.

Итогом стал свежий, нарасхват раскупаемый тираж «Ежедневного пророка», и куда менее приятная для одного почтенного волшебника новость: Альбусу Дамблдору теперь предстояло объясняться перед Визенгамотом по поводу превышения полномочий и сокрытия опасности, грозившей ученикам. Как бывший чиновник, Алёна Сергеевна прекрасно понимала, насколько нетривиальная это задача — замять дело, однажды преданное широкой огласке. Одно дело — тихо уладить вопрос в кулуарах, и совсем другое — оправдываться, когда о скандале судачит вся страна. К тому же, и это было особенно замечательно, пост главы Визенгамота Дамблдор в данный момент ещё не занимал, а значит, и прикрыться собственной властью не мог.

Итальянские газеты, которые Эйлин из любопытства пролистала за завтраком, накануне сообщали о внеочередном заседании Международной конфедерации магов, спешно созываемом где-то в Швейцарии. Дело, похоже, разрасталось и выходило на уровень куда более высокий, чем рассчитывала даже сама устроительница.

Впрочем, все эти большие политические баталии скромную вдову с сыном-абитуриентом не занимали ни в малейшей степени. Своего она добилась: обидчики её мальчика получили по заслугам, причём чужими руками и без единой ниточки, ведущей к ней самой. Она просто отправила вопиллер до отъезда за границу и рассчитывала, что Минерва получит его в Хогвартсе. А то, что он запоздал, так это не мисс Принц вина. Этого объяснения было вполне довольно. Пусть теперь сильные мира сего сами разбираются в заварившейся каше.

А потому Эйлин с Северусом неторопливо доели подтаявшее мороженое, расплатились с приветливой официанткой и под мягким вечерним солнцем, золотившим черепичные крыши и древние аркады Турина, отправились обратно в гостиницу. Завтра начинались вступительные экзамены, и лечь следовало пораньше.

В голове у Эйлин стали выстраиваться результаты: диагностические чары разворачивались перед её глазами в понятные символы, как карта, на которой появлялись все повреждения пациента.

Не сказав сыну ни слова о выводах, Алёна Сергеевна сходила в свою маленькую домашнюю кладовку за кухней, крохотную, но идеально устроенную каморку с полками от пола до потолка, и вернулась со шкатулкой из тёмного дерева. Внутри ровными рядами поблёскивали пробирки и флаконы прозрачного стекла с аккуратными этикетками: реактивы для антиликантропного теста.

Незачем тревожить мальчика раньше времени. Возможно, она зря беспокоится. А возможно, увы, и нет.

Одно было ясно уже сейчас, без всяких зелий. По полнолуниям Северус не обращался, иначе из Хогвартса его выставили бы немедленно, тем более при всей нетерпимости профессоров к слизеринцам. Это папаша Ремуса Люпина имел какие-то взаимовыгодные делишки с Дамблдором, позволявшие держать в школе сына-оборотня. А у Эйлин Принц подобных полезных для директора знакомств не водилось — и слава Мерлину.

— Капни сюда кровью, — она указала на три расставленные на столе пробирки. — В каждую не больше одной капли. Не бойся, иголка зачарованная, боли не почувствуешь.

Северус без возражений протянул руку. Тонкая магическая игла кольнула подушечку пальца, три капли тёмной крови по очереди упали в три прозрачных раствора. Эйлин внимательно всмотрелась в реакцию каждого зелья.

Первая пробирка чуть помутнела — норма. Вторая дал слабый зеленоватый отблеск — тоже в пределах нормы. Третья осталась прозрачной. Чистой.

Алёна Сергеевна позволила себе тихо, с облегчением выдохнуть.

— Ну, что я могу тебе сказать, — произнесла она, отставляя пробирки на столе. — Хорошие новости. Никаких долгов жизни на тебе нет. И никто чужой, никакая тёмная сущность за тобой не тянется. Ну и ликантропия тебе не грозит.

Северус, до этого мгновения стоявший напряжённым, как туго натянутая струна, вдруг весь обмяк. Плечи опустились, на лбу проступила испарина. Он, кажется, и сам не подозревал, насколько долго ждал именно этих слов.

— Дальше, — Эйлин перешла на более деловой тон, тот самый, каким врачи рассказывают пациенту, что да, перелом есть, но нестрашный. — Оборотень тебя не покусал, это очевидно. Когтями зацепил — да, но не клыками. Однако без последствий такое воздействие не остаётся. Хорошая новость в том, что инфекционные болезни тебе теперь практически не страшны. В том числе магические. Драконьей оспой ты, например, скорее всего, никогда не заболеешь, иммунитет от соприкосновения с когтями ликантропа работает в плюс.

— Это же... хорошо? — впервые за весь разговор сын подал голос — осторожный, неуверенный, словно проверял, можно ли вообще задавать вопросы.

— И да, и нет, — честно ответила Эйлин. — Может быть, и обратная сторона. Кое-какие побочные эффекты по полнолуниям: повышенная раздражительность, бессонница, перепады настроения. Ничего страшного, со временем разберёмся, проверим зельями. Кстати... — она чуть прищурилась, — клятва, которую с тебя взял Дамблдор, запрещала только сообщать окружающим, что Ремус Люпин — оборотень?

Северус так выпучил глаза, что Алёна Сергеевна не удержалась и невольно улыбнулась, впервые за весь этот тяжёлый день. Улыбка вышла усталой, но искренней.

— Как... как ты узнала?! — выдохнул он почти беззвучно.

— Ох, Северус, — она покачала головой. — Неужели ты всерьёз полагаешь, что человек с говорящей фамилией Люпин становится оборотнем по чистой случайности?

Сын смотрел на неё с искренним недоумением, и в этом недоумении Алёна Сергеевна с щемящей нежностью видела неопытного подростка, её ребёнка. Какой же он ещё совсем мальчик, при всей своей деланной угрюмости и интеллекте.

— Lupus, — мягко напомнила она. — На латыни — «волк». Та самая латынь, которую вы в Хогвартсе учили пять лет. Ремус — основатель Рима, выкормленный, по преданию, волчицей. Имя плюс фамилия — это не может быть совпадением. Это признаки родовой магии, написанные крупными буквами практически на лбу. Просто никто не привык такое видеть или не знает куда смотреть. — И последнее, — Эйлин выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл, не оставлявший места для возражений. — В Хогвартс ты больше не вернёшься. Нечего тебе там делать.

Северус замер с флаконом реактива в руке, не успев поставить его на стол. На лице мелькнула целая гамма выражений — от мгновенного протеста до растерянности и осторожной, недоверчивой надежды. Тот, кто хоть раз видел, как у подростка одновременно борются «хочу возразить родителю» и «не верю своему счастью», узнал бы эту мимику безошибочно.

Не дав сыну собраться с мыслями, Алёна Сергеевна решительно вышла из кухни. В гостиной с письменного стола у окна взяла приготовленную ещё с весны стопку красочных проспектов — толстых, на хорошей бумаге, с витиеватым латинским шрифтом и фотографиями старинных аркад внутреннего двора, — и вернулась обратно. Положила пачку перед сыном.

— Вот. Туринская академия зельеварения. Выбирай любой курс, какой тебе по душе. — Она присела напротив и пододвинула верхний проспект ближе к мальчику. — Если в ближайшую неделю твои результаты СОВ не пришлют совой, я просто заберу их сама в Министерстве. Это совершенно стандартная ситуация: документы запрашивает законный опекун, не предъявляя ничего, кроме собственной палочки. Я всё заранее узнала.

Северус нерешительно протянул руку к стопке проспектов и коснулся самого верхнего кончиками пальцев. Так, словно боялся, что красивая глянцевая обложка с видом на флорентийский купол сейчас рассыплется иллюзией. Поднял на мать недоверчивый взгляд:

— Это правда? Мне... мне правда не обязательно возвращаться в школу?

— Совершенно верно, — твёрдо ответила Алёна Сергеевна.

Она всё это время готовилась к долгому, изматывающему спору с подростком. Подбирала аргументы. Прикидывала контрдоводы. Заранее составила в голове список причин, почему Турин лучше Хогвартса, — на случай, если Северус заупрямится, как и подобает гордому шестнадцатилетнему мальчишке. А оказалось — никакого спора и не нужно. Реакция сына была красноречивее любых её доводов.

Алёна Сергеевна мысленно отвесила себе подзатыльник. Какая же она дура! Совсем выпустила из головы и сцену у озера, и приключения «отморозков с оборотнем», и всё остальное, что в каноне делало для шестнадцатилетнего Северуса возвращение в школу не счастьем, а каторгой. Конечно, он согласится. И без всяких возражений. После такого учебного года в Турин подросток уедет хоть пешком, хоть на драконе, хоть с одной палочкой в кармане.

Тогда, глядя сыну прямо в глаза, Эйлин обстоятельно рассказала ему всё.

Об обстоятельствах смерти Тобиаса — спокойно и без прикрас, опуская только самые неприглядные подробности, которые не для ушей ранимого подростка. О том, как пришёл констебль с известием о ножевом ранении в портовых доках Тисспорта, как авроры вышли на людей Куреши, как был заключён магический контракт о ненападении. О сделке с поверенным Эбботом и продаже дома в Коукворте — Северус при упоминании сноса не сказал ни слова, только опустил голову, и Алёна Сергеевна готова была поклясться, что разглядела на его губах слабую, едва заметную улыбку. О том, что нынешний домик в Ипсвиче — социальное жильё, полагающееся ей до его, Северуса, восемнадцатилетия. И о том, что в перспективе она хотела бы купить собственный дом, но не здесь, а в Италии. Там теплее. Там оливки растут прямо во дворах. И — она не стала озвучивать эту мысль вслух, но мысленно прибавила — там сильно подальше от того, что в Британии вот-вот должно произойти.

— То есть... — Северус сглотнул, явно боясь поверить, — у меня теперь есть деньги на учёбу?

— Разумеется, — Эйлин пожала плечами с такой обыденностью, словно вопрос был о хлебе насущном. — Я же тебе об этом писала. Несколько раз. И письма были подробные.

Северус покраснел и снова опустил взгляд на скатерть. Угрюмое чувство вины — потому что не читал, не верил и не считал нужным вникать в скучные взрослые подробности — отчётливо отразилось на его лице.

А потом юношу прорвало.

То, что копилось весь учебный год, а может, дольше: за каждой репликой, за каждым письмом «у меня всё нормально», за каждой одинокой ночью в спальне Слизерина, — хлынуло потоком. Сбивчиво, торопливо, перескакивая с одного на другое.

О гриффиндорцах, Поттере и Блэке, об их свите и их шуточках, о подножках и сглазах в коридорах. Здесь, по крайней мере, всё было понятно: открытая вражда и прямая конфронтация, с которой Северус худо-бедно научился справляться — и в одиночку, а иногда с поддержкой редких однокурсников.

Куда сложнее обстояло дело со своими.

Со слизеринцами всё было... неоднозначно. Старшие игнорировали. Ровесники присматривались. Кто-то держал нейтралитет, кто-то осторожно искал, как можно использовать талантливого, бедного и обозлённого мальчишку без покровителей. За факультетскими стенами шла своя война, тихая, но не менее жестокая, чем с гриффиндорцами. И Северус, по сути, оказался зажат между двух огней: чужих, что давили в лоб, и своих, что давили исподволь.

Алёна Сергеевна слушала молча, не перебивая, только подливала ему чаю и подкладывала печенье с мёдом. Иногда задавала короткий, точный вопрос — и снова кивала, давая выговориться до конца.

Сама Эйлин училась в Хогвартсе ещё при директоре Армандо Диппете. Лишь последний, пятый её курс совпал с тем, как Дамблдор занял кресло директора, а сразу после СОВ она уехала в Турин и в дальнейшие хогвартские расклады уже не вникала. Тогда факультетская политика была иной — более открытой, без бесконечных полутонов и подковёрных игр.

А вот теперь, слушая сына, Алёна Сергеевна оценивала изменения с чиновничьей прагматичностью. И с каждой минутой всё больше утверждалась в принятом решении. Хогвартс времён Дамблдора был не тем местом, где должен оставаться её мальчик.

Когда сын наконец замолчал, за окнами давно стояла ночь. По стеклу шуршал тихий английский дождь, в соседних домах одно за другим гасли окна. Хетеркрофт-роуд погружалась в ту мягкую провинциальную темноту, какую в перенаселённом Лондоне давно забыли, а здесь, в Ипсвиче, она ещё радовала своим тёплым, домашним укладом.

Алёна Сергеевна посмотрела на сына, и материнское сердце сжалось. Лицо у Северуса было совершенно серое от усталости, под глазами залегли тёмные круги, а плечи опустились так низко, словно вынули позвоночник. Шестнадцать лет, целые годы травли за плечами — и впервые за всё время кто-то выслушал его до конца, не перебив и не отмахнувшись.

Эйлин лежала на спине, глядя в темнеющий потолок, и в голове у неё медленно, кадр за кадром прокручивался весь долгий вечерний разговор. И вот что показалось ей странным: о своей рыжеволосой зазнобе — той самой Лили, — сын не обмолвился ни единым словом. Ни мимоходом, ни сквозь зубы, никак. Что это было — свежая, ещё не зажившая рана, к которой страшно прикоснуться? Или, быть может, нечто куда более тревожное: та самая пустота, что приходит на смену любви, когда внутри всё уже выгорело до пепла и говорить больше не о чем?

В прежней жизни ей не раз доводилось сталкиваться с работой школьных психологов и социальных педагогов — и по службе, и через коллег, а то и через знакомых, у которых случалась беда с подростком. И она знала совершенно точно: после такого публичного унижения, какое описывал сын, дети в школе не остаются. Никогда ни единого случая на её памяти. Кто-то переводится в другой класс или в другое учебное заведение, кто-то уходит в колледж, кого-то — в особо тяжёлых случаях — отправляют доучиваться к родственникам в другой город, но из эпицентра позора уходят все, без исключений, словно подчиняясь неписаному, но непреложному закону и рекомендации психолога.

Она прикрыла глаза, и перед ней живо встала знакомая картина: двор обычной российской школы после сдачи экзаменов. Тёплый майский полдень, выпускники высыпают на воздух весёлой шумной стаей, и вдруг кто-то один из них на виду у всех — у одноклассников, учителей и случайных прохожих — оказывается без брюк в одном нижнем белье. И это все по вине хулиганов, подросток стоит, опустив руки, ещё не понимая, что произошло. И тут же короткое замешательство окружающих подростков сменяется хохотом, в руках появляются десятки телефонов. К вечеру видео уже расходится по сети, а к утру его пересылают друг другу в каждом школьном чате. А где-то совсем рядом, в полушаге от хохочущей толпы, стоит та самая девочка, в которую он был тихо и безнадёжно влюблён, — не то чтобы смеётся вместе со всеми, нет, она лишь прикрывает ладонью рот, но всё-таки улыбается, и этого вполне достаточно.

Будет ли она нравиться ему после этого, спросила себя Алёна Сергеевна. И сама же горько усмехнулась в темноту: разумеется, нет, никогда — и не потому, что эта девочка плохая или жестокая. А потому что она была там, видела всё своими глазами, не подошла, не отвернулась хотя бы из приличия. И лучше бы просто ушла, чем полезла в мальчишеские разборки. По сути Лили не сделала ничего, чтобы помочь другу детства, а по факту — красовалась перед одноклассниками. Этого оказалось достаточно, чтобы любое чувство к ней умерло раз и навсегда, и никакие запоздалые извинения здесь уже не помогут. Кого-то удивляет ругательство «грязнокровка»? Да в таких ситуациях звучат слова и покрепче.

А потом, после всего, её Северус остался в школе. Доучился ещё целых два года после той самой сцены у озера, ходил каждое утро на завтрак в Большой зал, садился через парту от своих мучителей на уроках. Видел рыжеволосую Лили в библиотеке у её любимого окна, и всё это — изо дня в день, не давая себе ни малейшей передышки. От одной мысли об этом у Алёны Сергеевны защипало в глазах. И она благодарно подумала, что хотя бы успела вовремя — не год спустя, не два, а именно теперь, когда ещё можно что-то поправить. Увезти, дать мальчику новую жизнь, прежде чем эта старая окончательно его задушит.

«Что же, мистер Дамблдор, — мысленно обратилась она к одной очень неоднозначной личности, седой и очень уверенной в собственной правоте, — ваше попустительство, а возможно, и кое-что похуже дало мне прекрасную возможность увезти моего сына без скандалов и долгих объяснений. Благодарю покорно — непременно воспользуюсь».

Дождь за окном продолжал шуршать ровно и убаюкивающе, где-то в дальнем конце улицы коротко тявкнула и затихла собака, и Алёна Сергеевна почувствовала, как наконец-то накатывает долгожданная сонная тяжесть. Завтра у них с сыном будет новый день, и этот день, приблизит их к цели — пусть хотя бы на один маленький шаг. И всё-таки она отомстит, не просто так волшебниц называют ведьмами. С этой спокойной, согревающей мыслью она и уснула.

Эйлин взглянула на сына — оборванного, разбитого, с синяком под глазом и грязными разводами на лице — и тяжело вздохнула. Снова. Ну что тут скажешь? Хорош.

— Так, малыш, — произнесла она спокойно, тоном, который не предусматривал возражений. — Сначала ты идёшь в душ. Снимаешь всю эту грязную одежду, оставляешь её в корзине, моешься как следует. Потом мы обедаем. И только потом — разговариваем. Понятно?

Северус молча кивнул. Чувство вины, очевидно, ещё не отпустило его, и протестовать он не стал. Алёне Сергеевне ничего не оставалось, как самой показать сыну его комнату и достать из шкафа комплект чистой одежды — простую хлопковую рубашку, лёгкие домашние брюки, нижнее бельё, мягкие носки. Всё новое, купленное специально к его приезду.

Северус принял стопку молча, не глядя матери в глаза.

Алёна Сергеевна, наблюдая за ним краем глаза, испытывала странное, щемящее чувство. Из обрывочных воспоминаний прежней Эйлин она знала: о бытовой стороне жизни сына настоящая мать заботилась мало. Не потому, что не любила, а потому, что не могла. Всё её время съедала работа в аптеке, ритуалы, попытки родить второго ребёнка, бесконечная экономия каждого кната. Время для сына находилось, но в основном на учёбу и объяснение того, что должен знать чистокровный наследник: история рода, фамильные заклинания, азы зельеварения, традиции. А вот чтобы вот так — приготовить чистую одежду, достать из шкафа полотенце, проверить, есть ли в ванной мыло, — на это сил уже не хватало.

И судя по тому, как Северус сейчас принимал из её рук сложенную стопку белья — осторожно, словно боялся, что её сейчас отнимут, — для него такая простая забота была непривычна. Да. Разговор им предстоит долгий. Очень долгий.

— Ванная здесь, — Алёна Сергеевна открыла дверь рядом с комнатой сына.

Северус заглянул внутрь — и его брови чуть приподнялись. Белый кафель на полу и стенах, начищенный до блеска. Новая ванна с никелированными кранами. На полочке аккуратным рядком — мыло, шампунь, мочалка. Над раковиной — зеркало в простой деревянной раме. Полотенца — белые, мягкие и пушистые — висели на крючках, ожидая своего часа.

Ничего общего с тесной, вечно сыроватой ванной в Тупике Прядильщиков, где плесень упрямо проступала в углах окрашенных масляной краской стен, сколько её ни оттирай.

— Только, пожалуйста, — добавила Алёна Сергеевна, чуть подняв палец, — не колдуй здесь. Стирать одежду я буду в маггловской машинке — у нас она пока одна, и я хочу, чтобы она работала максимально долго. Магия и бытовая техника, как ты знаешь, плохо уживаются.

Сынуля молча кивнул, перешагнул порог ванной и решительно закрыл за собой дверь.

Когда Северус вышел из ванной, он выглядел как самый обычный подросток. Чистая домашняя одежда сидела на нём чуть свободно — рубашка оказалась немного велика, мать угадала на вырост, — мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу, а на ногах хлопали новые мягкие тапочки, в которых мальчик передвигался с непривычной осторожностью, словно ступал по тонкому льду. Вид у него был вполне домашний и безобидный. Впечатление портили только наливающийся фингал под глазом и припухшая, разбитая губа.

— Садись сюда, — Эйлин указала на табурет у окна, где свет падал ровнее.

Северус послушно сел, опустив плечи. Алёна Сергеевна достала с полки баночку заживляющей мази — собственного приготовления, чуть пахнущую арникой и мятой, — обмакнула кончик пальца и принялась бережно обрабатывать сначала глаз, потом разбитую губу. Мальчик при первом её прикосновении ощутимо вздрогнул и попытался отстраниться — инстинктивно, как зверёк, не привыкший, что к нему прикасаются. Потом замер, опустил глаза и больше не шевелился. Только дышал чуть чаще обычного.

Эта реакция сказала Алёне Сергеевне больше, чем целая тетрадь признаний. Прежняя Эйлин, насколько она помнила по обрывочным воспоминаниям, приучала сына справляться с травмами самому. Упал — сам встал, разбил коленку — сам обработал, поссорился с кем-то — сам разобрался. С точки зрения чистокровного воспитания такая закалка считалась похвальной, формировала характер. Но только при одном непременном условии: если у ребёнка в школе и дома всё в порядке. А Северус, как становилось очевидно с каждой минутой, был совсем не тот случай.

И теперь именно ей предстояло расхлёбывать последствия этого «правильного» воспитания. Мальчик стал замкнутым, привык всё держать в себе и любую помощь воспринимал с подозрением — как ловушку или подвох. А в нынешних обстоятельствах подобная скрытность могла обернуться большими проблемами.

Закончив с мазью, Алёна Сергеевна вытерла руки полотенцем и кивнула на стол:

— Идём обедать. На голодный желудок разговоры не разговаривают.

Северус молча перебрался за обеденный стол. Мать поставила перед ним тарелку с цыплёнком и картофелем, налила в стакан тёплого, чуть подслащённого мёдом отвара — успокаивающий сбор, тоже её работы, — и села напротив. Какое-то время они ели в тишине, нарушаемой только постукиванием вилок о фарфор да тихим бульканьем чайника, томившегося на плите.

Алёна Сергеевна украдкой разглядывала сына поверх своей чашки и неспешно думала, с чего начать. Но всё решилось само собой.

Когда с едой было покончено, и она разлила в две чашки крепкий, тёмный чай, поставила между ними блюдце с домашним печеньем — простым, овсяным, ничего особенного, — Северус не выдержал первым.

— Мам... — голос прозвучал глухо, ломко, как и положено мальчишескому голосу в пятнадцать лет. — А откуда у тебя этот дом?

Эйлин удивлённо приподняла бровь.

— Ты не читал мои письма?

По выражению, проступившему на лице сына — мгновенный укол вины, тут же спрятанный за привычно настороженным взглядом, — она поняла, что попала в точку.

— Как-то... не до того было, — пробормотал Северус, упорно изучая узор на скатерти.

— Хорошо, — Эйлин отставила свою чашку и сложила руки на столе. — Тогда рассказывай ты. Чем таким был занят, что умудрился пропустить даже смерть Тобиаса?

Сынуля начал мяться. Заёрзал на стуле, потянулся к печенью, отдёрнул руку, снова уткнулся взглядом в скатерть. А потом полилось то, что Алёна Сергеевна в своей прежней жизни слышала тысячу раз — от собственных детей, от племянников, от чужих подростков, приходивших в кабинет с матерями. Знакомые отговорки. «Всё нормально». «У меня всё под контролем». «Сам разберусь». «Я уже взрослый». Произнесённые с разной степенью раздражения, обиды и упрямства, но по сути всегда об одном и том же.

Женщина слушала не перебивая. Кивала в нужных местах. Делала вид, что верит. Дала ему выговориться до конца.

А потом, когда поток отговорок иссяк, мягко произнесла:

— Северус. Покажи мне то, что ты так старательно прячешь.

Мальчик дёрнулся, словно от удара. Поднял на мать большие, чёрные, испуганные глаза. И застыл. Замер так, как замирает кролик перед ударом, когда уже понятно, что бежать поздно, а сопротивляться бессмысленно.

Но Алёну Сергеевну этим было не провести. Симптомы детской травмы она читала на лице сидевшего перед ней мальчика так же легко, как когда-то читала отчёты районных отделов социальной защиты. И знала твёрдо — по опыту, работе и двум собственным детям: подросток получает травму тогда, когда долго находится в условиях, которые не может контролировать. Когда его бьют — не обязательно кулаками, чаще словом или презрением, — а он не может ни ответить, ни убежать, ни защититься. И в какой-то момент тело начинает реагировать само, до всякой мысли: на любую нестандартную ситуацию выстреливает либо агрессией, либо оцепенением. Без вариантов.

Её сын, судя по всему, чувствовал себя беспомощным достаточно долго. Настолько долго, что инстинкт самосохранения работал у него теперь раньше разума.

Вот и сейчас — в ответ на её мягкую просьбу — он застыл, ощетинился и приготовился к худшему.

Алёна Сергеевна тихо вздохнула. Поставила чашку. И посмотрела на сына — спокойно, без угрозы, жалости или давления. Просто смотрела. Так, как смотрят на человека, которого никто, по сути, никогда по-настоящему не замечал.

Потом женщина мягко накрыла ладонью руку сына, лежавшую на скатерти. Пальцы у Северуса были тонкие, длинные, как у пианиста — или у будущего зельевара — и совершенно ледяные. Мать не отдёрнулась и не отпустила. Просто держала его руку в своей — тепло и спокойно.

Она посмотрела сыну прямо в глаза. О том, что мальчик может попытаться прочесть её мысли, Эйлин не беспокоилась. По здравому размышлению она понимала, что до канонного легилимента — того самого, перед которым однажды дрогнет даже Тёмный Лорд, — Северусу предстоят ещё годы, годы и годы упорной работы. Сейчас перед ней сидел шестнадцатилетний мальчик. Очень одинокий. Очень уставший. И очень напуганный.

— Северус, — голос её прозвучал тихо, но выразительно. — Здесь никого нет, кроме нас двоих. Это наш дом. Всё, что будет сказано в этих стенах, останется между нами — клянусь магией рода.

Воздух на мгновение дрогнул — магия приняла клятву. Северус моргнул, узнавая последствия слов матери и не веря происходящему.

— Мы с тобой последние Принцы, — продолжила она, не выпуская его руки. — Больше нет никого. Ни тёток, ни братьев, ни кузенов — никого. Только мы. И я должна знать, что случилось. И кто это сделал. Только тогда я смогу тебе помочь. И отомстить.

При последнем слове сын вскинулся. Глаза у него расширились, в них мелькнул неподдельный ужас.

— Не надо, мама, это... это...

Дальше он не смог выдавить ни слова. Губы его шевелились беззвучно, а голос словно отрезало, как ножом. Не «не хочу говорить». Не «не могу подобрать слов». Нечто другое. Что-то, чему Алёна Сергеевна, мать троих детей в двух жизнях, не нашла бы внятного объяснения, если бы не помнила определённые страницы определённых книг.

Кусочки мозаики сложились в одно мгновение, с холодным щелчком.

— Дамблдор, — прошипела она сквозь зубы, и собственный голос показался ей чужим. — Этот старый мерзавец посмел взять с тебя клятву о молчании?

Северус смог только кивнуть. Один раз. Коротко, как загнанный зверь.

В кухне на секунду повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы в гостиной на каминной полке. Алёна Сергеевна медленно выдохнула. Внутри неё клокотало нечто тёмное, чему в её прежней, муниципально-кабинетной жизни просто не находилось выхода: холодная, отчётливая ярость, ясная, как стекло. Та самая ярость, что приходит к матерям, когда они узнают, кто и как обидел их ребёнка.

Но Северусу сейчас нужно было не материнское бешенство. Подростку требовалась помощь.

Эйлин выпрямилась. Голос её обрёл то же спокойствие, которое бывает у воды перед самым ледоставом.

— Северус. Покажи мне. Не как маме, а как Регенту рода. На это никакие клятвы не распространяются.

Сын помедлил. Молчание затянулось на бесконечно долгие десять секунд. Потом юноша медленно поднялся со стула. Так же медленно, словно каждое движение давалось ему через силу, стянул через голову свободную домашнюю рубашку. Положил её на спинку стула. И, помедлив ещё мгновение, повернулся к матери спиной.

Алёна Сергеевна посмотрела на спину своего ребёнка — и у неё внутри всё оборвалось.

Тощая мальчишеская спина Северуса с проступающими позвонками и торчащими лопатками — спина подростка, который слишком быстро вытянулся и часто недоедал. Кожа бледная, почти прозрачная. Наискось, от плеча почти до поясницы, её пересекали четыре глубоких багровых рубца — след когтей оборотня.

От этого зрелища Алёну Сергеевну затрясло.

Не от страха — от той самой ярости, которую она минуту назад себе запретила. Перед глазами женщины всё поплыло, и пришлось вцепиться в край стола, чтобы устоять. Магия, подстёгнутая эмоциями, клубилась внутри, ища выход наружу. Алёна Сергеевна, тридцать лет державшая лицо при самых мерзких решениях начальства, всеми силами удерживала её в глубине своего тела. Потому что перед ней стоял сын. И ему нужна была адекватная мать, а не стихийное бедствие.

— Северус, — произнесла Эйлин тихо. Женщина села так, чтобы быть ниже него, ребенок не должен почувствовать даже капли давления. — Надень рубашку. И повернись ко мне, пожалуйста.

Подросток выполнил просьбу — надел рубашку и обернулся. Теперь он смотрел на мать сверху вниз, и в этом взгляде впервые за весь день промелькнула первая искренняя эмоция: робкая, едва уловимая надежда, какой смотрят на врача, к которому привели после долгих месяцев бесплодного хождения по знахарям.

— Сейчас я возьму палочку и проведу диагностику, — спокойно сказала Эйлин, поднимаясь со стула. — Ты только стой ровно и не шевелись. Это совершенно не больно, просто неприятно — будто кто-то проводит пёрышком вдоль позвоночника.

Северус молча кивнул и остался стоять посреди кухни, не зная, куда девать руки. Алёна Сергеевна вынула палочку из крепления на предплечье — длинную, тёмную, с тонкой костяной отделкой на рукояти, желтоватой в кухонном свете. Два коротких пасса, а потом несколько слов на латыни, сказанных вполголоса. С кончика палочки потекли серебристые струйки, такие бледные, что их приходилось скорее угадывать, чем видеть. Они обвили мальчика, прошли по плечам и рёбрам, собрались над рубцами и там задержались. Потом впитались в кожу, и от них не осталось даже свечения.

Зарабатывала она в последние месяцы очень неплохо. Зелья для аптеки
Шайверетча приносили стабильный доход, а к ним добавился новый, куда более
перспективный источник.
Дело в том, что, воодушевлённая благополучным разрешением проблем и наконец-то имея время подумать о чём-то, кроме выживания, Эйлин взялась за создание собственной линейки косметических зелий. Восстанавливающие для волос,
питательные для кожи, тонизирующие, омолаживающие. Все зелья она опробовала на себе, и это превратило измождённую вдову Снейп в ту самую элегантную «Мортишу», от которой краснели официанты. Результат говорил сам за себя, и старик Шайверетч,
оценив образцы намётанным глазом профессионального аптекаря, настоятельно посоветовал подать заявку на патент. Что Эйлин и сделала — и заявку предварительно одобрили в гильдии. До полноценного запуска было ещё далеко, но начало обнадёживало.

Обновилась и повседневная жизнь. Для работы с котлом и ингредиентами Алёна
Сергеевна приобрела практичное джинсовое платье в пол из плотного натурального денима, какие носили свободолюбивые маггловские девицы на музыкальных фестивалях. После обработки защитными зельями и вышитыми по подолу и манжетам
рунными цепочками оно превратилось в прекрасную, а главное, удобную замену
бесформенной рабочей мантии. Ни пятен от зелий, ни прожогов, ни въевшегося запаха полыни. Мистер Шайверетч, увидев обновку, только крякнул одобрительно и заметил, что в его молодости ведьмы так не одевались, а зря.

Северус заканчивал пятый курс, последние экзамены были назначены на конец июня. Хогвартс-экспресс прибывал на вокзал Кингс-Кросс двадцать четвёртого числа. Эйлин готовилась к встрече обстоятельно: обустроила для сына комнату в новом доме
на Хетеркрофт-роуд — выкрасила стены в спокойный светло-зелёный, поставила книжный шкаф и письменный стол у окна, выходившего в сад. Купила новую одежду — нормальную, подобранную по размеру, а не обноски с благотворительного развала. Собрала все необходимые сведения о Туринской академии: проспекты, условия приёма, расценки.

Оставалось самое сложное — сам Северус.

За весну Эйлин написала сыну несколько подробных писем, рассказывая об изменениях в своей жизни: переезд, новый дом, возвращение девичьей фамилии. Тот отвечал односложно. «Понял». «Хорошо». «Как скажешь». На вопросы о том, как у него дела в школе, неизменно писал одно и то же: «Всё нормально».

Алёна Сергеевна ничего нового в этом не видела. Подростки вообще редко рассказывают о своих проблемах родителям, особенно мальчики, особенно гордые мальчики с дедовским характером. А то, что у Северуса проблемы были, читалось между строк яснее ясного: по этим самым односложным ответам, по редким письмам, по тщательно отмеренной сухости каждого слова. Так пишут люди, которые привыкли справляться сами. Или давно перестали верить, что кому-то до них есть дело.

Исправлять это по переписке не имело смысла. Алёна Сергеевна и не пыталась: по опыту знала, что бумага терпит, а подросток — нет. Вот приедет — тогда она его усадит, нальёт чаю, посмотрит в глаза и поговорит. По-настоящему. Так, как Эйлин Принц, вечно занятая выживанием, не говорила с ним, пожалуй, никогда.

А пока оставалось только ждать.

Около двух часов дня в окно аптеки требовательно постучалась сова. Не школьная — серая почтовая, со служебной печатью Министерства Магии на лапке. Письмо оказалось от Артура Блишвика, и было оно коротким, как аврорский рапорт: Северус Снейп задержан патрульным нарядом в Хогвартс-экспрессе. Драка в поезде. Содержится в изоляторе аврората до прибытия законного представителя.

Изолятор. В просторечии — обезьянник.

Эйлин медленно сложила письмо, положила на прилавок и несколько секунд молча смотрела в стену. Мистер Шайверетч, почуявший неладное, благоразумно не стал задавать вопросов и тихо отошёл к дальним полкам.

Первым чувством, которое испытала Алёна Сергеевна, было не волнение и не страх за сына. Это было раздражение — острое, едкое, направленное в первую очередь на саму себя. Ну конечно. Подросток, последний день в школе, поезд, набитый такими же подростками. Могла бы и догадаться. Что может быть естественнее мальчишеской драки? В прошлой жизни её собственный младший в девятом классе точно так же приехал из летнего лагеря с фингалом и порванной курткой. И ничего — вырос в приличного человека. Но тогда хотя бы обошлось без полиции и обезьянника.

Алёна Сергеевна тяжело вздохнула, стянула джинсовый фартук — купленный комплектом к рабочему платью и уже успевший стать привычным, как вторая кожа, — и повесила его на крючок у двери.

— Мистер Шайверетч, — обратилась она к хозяину, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — У меня, кажется, непредвиденные обстоятельства.

Она молча протянула ему письмо. Старик взял пергамент, поднёс к глазам, прочёл — и на морщинистом лице медленно проступила улыбка. Абрахам Шайверетч прожил на свете очень долго. Он пережил нацистские лагеря — номер на левом предплечье он не прятал и не стыдился. Пережил послевоенную разруху, вороватых чиновников, три поколения учеников и четыре смены министров магии. Подростковая драка в поезде у человека с такой биографией ничего, кроме мягкой усмешки, вызвать не могла.

— Иди, Эйлин, — он вернул письмо и легонько махнул рукой в сторону камина. — Ты сейчас там нужнее, чем здесь. Дежурную партию я доварю сам.

— Спасибо вам, — Эйлин улыбнулась ему с искренней теплотой. К этому сухонькому старику с цепкими глазами и неизменной лупой на шнурке она давно относилась как к отцу, которого почти не помнила. И знала, что он платит ей тем же, хоть никогда не сказал бы об этом вслух.

Голоса она услышала ещё до того, как свернула за угол. Молодые, звонкие, возмущённые — характерный шум, который издаёт группа подростков, лишённых свободы и считающих это вопиющей несправедливостью.

Дежурное отделение аврората оказалось просторной комнатой, залитой резким светом магических светильников. В глубине — тяжёлая дверь, ведущая к камерам предварительного заключения для настоящих преступников: туда охрана никого не пускала, кроме следователей и адвокатов. Это Алёна Сергеевна знала из памяти Эйлин.

Но обезьянник — совсем другое дело. Несколько клеток за простой железной решёткой прямо в дежурной части, на виду у всех. Обычно здесь коротали время мелкие воришки с Лютного, карманники и жрицы любви после очередного рейда. А сегодня за решёткой сидели студенты двух самых буйных факультетов школы чародейства и волшебства Хогвартс.

Зрелище было, прямо скажем, колоритное.

В одной клетке — группа слизеринцев. Мрачные, взъерошенные, кто с разбитой губой, кто с наливающимся синяком под глазом, но держащиеся с угрюмым достоинством: сидели на лавке вдоль стены, скрестив руки на груди, и молчали. В другой — гриффиндорцы, куда более шумные и, судя по всему, ничуть не раскаивающиеся.

А перед решёткой слизеринской клетки кривлялись двое подростков.

Один — долговязый, лохматый, в круглых очках, сползающих на нос. Форменная мантия порвана на плече, галстук с красными полосками съехал набок, но на лице — широченная самодовольная ухмылка. Второй — чуть ниже, с копной чёрных кудрявых волос и аристократически красивым лицом, которое сейчас было искажено гримасой, старательно имитирующей обезьяну. Оба корчили рожи, стучали по прутьям и хохотали.

Алёна Сергеевна остановилась на пороге и прищурилась. Описания из книг Роулинг совпали с реальностью почти буквально. Лохматый в очках — Джеймс Поттер. Кудрявый красавчик — Сириус Блэк. Ну разумеется. Кто же ещё.

Она медленно обвела взглядом всё помещение. Народу в дежурной части было предостаточно: авроры за столами заполняли протоколы, нарочито не обращая внимания на подростковый бедлам. У стены, рядом с кофейным столиком, стояли несколько волшебников и ведьм в дорогих мантиях — родители, прибывшие забирать чад. Лица у них были соответствующие: у кого — холодная ярость, у кого — усталое «опять».

И тут она заметила Блишвика. Артур стоял чуть в стороне от общей толпы, привалившись к стене со скрещёнными на груди руками, и наблюдал за происходящим с выражением человека, которому за подобный цирк точно недоплачивают. Увидев Эйлин, он приветственно поднял руку и двинулся навстречу. Эйлин ответила ему вежливой улыбкой и пошла к нему, стараясь не смотреть на кривляющуюся парочку у решётки. Не сейчас. Сначала — дело.

— Привет, Артур, — вежливо поздоровалась мисс Принц, протянув ему руку. — Что натворил мой оболтус?

— Эйлин! — Блишвик пожал её ладонь с такой искренней радостью, словно она была спасательным кругом посреди бушующего моря. — Да ничего особенного, честное слово. Обычная подростковая драка в поезде. Бывает.

Но глаза у аврора при этом были усталые, и Алёна Сергеевна отметила, что мантия на нём слегка помята, а на скуле наливается едва заметная ссадина. Видимо, разнимать студентов Хогвартса оказалось занятием не из лёгких, даже для начальника оперативной группы.

Эйлин краем глаза заметила, что родители у кофейного столика навострили уши. Две ведьмы в дорогих мантиях — одна статная, с высокой причёской и жемчугами, другая худощавая, нервно теребящая перчатки, — откровенно разглядывали её. Мужчины были осторожнее, но тоже косились. Новое лицо в тесном мирке чистокровных семей всегда привлекает внимание.

Алёна Сергеевна мысленно провела ревизию собственного облика и осталась удовлетворена. Для чистокровной работающей ведьмы она выглядела более чем достойно. Тёмно-синий деним рабочего платья подчёркивал точёную фигуру, рунная вышивка по манжетам и подолу говорила знающему глазу о профессии, а медные пуговицы придавали наряду тот оттенок респектабельности, который не купишь за галлеоны — только заработаешь. Чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, открывавшую стройную шею и красивый овал лица. Не светская дама, нет. Но профессионал, с которым привыкли считаться.

— Правда, есть один нюанс, — Артур понизил голос и чуть наклонился к ней. — Кое-кто... настоятельно просил, чтобы определённым студентам преподали урок. Дескать, хулиганы распоясались, дисциплина страдает, нужны меры.

Он не назвал имени, но и не требовалось. Алёна Сергеевна прекрасно поняла, о ком речь. «Ради общего блага» — знаменитый девиз, за которым, как она помнила из канона, оправдывали всю ту дичь, что творилась в школе. Значит, старик Дамблдор уже сейчас вовсю дрессирует будущих пешек для своей шахматной доски. Что же, ничего нового. Политики тоже одинаковы во всех мирах.

— Условия освобождения? — деловито спросила Эйлин.

— О-о, — Артур протянул это «о» со вкусом человека, наблюдающего за чужим спектаклем из партера. — Тут сейчас такая торговля идёт — базар в Марракеше отдыхает. Сначала начальство объявило штраф: двести галлеонов с участника. Серьёзная сумма. Так, первыми заплатили Поттеры и Блэки. Мигом. Даже торговаться не стали. Невместно, понимаете ли, наследникам древних родов сидеть в обезьяннике.

При этих словах Артур красноречиво посмотрел в сторону решётки, где два «наследника древних родов» продолжали кривляться, корча обезьяньи рожи.

Эйлин проследила за его взглядом — и рассмеялась. Звонко от души, так что на неё обернулись все: и родители у столика, и авроры за столами, и даже слизеринцы за решёткой подняли головы.

— Ну что тут скажешь, Артур, — произнесла она достаточно громко, чтобы слышали все, и кивнула на кривляющуюся парочку. — Можно вытащить наследников из обезьянника, но обезьянник из наследников — увы никак. Сам посмотри: не успели откинуться — и уже рожи корчат.

Секунду стояла тишина — а потом дежурную часть накрыло хохотом. Заржали авроры за столами — откровенно не стесняясь. Прыснула в ладонь ведьма с жемчугами. Даже её нервная соседка криво улыбнулась, пряча лицо за перчатками. Кто-то из дежурных хлопнул ладонью по столу и выдохнул: «Ну, мэм, вы даёте!»

Джеймс Поттер перестал кривляться и обиженно уставился на незнакомую ведьму. Сириус Блэк, надо отдать ему должное, хмыкнул и отвесил ей шутовской поклон — оценил.

Дождавшись, пока смех утихнет, Эйлин снова повернулась к Блишвику. Лицо её стало серьёзным — ровно настолько, чтобы окружающие поняли: шутки кончились, началось дело.

— Знаешь, Артур, — она бросила оценивающий взгляд в сторону слизеринской клетки и задумчиво качнула головой, — компания в камере, как я посмотрю, вполне подходящая. Приличные мальчики из приличных семей. Ничего с ними за пару часов не случится.

Она помолчала, давая осознать сказанное. Родители у столика притихли, прислушиваясь. Авроры за столами тоже навострили уши — чутьё на хороший спектакль у них было профессиональным.

— А в политическом заключении, — Эйлин чуть приподняла подбородок и произнесла это с таким холодным достоинством, словно цитировала фамильный девиз, — нет ничего зазорного. За свободу можно немного и пострадать.

Она обвела взглядом дежурную часть — неторопливо, спокойно, как хозяйка, оглядывающая накрытый стол, — и закончила:

— Поэтому платить штраф я не буду. Наследник рода Принц должен вырасти достойным магом. А достойные маги не бегут от последствий своих поступков.

В обезьяннике кто-то из слизеринцев тихо присвистнул. Ведьма с жемчугами у кофейного столика посмотрела на Эйлин с нескрываемым уважением — и, кажется, с лёгкой завистью. Её собственный отпрыск, судя по выражению лица, был уже выкуплен и стоял рядом, красный и злой.

Блишвик на это только понимающе усмехнулся. Он и не ждал другого. Наклонился к Эйлин и сказал негромко, чтобы слышала только она:

— Не волнуйся. Через пару часов всех отпустят — начальство уже устало от этого цирка. А ты пока можешь пройти в министерский кафетерий. Сегодня там, между прочим, просто превосходный кофе. Новый поставщик из Колумбии — контрабанда, конечно, но кофе отменный.

— Здравствуйте, — раздался рядом негромкий голос. — Простите, что беспокою... Корнелия Вейнрайт, к вашим услугам.

Эйлин открыла глаза. Перед ней стояла та самая ведьма, что теребила перчатки — худощавая женщина лет сорока с мягким, чуть округлым лицом, аккуратно уложенными каштановыми волосами и тем особым выражением хорошо воспитанной неуверенности, которое бывает у людей, не привыкших заговаривать с незнакомцами первыми. Дорогая мантия палевого цвета, золотой кулон на шее, тонкие пальцы, теребящие перчатки. Чистокровная леди из хорошей, но не самой известной семьи — это Алёна Сергеевна определила моментально. Порода читалась в каждом жесте.

Оставалось понять, что этой даме от неё понадобилось.

— Очень приятно. Эйлин Принц, — ответила она наконец, решив, что от неё не убудет. И указала на свободный стул напротив.

Миссис Вейнрайт благодарно села, заказала себе чашку лёгким постукиванием палочки по столику — чайник тут же подлетел и услужливо наполнил фарфор — и пояснила:

— Мой сын сидит сейчас в одной камере с вашим.

Алёна Сергеевна чуть не расхохоталась. Формулировка звучала так, словно речь шла не о школьниках после драки, а о рецидивистах в следственном изоляторе. «Познакомилась с матерью сокамерника сына за кофе в министерстве» — это определённо следовало записать в мемуары, если она когда-нибудь решит их написать.

Но смеяться она не стала. Вместо этого улыбнулась и завела непринуждённую светскую беседу — ни о чём и обо всём сразу. Погода, цены на ингредиенты, новая коллекция мантий у мадам Малкин. Миссис Вейнрайт поддерживала разговор охотно, хотя было заметно, что главного она пока не сказала. Алёна Сергеевна не торопила. Опыт подсказывал: такие люди сами дозревают, нужно просто дать им время.

И верно — через несколько минут Корнелия наконец решилась. Поставила чашку, выпрямила спину и произнесла, чуть понизив голос:

— Простите, мисс Принц, я хотела вам сказать... Наши мальчики не виноваты. Их целенаправленно спровоцировали на этот инцидент.

Эйлин поставила чашку на блюдце — резко, так что звякнул фарфор. Лицо её стало жёстким.

— Миссис Вейнрайт, — начала она холодно, — наши сыновья учатся вместе на Слизерине. Не так ли?

Собеседница нерешительно кивнула, явно не ожидая такого тона.

— Им по шестнадцать лет. Пятый курс. Пять лет в школе, где межфакультетские стычки — такая же часть расписания, как трансфигурация. — Эйлин чуть подалась вперёд и посмотрела Корнелии прямо в глаза. — К этому возрасту они были обязаны научиться распознавать провокацию. Не кидаться в драку с радостью и энтузиазмом, а просчитывать последствия хотя бы на один ход вперёд. Это, простите, базовое умение для слизеринца и просто думающего мага. Какие же они змеи, если купились на нехитрую провокацию гриффиндорцев как первокурсники?

Миссис Вейнрайт моргнула. Потом ещё раз. На лице её отразилась растерянность человека, впервые столкнувшегося с тем, что сочувствие — не единственная возможная реакция матери. Она явно пришла за солидарностью, за общим возмущением, за привычным «бедные наши дети, во всём виноваты эти ужасные гриффиндорцы». А получила холодный отлуп.

Алёна Сергеевна отпила кофе и мысленно покачала головой. Если обывательницы в магическом мире настолько привыкли искать виноватых на стороне, вместо того чтобы воспитывать в детях самостоятельность и критическое мышление, то становилась понятна та удивительная лёгкость, с которой Дамблдор манипулировал целым обществом. Послушное стадо, готовое идти за любым, кто укажет врага и пообещает всё что угодно. Гражданская война, как и разруха, начинается в головах. В который раз она утвердилась в мысли: делать им с Северусом в этой стране было решительно нечего.

В этот момент к столику подлетел бумажный журавлик — маленький, аккуратно сложенный из пергамента — и опустился прямо перед Эйлин, деловито расправив крылья. Женщина развернула записку. Почерком Блишвика, крупным и размашистым, было написано: «Северуса выпустили. Можешь забирать».

У стены, рядом со стойкой дежурного, топтались трое оставшихся слизеринцев.

Алёна Сергеевна увидела сына сразу.

Северус Снейп — нет, Северус Принц, поправила она себя — стоял чуть в стороне от двоих однокурсников, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Высокий для своих шестнадцати, худой, нескладный, с тем угловатым телосложением, которое бывает у мальчишек, вытянувшихся за лето быстрее, чем успели набрать ширину в плечах. Чёрные волосы — слишком длинные, падающие на лицо неопрятными прядями — отчаянно нуждались в стрижке. Школьная мантия была порвана на рукаве, галстук в слизеринских цветах съехал набок. Под левым глазом наливался фиолетовым роскошный синяк, нижняя губа была разбита и припухла. Но из-под чёрной чёлки, из-под сведённых к переносице тёмных бровей сверкали непокорные и злые глаза — с тем вызывающим огнём, который бывает у людей, решивших, что весь мир против них.

«Дедушкины глаза», — подумала Алёна Сергеевна. Дедушкин нос, дедушкин подбородок. И дедушкин характер — упрямый, гордый, не знающий компромиссов.

Ей очень захотелось подойти и взять этого красавца за ухо. Оттаскать как следует, по старинке, за проявленную дурь — так, чтобы запомнил. Но не на людях. На людях мисс Принц была безупречна.

Поэтому она лишь тяжело вздохнула — один-единственный вздох, негромкий, но такой выразительный, что его услышали все трое подростков, — и с вежливой, ничего не обещающей улыбкой повернулась к дежурному аврору, оформлявшему документы на выдачу малолетних арестантов.

Как ни странно, именно этот вздох подействовал на Северуса сильнее, чем любые крики или упрёки. Мальчик заметно вздрогнул, весь как-то сжался, втянул голову в плечи и молча попятился к стене, стараясь занять как можно меньше места в пространстве. Алёна Сергеевна отметила это периферийным зрением и мысленно кивнула. Значит, не безнадёжен. Мальчик, который боится материнского молчания больше, чем крика, — это ребёнок, с которым ещё можно работать.

Пока Эйлин расписывалась в протоколах и актах, Северус тихо ждал в стороне, уставившись в пол. Аврор выдал ей имущество сына: палочку — тёмную, тонкую, в потёртом кожаном чехле, — уменьшенный школьный сундук и дорожную сумку. Женщина бегло проверила целостность вещей, решив, что содержимым они займутся дома. Из памяти Эйлин она знала, что и сундук, и сумка надёжно зачарованы от чужих рук, так что за сохранность можно было не волноваться.

Эйлин кивнула ему и повернулась к сыну.

— Северус. Пойдём.

Два слова. Без «пожалуйста», без объяснений, без выяснения обстоятельств — пока. Всё это будет потом, дома, за закрытой дверью. А сейчас — только спокойный, не допускающий возражений голос матери и направление к лифтам.

Она зашагала по коридору не оглядываясь. За спиной послышались шаги — торопливые, чуть шаркающие, как у человека, который хочет и отстать, и не отстать одновременно. Северус шёл следом, засунув руки в карманы порванной мантии и глядя себе под ноги.

Мать и сын молча вошли в лифт. Двери закрылись. Бумажные записки закружились над их головами, как бестолковые белые бабочки.

Всю дорогу до атриума ни один из них не произнёс ни слова.

Сам мистер Эббот оказался мужчиной средних лет — подтянутым, аккуратно одетым, с внимательными серыми глазами и манерой говорить негромко, но так, что клиент невольно прислушивался к каждому слову. Эйлин Принц с подобными делами прежде не сталкивалась, однако для мистера Эббота это была рутина: подобные проблемы он решал по нескольку раз в неделю.

— Вы удивитесь, мисс Принц, — заметил он, неторопливо раскладывая на столе чистые бланки контрактов, — насколько тесно соприкасаются магический и обычный миры. Особенно в том, что касается теневой стороны общества. В маггловском криминале крутится немало авторитетов с Лютного переулка. Так что ваше решение обратиться к аврорам весьма разумное и продуманное.

Он осведомился, кого именно Эйлин наняла, и, услышав имя Артура Блишвика, одобрительно кивнул. Репутация начальника оперативной группы аврората сомнений не вызывала. Мистер Эббот составил договор, Эйлин оплатила десять галлеонов за его подготовку и юридическое сопровождение сделки. На следующий день все три стороны — Эйлин, Артур Блишвик и поверенный — встретились в той же конторе. Пергамент был подписан, магическая печать и взаимные клятвы скрепили обязательства. Дело закрутилось.

Задний дворик, укрытый от любопытных глаз высокой живой изгородью, она приспособила под небольшую лабораторию под открытым небом. Переносной котёл, складной столик, аккуратные ряды склянок на полке, прибитой к забору. Варить зелья на свежем воздухе, под пение дроздов и шелест молодой листвы оказалось на удивление приятно.

Пользуясь навыками и записями Эйлин — толстой тетрадью в кожаном переплёте, исписанной мелким убористым почерком, — Алёна Сергеевна сварила несколько косметических зелий: восстанавливающее для волос, смягчающее для кожи и лёгкое тонизирующее, придававшее лицу свежесть и ровный цвет. Результат превзошёл ожидания. Из зеркала в ванной на неё смотрела красивая, изящная женщина лет двадцати семи — с гладкой бледной кожей, блестящими чёрными волосами, которые наконец-то перестали напоминать пакли, и тёмными выразительными глазами. Практически на десять лет моложе истинного возраста Эйлин. Вот оно, лучшее доказательство того, что волшебники живут дольше обычных людей. И, что немаловажно, стареют куда медленнее.

Алёна Сергеевна повернулась перед зеркалом, критически осматривая себя в профиль, и осталась вполне довольна. «Мортиша Адамс» из кафе на Косой аллее никуда не делась, просто стала ещё чуть более ухоженной версией самой себя.

По вечерам, устроившись в кресле у камина с чашкой чая и тетрадкой на коленях, она принялась методично восстанавливать в памяти содержание книг Роулинг. Записывала всё, что помнила, — даты, имена, события, — стараясь выстроить хронологию как можно точнее.

О Северусе Снейпе в каноне было удручающе мало. Обрывки воспоминаний в Омуте памяти, несколько сцен глазами Гарри Поттера — и те преимущественно неприятные, — да финальное откровение, перевернувшее всё с ног на голову. Впрочем, Алёна Сергеевна рассудила, что скудость информации — это, вероятно, даже к лучшему. Меньше знаешь — меньше соблазна подгонять живого человека под книжный шаблон.

Один вопрос, впрочем, она закрыла для себя сразу и бесповоротно. Погиб ли Снейп в финале этой безумной эпопеи? Алёна Сергеевна фыркнула, перечитывая собственные записи. Ну не мог маг, чьей профессией всю жизнь были яды и противоядия, чья специализация и работа — если память Эйлин не подводила — была посвящена именно сильно кровоточащим ранам и способам их исцеления, взять и умереть от укуса змеи. Это было бы всё равно что утонуть, будучи чемпионом по плаванию. Скорее всего, Снейп сам спровоцировал эту ситуацию, чтобы под шумок исчезнуть. Мальчик, в конце концов, вырос среди слизеринцев. Двойной агент. Мастер зелий. Такие люди не умирают — они уходят со сцены, когда считают нужным.

Другое дело, что Алёна Сергеевна — теперь уже Эйлин Принц, мать этого самого мальчика — не собиралась допускать и половины того, через что ему пришлось пройти в каноне. Ни Пожирателей Смерти, ни двойной жизни, ни многолетнего одиночества под видом жестокого профессора. Для этого нужно было одно: уговорить Северуса покинуть Хогвартс досрочно и уехать учиться в Турин.

Алёна Сергеевна отхлебнула остывший чай и задумчиво посмотрела в огонь. Уговорить. Легко сказать. Ребёнок не только унаследовал от сэра Октавия точёный римский профиль и чёрные глаза — характер у него тоже был дедовский. Сама Эйлин отца помнила смутно — обрывки образов, тёплые руки, запах табака и зелий. Но тётка в своё время пообщалась с сэром Октавием достаточно и охотно делилась впечатлениями: упрямый, гордый, язвительный, не терпящий, когда им пытаются управлять. И если внук пошёл в деда хотя бы наполовину — а судя по всему, он пошёл в него целиком, — то предстоящая задача обещала быть непростой.

В начале мая прилетела сова с его письмом. Конверт был плотным, из хорошего пергамента с тиснёным логотипом конторы, а тон послания — подчёркнуто деловым. Мистер Эббот сообщал, что договорённости достигнуты, и просил клиентку прибыть в контору для заключения контракта с другой стороной.

С другой стороной. Алёна Сергеевна перечитала эту строчку дважды. Значит, дело оказалось серьёзнее, чем ожидалось. Не просто шайка маггловских громил — Тобиас работал на кого-то, с кем авроры сочли нужным договариваться, а не просто стирать память.

В назначенный час мисс Принц прибыла в контору поверенного. К визиту она подготовилась тщательным образом. Строгий, закрытый костюм тёмно-серого сукна, волосы собраны в гладкий узел на затылке, минимум украшений — только фамильное кольцо Принцев на безымянном пальце. Ни капли прошлой «Мортиши».

Сегодня требовался другой образ: деловая, сдержанная, безупречно владеющая собой леди старинного рода. Женщина, с которой предпочтительнее договориться, чем конфликтовать.

Мистер Эббот встретил её в приёмной и проводил в кабинет. Здесь Эйлин ожидала весьма колоритная компания.

За массивным дубовым столом поверенного, как и полагалось, сидел сам мистер Эббот — собранный, невозмутимый, с аккуратной стопкой пергаментов перед собой. По правую руку от него расположился Артур Блишвик. Вне стен кафе и светских посиделок муж Доры выглядел совсем иначе: крупный, широкоплечий, с цепким взглядом человека, привыкшего оценивать угрозы раньше, чем они успевают материализоваться. На нём была неброская, но явно дорогая мантия тёмно-синего цвета, а палочка лежала на столе перед ним — открыто, на виду, как недвусмысленное напоминание всем присутствующим.

А по другую сторону стола, в глубоком кожаном кресле для посетителей сидел человек, при одном взгляде на которого становилось ясно, что история с долгом Тобиаса Снейпа — не мелкая уличная разборка местной шпаны.

Джентльмен явно восточного происхождения был высок, худощав и безупречно одет — костюм-тройка из тёмной шерсти, явно пошитый на заказ, белоснежная сорочка, шёлковый галстук с дискретным узором. Смуглое лицо с крупным ястребиным носом и тяжёлыми веками выражало ленивое, скучающее спокойствие, то самое, которое бывает у людей, привыкших, что мир подстраивается под них, а не наоборот. На безымянном пальце поблёскивал массивный перстень с тёмным камнем.
Рядом с боссом, навытяжку, словно нашкодивший денщик при генерале, стоял его помощник — и являл собой полную противоположность патрону. Невысокий, неопрятно одетый тип с острым крысиным лицом, бегающими глазками и дёргаными, суетливыми движениями. Алёна Сергеевна мгновенно определила породу: мелкий жулик, прибившийся к большой рыбе. Таких она навидалась и в прежней жизни, правда, исключительно в КПЗ. Вечные порученцы, готовые бежать, куда скажут, и продать кого угодно при первой возможности.

— Мисс Принц, благодарю, что нашли время. Прошу, присаживайтесь, — мистер Эббот любезно указал на стул с резной спинкой, стоявший у торца стола.

Эйлин сухо кивнула, села, положила руки на колени и приняла позу, соответствующую леди из хорошей семьи: спина прямая, взгляд спокойный. Ни тени волнения на лице.

— Мисс Принц, позвольте представить: мистер Имран Куреши и его британский помощник — мистер Барнабас Флетчер. Более известный, — тут мистер Эббот позволил себе едва заметную паузу, — как Барнабас Крыса.

Женщина перевела взгляд на незнакомцев. Посмотрела на Куреши — прямо, без вызова, но и без малейшего подобострастия. Затем скользнула глазами по Флетчеру, задержалась на мгновение — ровно столько, чтобы тот поёжился, — и вернулась к поверенному.

— Рада знакомству, джентльмены, — произнесла она холодно.

Крыса Флетчер тут же наклонился к уху босса и торопливо забормотал, переводя слова поверенного. Куреши слушал, не меняясь в лице.

Тем временем мистер Эббот продолжил, раскрывая верхний пергамент:

— Расследование, проведённое мистером Блишвиком, установило, что ваш покойный супруг состоял на службе у мистера Куреши. В ходе их, скажем так, делового сотрудничества возникли определённые разногласия, которые, к сожалению, вылились в ряд... недоразумений.

Недоразумений. Алёна Сергеевна мысленно усмехнулась. Ничего себе недоразумения — убили одного человека и едва не запытали насмерть другого. Но лицо Эйлин Принц осталось непроницаемым. Бывший муниципальный чиновник умела понимать обтекаемые формулировки и переводить их на человеческий язык. Этому женщина научилась не в институте, а на бесчисленных совещаниях. Где слово «оптимизация» означало радикальное сокращение бюджета, «реструктуризация» — увольнения. А «недоразумение» могло означать всё что угодно, вплоть до уголовного дела и судебного разбирательства.

А ещё Алёна Сергеевна мысленно похвалила себя за верное решение обратиться к Блишвику. Глядя на невозмутимого Куреши в его безупречном костюме, она отчётливо понимала: справиться с этим в одиночку у неё не было ни единого шанса. Перед ней сидел не уличный головорез, а человек, управлявший целой системой интегрированной в местное общество.

И ещё одна мысль мелькнула в голове, непрошеная, но любопытная. Вот, значит, откуда берётся этническая организованная преступность. А она-то в прежней жизни наивно полагала, что это примета России первой четверти двадцать первого века. Оказывается, это явление вовсю процветало в Британии семидесятых, просто под другим названием и с иными акцентами. Впрочем, суть оставалась неизменной: деньги, власть и диаспоры, готовые убивать ради того и другого.

Тем временем мистер Эббот, выдержав профессиональную паузу, продолжил ровным, бесстрастным тоном, каким зачитывают условия сделки юристы, привыкшие, что за каждым словом — чьи-то деньги, чья-то судьба, а порой и чья-то жизнь.

— Мистер Куреши признаёт вину своих людей в произошедшем инциденте. В качестве компенсации за безвременную кончину вашего супруга, мистера Тобиаса Снейпа, он выплачивает мисс Принц восемнадцать тысяч фунтов стерлингов. — Поверенный перевернул страницу пергамента. — А также восемь тысяч фунтов стерлингов за моральный и материальный ущерб, причинённый лично мисс Принц.

Двадцать шесть тысяч. Алёна Сергеевна привычно сложила числа в уме и едва удержала лицо. Это было... щедро. Подозрительно щедро. За Тобиаса, которого эти же люди зарезали в доках Тисспорта, и за саму Эйлин, которую жгли паяльником в заброшенном доме. С каких пор криминальные боссы платят вдовам компенсации, да ещё и с надбавкой за моральный ущерб?

Она подняла взгляд от подола платья, который внимательно разглядывала, и тут же получила ответ на свой вопрос.

Мистер Куреши смотрел на неё. Не на поверенного, не на Блишвика — на неё. И смотрел с тем совершенно определённым, откровенно мужским интересом, который невозможно спутать ни с чем. Тёмные глаза под тяжёлыми веками скользили по её лицу и фигуре — неторопливо, с ленивым удовольствием ценителя, привыкшего выбирать лучшее.

Ах вот оно что.

Алёна Сергеевна мысленно похолодела. Нет. Вот этого — не надо. Такого восточного счастья не надо и даром, и с деньгами, и с компенсацией в придачу. За тридцать лет на муниципальной службе она достаточно насмотрелась на мужчин, которые путают щедрость с авансом, а вежливость — с согласием. И прекрасно знала, чем заканчиваются подобные «знаки внимания» от людей такого калибра.

Что-то, видимо, отразилось на её лице — тень испуга или брезгливости, — потому что Куреши чуть заметно усмехнулся. Не обидевшись. Скорее наоборот — реакция дамы его, кажется, позабавила. Он повернулся к Флетчеру и негромко произнёс несколько слов. Крыса торопливо закивал и перевёл, обращаясь к Эйлин:

— Это... мой босс говорит, что не знал, что такое дерьмо, как Тоби Снейп, могло быть женато на ведьме. — Флетчер шмыгнул носом и добавил уже от себя, с кривоватой ухмылкой: — Ну, типа, извиняется. Ошибочка вышла.

В кабинете повисла секундная пауза. Мистер Эббот чуть сжал челюсть — едва заметно, но Алёна Сергеевна уловила. Блишвик смотрел в окно с выражением человека, мысленно подсчитывающего, сколько ему доплатят за терпение.

Эйлин удержалась от того, чтобы закатить глаза. Впрочем, чего ещё ожидать от шантрапы с Лютного? Хорошо хоть без мата изъясняется. Невелика заслуга, но в данных обстоятельствах — практически комплимент.

— Благодарю, — произнесла она ровным тоном, не адресуя благодарность кому-то конкретному. Затем повернулась к поверенному: — Мистер Эббот, каковы условия контракта?

Поверенный удовлетворённо кивнул. Ему вся эта компания — и скучающий криминальный босс, и его суетливый переводчик — нравилась ещё меньше, чем самой мисс Принц. Но дело есть дело. Мистер Эббот извлёк из стопки пергаментов экземпляр контракта и подал его Эйлин.

— Прошу. Ознакомьтесь не торопясь. Я отметил ключевые пункты на полях.

Эйлин приняла пергамент и начала читать — внимательно, неторопливо, водя глазами по строчкам с тем особым выражением сосредоточенной дотошности, которое у Алёны Сергеевны вырабатывалось десятилетиями работы с казёнными документами. Куреши мог сколько угодно сверлить её взглядом.

Женщина читала контракт внимательно, строчку за строчкой, и сухой юридический язык магического права привычно переводился в её голове на простые, человеческие слова. Алёна Сергеевна за годы на службе прочла и составила столько договоров, что давно научилась видеть суть за нагромождением оборотов вроде «нижеследующая сторона обязуется» и «в соответствии с пунктом».

И суть оказалась вполне прозрачной.

Восемнадцать тысяч фунтов — те самые деньги, что Эйлин изъяла из тайников Тобиаса у мисс Доусон. По сути, это был возврат похищенного: Куреши получал вроде как обратно то, что считал своим, а Эйлин — компенсацию «за безвременную кончину супруга», которую она уже давно обменяла на галлеоны и спрятала в семейном сейфе. Миленькая бухгалтерия, при которой обе стороны сохраняют лицо.

А вот вторая сумма — восемь тысяч — была несколько иного значения. Это была законная, прописанная в магическом законодательстве компенсация за причинение вреда чистокровной британской ведьме. И платить её предстояло из кармана мистера Куреши — целиком и без оговорок. С этих денег Эйлин отдаст двадцать процентов Блишвику за посредничество — тысячу шестьсот фунтов. Остальное — её.

Вполне приемлемые условия. Не в её положении привередничать.

Алёна Сергеевна мысленно отдала должное поверенному. Умница Эббот. Контракт был составлен так, что каждый пункт работал на защиту клиентки. Отдельной строкой шло обязательство мистера Куреши и всех лиц, действующих от его имени и по поручению, не предпринимать впредь никаких действий — прямых или косвенных — в отношении мисс Принц, её имущества и членов её семьи. Нарушение каралось магическим откатом, крупной неустойкой и автоматическим уведомлением аврората. Формулировки были безупречны: ни лазейки, ни двусмысленности, ни единой щели, в которую можно было бы протиснуть нежелательное «дополнительное соглашение». Или двусмысленные толкования.

Женщина немного успокоилась. С таким контрактом домогательства мистера Куреши ей точно не грозили. Любая попытка продолжить знакомство за рамками подписанного обошлась бы ему дороже, чем весь долг покойного Тобиаса.

Трижды перечитав документ от первой строки до последней, проверив его на скрытые условия — благо память Эйлин хранила несколько полезных диагностических чар для работы с магическими текстами, — Алёна Сергеевна наконец удовлетворённо кивнула поверенному и передала пергамент обратно.

— Условия приемлемы, мистер Эббот. Можно подписывать.

Для подписания магических контрактов требовался особый инструмент — кровавое перо. Тонкий, изящный артефакт, похожий на обычное гусиное перо, но с остриём из зачарованного серебра: при письме оно безболезненно надрезало кожу владельца и использовало его кровь вместо чернил. Подпись, сделанная таким пером, была нерушима — магия крови скрепляла контракт надёжнее любой нотариальной печати.

Мистер Шайверетч, узнав о предстоящей сделке, настоятельно рекомендовал Эйлин приобрести собственный артефакт. «Своё перо — всегда при себе, — сказал старик, погрозив сухим пальцем. — И ни в коем случае не пользуйся чужим. Твоя кровь на чужом пере — это твоя кровь в чужих руках. А кровь мага — не чернила, юная леди».

Совету работодателя Эйлин последовала неукоснительно. Теперь она спокойно достала из внутреннего кармана жакета узкий кожаный футляр, извлекла из него собственное кровавое перо — новенькое, с рукоятью из тёмного дерева и тускло мерцающим серебряным остриём — и положила его на стол перед собой.

Мистер Эббот придвинул пергамент. Блишвик чуть подался вперёд. Куреши наблюдал за приготовлениями из своего кресла с непроницаемым выражением лица. Даже Крыса Флетчер перестал ёрзать и притих.

Эйлин Принц взяла перо и поставила подпись — тонкая алая нить написанных букв впиталась в пергамент и коротко вспыхнула. Следом расписался Куреши, не спеша, со спокойствием уверенного в себе человека, для которого подобные контракты — обычное дело, как утренний чай. Потом Блишвик — размашисто, по-аврорски. Последним перо взял мистер Эббот, и его подпись легла на пергамент ровно и аккуратно, как по линейке.

Магия скрепила договор. По кабинету прокатилась короткая тёплая волна, буквы на пергаменте налились золотом — и погасли. Готово.

Дальше всё пошло быстро. Деньги были пересчитаны и переданы, копии контракта розданы сторонам. Колоритная компашка заторопилась на выход. Куреши поднялся, одёрнул пиджак и кивнул Эйлин — коротко, без улыбки, но вполне по-человечески. Крыса Флетчер, шмыгнув носом, бросил что-то вроде «ну, бывайте» и первым нырнул в камин. Босс шагнул следом. Зелёное пламя дважды полыхнуло — и в приёмной стало тихо.

Блишвик тоже откланялся — обменялся с Эбботом крепким рукопожатием, кивнул Эйлин и исчез в камине.

— Видите ли, мисс Принц, — мистер Эббот чуть откинулся в кресле, — я работаю не только в нашем мире. У меня есть лицензия адвоката в маггловском праве. Всё легально и оформлено, как положено. Так уж сложилось — два мира, две практики. Эффективно.

Эйлин кивнула, пока не понимая, к чему он ведёт, но чутьё подсказывало: Эббот не тот человек, который болтает просто так.

— Одна растущая сеть супермаркетов присматривает место для нового магазина в Коукворте. Вы ведь знаете, что это фактически пригород Дарема? Хорошая транспортная доступность, шоссе рядом...

Женщина снова кивнула. И, кажется, начала понимать.

— Я видел кадастровую карту, — продолжил поверенный, чуть подавшись вперёд. — Ваш дом стоит в конце улицы, а за ним — большой пустырь до самого шоссе. Мой клиент хочет выкупить все участки на Тупике Прядильщиков. Под снос и строительство. Вы ведь не станете возражать?

— А что по цене? — спросила она ровно, только чуть сжав руки на коленях, чтобы не выдать себя.

— Мой клиент предлагает по пятнадцать тысяч за домовладение с землёй, — мистер Эббот помолчал, наблюдая за ней. — Но ваш участок больше остальных. Так что... семнадцать тысяч фунтов вас устроит?

На две тысячи больше, чем она просила через агентство. Без показов и долгого ожидания и заниженных предложений от перекупщиков. Алёна Сергеевна выдержала паузу — не слишком короткую, не слишком длинную, ровно такую, какая полагается приличной женщине, когда ей предлагают выгодную сделку.

— Думаю, вполне устроит, — ответила она и едва заметно улыбнулась.

— Замечательно! — Эббот просиял так искренне, что стало ясно: комиссию с этой сделки он тоже получит неплохую. — Я подготовлю контракт. Вы сможете принести правоустанавливающие документы на дом?

— Разумеется, — кивнула Эйлин. Помедлила и добавила: — А где будем подписывать? Если покупатель — маггл...

— Здесь, мисс Принц, — поверенный улыбнулся с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. — Прямо здесь. Хозяин сети — волшебник.

Алёна Сергеевна только головой покачала — мысленно, разумеется. Два мира, значит. Два мира, которые на поверку давно уже срослись в один, просто большинство волшебников предпочитает этого не замечать.

На этом она простилась с Эбботом и вышла в приёмную. Камин горел ровным зеленоватым огнём. Но вместо домашнего адреса Эйлин бросила в пламя щепотку летучего пороха и негромко сказала: «Гринготтс». Бродить по Косой аллее с конвертом, набитым деньгами, было бы верхом легкомыслия. А легкомыслие Алёна Сергеевна себе позволяла в последний раз лет тридцать назад — и то пожалела.

Долго лежать в больнице не пришлось. Уже на следующее утро в палату заглянул знакомый целитель — тот самый немолодой мужчина в светло-зелёной хламиде, который встретил её в первый день. На этот раз он выглядел куда веселее: бодро пролистал пергамент с результатами диагностики и с явным удовольствием сообщил, что миссис Снейп полностью здорова.

Алёна Сергеевна и сама это чувствовала. Ещё вчера, окончательно придя в себя, она с удивлением отметила, что боль ушла без следа — ни шрамов, ни стянутой кожи на месте ожогов, словно их не было вовсе. А сегодня к хорошему самочувствию добавилось кое-что новое: мягкое, живое тепло в животе и странное ощущение, будто окружающий мир стал ярче. Краски сделались насыщеннее, контуры — чётче, даже тусклый больничный свет казался теперь золотистым. Магия Эйлин Принц, придавленная годами вынужденного брака и вечной экономии на себе, словно расправляла крылья в исцелённом теле.

Задерживаться Алёна Сергеевна не стала. Поблагодарила целителей — сдержанно, но искренне, — подписала пергамент о выписке и узнала, что плату за лечение и зелья уже списали с её личного счёта в Гринготтсе. Сумма, надо полагать, была ощутимой, но ругаться она не стала.

Не сейчас. Подхватила со стула поношенное пальто Эйлин, шагнула в больничный камин, бросила в пламя щепотку летучего пороха и чётко произнесла адрес.

Место было для Алёны Сергеевны одновременно знакомым и чужим. Память Эйлин подсказывала, что в этих стенах прожито без малого семнадцать лет — каждый угол, каждая скрипучая ступенька были ей известны. Но прожила эти годы не совсем она. Или всё-таки она? Женщина опустилась в продавленное кресло у камина и некоторое время честно пыталась разобраться: она попаданка в чужом теле? Или родилась в нём и просто на фоне стресса вспомнила прошлую жизнь, другую страну, другое время? Граница между двумя наборами воспоминаний была размытой, и чем больше она думала об этом, тем меньше понимала.

В конце концов Алёна Сергеевна поступила так, как поступила бы на её месте любая практичная женщина с тридцатилетним стажем на муниципальной службе.

Она, подобно Скарлетт О’Хара, решила подумать об этом завтра. Потому что сегодня были дела поважнее.

Положение молодой вдовы Тобиаса Снейпа оставалось серьёзным. Да, от непосредственной расправы её отбили авроры, но сама проблема никуда не делась. Эйлин Снейп по-прежнему была, выражаясь языком, хорошо знакомым Алёне Сергеевне по прежней жизни, «поставлена на счётчик» неизвестным криминальным боссом. А по опыту общения с жалобами граждан и материалами прокурорских проверок она твёрдо знала одно: подобные типы просто так не отстают. Переехать в другой город? Найдут. Спрятаться за магией? Ненадолго — раз уже нашли один раз, найдут и второй. Вопрос должен быть решён, и желательно в её пользу.

Алёна Сергеевна поднялась из кресла, прошла на кухню, поставила чайник на плиту и, пока вода закипала, начала рассуждать — методично, как привыкла на службе, раскладывая задачу на составные части.

Итак, главный вопрос: зачем Тобиас пошёл на обман своего криминального хозяина? От ответа зависел дальнейший план действий. Зачем ему понадобились деньги сверх и без того немалого заработка? И почему он так отчаянно шифровался? Жене он не говорил ни слова. Сына за своего давно не считал. Значит, копил не для семьи. Тогда для чего?

Чайник закипел. Алёна Сергеевна машинально залила кипяток в старый фаянсовый чайник, бросила щепотку заварки — и тут её осенило.

Развод. Он копил на развод.

В Британии семидесятых это удовольствие стоило целое состояние. Даже при лояльном отношении жены мистер Снейп при разводе лишился бы дома — как ни крути, а несовершеннолетний Северус по документам сын Тобиаса. А значит, ему нужны были деньги не просто на адвоката, а на собственное жильё. Причём в хорошем районе, подальше от Тупика Прядильщиков и его дурной славы.

Алёна Сергеевна отхлебнула чаю и прищурилась, перебирая воспоминания Эйлин. Кто там был последней любовницей Тобиаса? Кэтрин. Точно — Кэтрин Доусон, продавщица из магазина одежды на Хай-стрит. Память Эйлин услужливо подбросила образ: пышная, бледно-рыжая, с тусклыми водянистыми глазами и вечно приоткрытым ртом, придававшим ей выражение перманентного удивления. Полная противоположность худощавой, черноволосой, остроносой Эйлин. Что Тобиас в ней нашёл — вопрос риторический, а Алёна Сергеевна была не из тех женщин, что спорят о вкусах.

Зато она была из тех, что умеют считать деньги, особенно свои. И если Тобиас действительно копил на дом и развод, то где-то эти деньги лежали. А найти их — не просто не помешает. Возможно, именно это и поможет решить проблему с криминальным боссом раз и навсегда.

Алёна Сергеевна допила чай, поставила чашку в раковину и позволила себе скупую, чисто чиновничью улыбку.

Задача формулировалась предельно ясно. Оставалось приступить к исполнению.

Пассия покойного мужа проживала на другом берегу реки, в одном из тех одинаковых муниципальных домиков, что выстроились вдоль улицы ровным рядом, как солдаты на плацу: красный кирпич, низкая крыша, крохотный палисадник за невысокой оградой. Днём Кэтрин Доусон совершенно точно была на работе — магазин на Хай-стрит открывался в девять и закрывался не раньше шести.

Именно с её дома Алёна Сергеевна решила начать.

Логика была проста и, как всякая хорошая логика, беспощадна. Девица Доусон была, мягко говоря, недалёкого ума и верила своему любовнику на слово. Если Тобиас копил деньги, то прятал их подальше от жены, а его простодушная подруга вряд ли стала бы рыться по углам в поисках чужих заначек. Сама Алёна Сергеевна, разумеется, никогда не хранила бы наличные в чужом доме. Но то она — с тридцатилетним опытом работы в системе, где каждый третий посетитель приходил решать проблемы именно из-за пропавших денег. А бывший фабричный рабочий, всю жизнь прятавший заначки под половицей, мыслил иначе. К слову сказать, в их собственном доме в Тупике Прядильщиков Эйлин могла бы найти тайники мужа с закрытыми глазами — память услужливо подсказывала каждую скрипучую доску и каждый подозрительный стык в кладке. А уж если учесть, что в арсенале этой дамы имелась пара весьма специфических поисковых заклинаний для выявления скрытых полостей и тайников, то шансы мистера Снейпа спрятать от жены хоть пенни стремились к нулю.

Через двадцать минут Эйлин уже стояла перед домом мисс Доусон. Палисадник выглядел неухоженным: прошлогодняя трава, покосившийся почтовый ящик, пара горшков с чем-то давно засохшим на подоконнике. Короткое диагностическое заклинание подтвердило — дом пуст. Даже кот бродил где-то по соседним дворам.

Алёна Сергеевна аккуратно открыла замок заклинанием, вошла и прикрыла за собой дверь.

Внутри было именно так, как она ожидала: дешёвая, но старательно подобранная мебель, цветастые занавески, запах сладких духов и подгоревших тостов. На каминной полке — фотография Кэтрин в обнимку с рыжим котом и открытка ко Дню святого Валентина, не подписанная, но явно от Тобиаса. Уютное гнёздышко женщины, которая ждала, что вот-вот всё наладится.

Эйлин взмахнула палочкой, активируя поисковые чары, и едва не присвистнула.

Восемь вероятных тайников. Восемь. И ещё одно место, светившееся в магическом спектре подозрительно ярко, — не типичная заначка, а что-то серьёзнее. С него волшебница и начала.

Два часа методичной работы. Вскрытые половицы, аккуратно возвращённые на место. Отодвинутый и придвинутый обратно комод. Простуканная стена в чулане. Алёна Сергеевна действовала спокойно и сосредоточенно, как на ревизии, — вскрывала тайник, пересчитывала купюры, убирала в расширенный магией карман пальто и переходила к следующему.

Итог превзошёл ожидания: около восемнадцати тысяч фунтов стерлингов. Для тысяча девятьсот семьдесят шестого года сумма была более чем серьёзной — хватило бы на покупку небольшого дома в приличном районе. Именно это Тобиас, по всей видимости, и планировал.

Единственную заначку Алёна Сергеевна не тронула — ту, что обнаружилась среди аккуратно сложенного постельного белья в спальне. Тоненькая пачка пятифунтовых банкнот, перетянутая резинкой. Это были деньги самой Кэтрин — почерк хранения совершенно другой, женский, осторожный.

А вдове чужого не нужно. Только вернуть своё.

Выйдя из дома и тщательно вернув замок в исходное состояние, Алёна Сергеевна позволила себе глубокий удовлетворённый вдох. Первая часть задачи выполнена. Деньги есть, а значит, есть и рычаг, и подушка безопасности.

Теперь можно было заняться остальным. Во-первых, оформиться в муниципалитете как нуждающаяся мать-одиночка. Какие-никакие, а льготы вдове с несовершеннолетним ребёнком в семьдесят шестом году уже полагались, и пренебрегать ими было бы глупо. А во-вторых, и это куда важнее, наведаться в Министерство магии. У Алёны Сергеевны имелась пара идей насчёт того, как раз и навсегда избавиться от назойливого маггловского криминала.

Визит в маггловский муниципалитет Алёна Сергеевна совершила на следующий же день и чувствовала себя при этом как рыба в воде. Пусть всё было другим, включая страну и язык, но суть оставалась неизменной: казённые коридоры, очереди, усталые клерки за перегородками и тот особый канцелярский запах — смесь бумажной пыли, чернил и дешёвого кофе, — который одинаков по обе стороны Ла-Манша.

Вообще-то, у самой Эйлин был свой план на случай вдовства — Алёна Сергеевна хорошо его помнила и в общих чертах была согласна. Но сейчас, с учётом того, что она знала из канона, план требовал серьёзных корректив. Её сын находился в самом опасном месте магической Британии — Хогвартсе. Школа, в которой через несколько лет развернутся события, и о них Алёна Сергеевна предпочитала пока не думать слишком подробно, чтобы не впасть в панику. Одно она знала точно: дольше необходимого задерживать там Северуса не было никакого практического смысла.

Впрочем, план в общих чертах уже складывался у неё в голове, пока ещё расплывчатый, как набросок рисунка карандашом, но с каждым днём обретавший всё более чёткие контуры. В прошлой жизни она вырастила и выучила двоих детей, и оба, слава богу, выросли людьми приличными. А здесь у неё один мальчик. Да, с непростым характером, но покажите ей покладистого подростка, и она скажет, что с ним что-то не так. Алёна Сергеевна была убеждена: с дочерью в этом возрасте было бы куда сложнее. А мальчику, как говорила её собственная мать, не рожать и обязательная служба в армии магической Британии отсутствует. С остальным справимся.

Через неделю Эйлин Принц — именно Принц, а не Снейп: вернуть девичью фамилию в Министерстве магии оказалось проще, чем получить справку в маггловском муниципалитете, — въехала в новый дом.

Хетеркрофт-роуд, Уиттон, Ипсвич. Тихая улочка с подстриженными живыми изгородями и аккуратными палисадниками. Дом представлял собой одноэтажный кирпичный дуплекс на двух хозяев — небольшой, но вполне уютный: две спальни, гостиная с камином, крохотная кухня и задний дворик, где можно было разбить грядку с целебными травами. Стены были свежевыбеленные, окна вымыты, а у входа стояли два терракотовых горшка с геранью — оставленные, видимо, прежними жильцами. Соседями оказалась пожилая пара — мистер и миссис Хаммонд, — которые при знакомстве вежливо кивнули и не стали задавать лишних вопросов.

Для Эйлин, привыкшей к косым взглядам Коукворта, это было просто великолепно.

Платить муниципалитету следовало строго вовремя — здесь Алёна Сергеевна не питала иллюзий. Поэтому, едва разобрав немногочисленные вещи и подключив камин к сети, обновлённая Эйлин Принц вернулась к тому, что умела лучше всего, — к зельеварению. Старик Шайверетч, узнав о её выздоровлении и переезде, был только рад. Его лучший сотрудник-подмастерье снова в строю, а камин, как известно, расстояний не знает.

Главной находкой оказалась миссис Доротея Блишвик, урождённая Хопкирк. Дора служила в Отделе неправомерного использования магии несовершеннолетними — должность, которая была негласно закреплена за семейством Хопкирков уже не одно десятилетие и передавалась, как фамильное серебро, от тётушки к племяннице.

Но куда важнее было другое: когда-то, в хогвартские годы, Дора Хопкирк была ближайшей подругой Эйлин.

Дружба их казалась на первый взгляд маловероятной — слизеринка и хаффлпаффка, — но девочки нашли общий язык ещё на первом курсе. Обе любили посплетничать на переменах, устроившись в укромной нише у лестницы на третьем этаже, и почти каждые выходные ходили вместе в Хогсмид — за сливочным пивом в «Три метлы» и сахарными перьями в «Сладкое королевство». Для магического мира это было очень близкое знакомство. И Алёна Сергеевна намеревалась использовать его на полную катушку.

В назначенный день Эйлин пришла заранее. Заняла заказанный столик у окна, выходившего на брусчатку Косой аллеи, заказала чайник жасминового чая и стала ждать, рассеянно наблюдая за прохожими сквозь витрину. Ровно в назначенное время дверь кафе распахнулась, и вошла Дора.

Миссис Блишвик выглядела великолепно. Пышная, розовощёкая, весьма привлекательная блондинка на вид лет двадцати с небольшим — из тех женщин, что с возрастом не увядают, а расцветают, обретая ту уверенную, щедрую красоту, которую не дашь двадцатилетней девчонке. Облегающее платье длиной чуть ниже колен, мягкого сливочного оттенка, выгодно подчёркивало округлую фигуру. Светлые волосы были уложены в модную высокую причёску, а на шее поблёскивала тонкая золотая цепочка с кулоном в виде крошечной пчелы — фамильный символ Хопкирков, как услужливо подсказала память Эйлин.

Впрочем, и сама Эйлин Принц в этот день выглядела так, что мужчины за соседними столиками то и дело бросали в её сторону заинтересованные взгляды, а юноша-официант, принёсший чайник, покраснел до ушей. Алёна Сергеевна, готовясь к встрече, обдуманно выбрала образ, который мысленно окрестила «стиль Мортиши Адамс» — и с точёной фигурой, тёмными волосами и бледной кожей Эйлин он заходил безупречно. Хватит одеваться серой мышкой, довольно прятать себя в бесформенные платья, лишь бы не разжигать ревность Тобиаса. Мистера Снейпа больше нет. А Эйлин Принц — есть.

Чёрное платье сидело как влитое: строгое, элегантное, с глубоким вырезом, выгодно подчёркивавшим бюст. Под тканью угадывался кружевной корсет — его ажурная отделка едва заметно проглядывала в области декольте, добавляя образу ровно столько дерзости, сколько позволяли рамки приличия. И ни граном больше.

Дальше потекла обычная женская болтовня — правда, предусмотрительно отгороженная от зала чарами приватности. Тонкий купол мерцающего заклинания окутал столик невидимой завесой, и для остальных посетителей кафе две элегантные дамы у окна просто мило беседовали, время от времени смеясь и подливая друг другу чаю.

А говорили они, как и положено подругам, не видевшимся больше десяти лет, обо всём сразу. Дора рассказывала о муже: Артуром Блишвиком, начальником оперативной группы аврората, она явно гордилась, хотя и жаловалась, что видит его реже, чем хотелось бы. Двое детей — сын-подросток, учился на втором курсе Слизерина, и дочь, пока ещё ждала письмо из Хогвартса. Дом в Кенсингтоне — магическая его часть, разумеется. Словом, жизнь у Доры Блишвик сложилась именно так, как и должна была сложиться у хорошенькой хаффлпаффки из уважаемой семьи, — ровно, благополучно и с правильным мужем.

Эйлин, в свою очередь, рассказала о себе — честно, но подав всё в нужном ракурсе. Последняя из рода Принц? Именно так. Северус — чистокровный наследник? Разумеется. А то, что ради выживания пришлось выйти за маггла, — так в магическом сообществе подобное скорее ставили в заслугу: не сломалась, не побиралась, нашла выход. Дора сочувственно кивала и подливала подруге чаю.

А потом Алёна Сергеевна, выждав нужный момент — аккурат после второго пирожного, когда Дора была сыта, благодушна и максимально расположена к откровенности, — аккуратно перевела разговор.

— Знаешь, Дора, — она понизила голос и слегка подалась вперёд, — я ведь до сих пор не могу толком прийти в себя после всей этой истории с Тобиасом. Эти маггловские бандиты... Авроры тогда меня спасли, и я бесконечно благодарна. Но сама проблема ведь никуда не делась. Они считают, что муж остался должен, и боюсь, однажды они придут снова. А я даже не знаю, к кому в аврорате с этим обратиться.

Она не плакала — Алёна Сергеевна была не из тех, кто давит на жалость слезами. Но голос звучал устало и чуть растерянно — ровно настолько, чтобы в Доре проснулась не только дружеское участие, но и практичность.

Наживку подруга заглотила даже быстрее, чем рассчитывала Алёна Сергеевна.

— Дорогая, да это же пустяк! — Дора махнула рукой, едва не опрокинув чашку. — Мой Артур такие мелкие дела решает... ну, скажем так, в частном порядке. За небольшой процент от суммы, разумеется. Маггловский криминал — для аврора это даже не работа, а разминка перед обедом.

Алёна Сергеевна изобразила робкую надежду — получилось, надо признать, весьма убедительно.

— Только я хотела бы всё оформить как положено, — добавила она мягко, но твёрдо. — Через расписку у поверенного моей семьи. Принцы всегда вели дела аккуратно.

Дора и бровью не повела — для неё это было в порядке вещей. Так что дамы быстро договорились.

Итак, финансы. Деньги, изъятые у мисс Доусон, Эйлин отнесла в Гринготтс на следующий же день после находки и обменяла на галлеоны по текущему курсу. Вся сумма — три тысячи шестьсот золотых монет — покоилась теперь в фамильном сейфе Принцев, в старинной шкатулке с родовым гербом, защищённой отдельным запирающим заклинанием.

Блишвики за свои услуги просили двадцать процентов. Семьсот двадцать галлеонов. Алёна Сергеевна поморщилась — немало. В прежней жизни за такой процент она подняла бы скандал до самого губернатора. Но здесь и сейчас безопасность стоила дороже. К тому же расписка у поверенного гарантировала, что Блишвики выполнят свою часть сделки. Авроры не бандиты, репутация для них куда важнее лишних галлеонов. Подобные услуги были их негласным бизнесом, и Министерство в него не вмешивалось. Главное — соблюдение Статута секретности, а уж это авроры блюли чётко.

Далее. Дом в Коукворте выставлен на продажу за пятнадцать тысяч фунтов стерлингов — цена справедливая, хотя покупатель в том захолустье мог искаться долго. Но рано или поздно найдётся: жильё, даже в депрессивном районе, всегда кому-нибудь нужно. Эти деньги станут подушкой безопасности на маггловской стороне или пойдут на покупку нового жилья.

И наконец — образование Северуса. На два оставшихся курса Хогвартса Эйлин отложила тысячу двести галлеонов. Сумма более чем достаточная. А если учесть, что первые два курса Туринской академии зельеварения обходились даже дешевле, чем старшие классы Хогвартса, будущее сына было обеспечено на несколько лет вперёд.

Алёна Сергеевна аккуратно вывела последнюю цифру, отложила перо и откинулась на спинку стула. Посмотрела на ровные столбцы цифр, на аккуратные пометки на полях — и позволила себе удовлетворённую улыбку. Впервые с того кошмарного пробуждения в бандитском притоне она чувствовала, что контролирует ситуацию.

Предварительная договорённость с Дорой достигнута. Оставалось назначить официальную встречу — Эйлин, Артур Блишвик и поверенный семьи Принц, в его конторе, всё, как полагается. С документами, расписками и обязательствами сторон. Как любила говорить Алёна Сергеевна на планёрках в прежней жизни: устная договорённость — это прекрасно, но бумага с подписью — бесценна.

Она обмакнула перо в чернила и принялась составлять письмо поверенному.

Алёна Сергеевна Кузнецова была женщиной серьёзной — положение обязывало. Без малого тридцать лет она отдала муниципальной службе, начав с крохотного кабинета на первом этаже администрации, где принимала население, и дослужившись до заведующей целым отделом. За эти годы через её руки прошли тысячи жалоб, просьб и скандалов, а перед глазами промелькнули такие человеческие истории, что хватило бы на несколько сезонов остросюжетного сериала. Поэтому Алёна Сергеевна искренне полагала, что ничто на свете уже не способно её удивить.

Как же она заблуждалась!

В один совсем не прекрасный момент она очнулась в незнакомом месте. И место это не имело ничего общего с её уютной спальней в элитной многоэтажке, где она совершенно точно легла в кровать накануне, привычно выставив будильник на половину седьмого.

Здесь воняло сыростью, застарелым потом и чем-то кислым, химическим. Тусклая лампочка без абажура раскачивалась под низким потолком, выхватывая из полумрака обшарпанные стены с бурыми потёками и грязный бетонный пол. Типичный бандитский притон — из тех, что Алёна Сергеевна видела разве что в криминальных новостях и всегда переключала канал.

Тело болело так, словно каждый нерв подожгли изнутри. А прямо перед ней стояли двое мужчин — здоровенные, небритые, в засаленной одежде. Лица у обоих были тупые и жестокие, как у дворовых псов, привыкших кусать без предупреждения. В руке одного из них поблёскивал раскалённый паяльник, и Алёна Сергеевна с ужасом поняла, что именно объясняет жгучую боль от ожогов, пульсирующую по всему телу.

Нет. К такому жизнь её точно не готовила. Ни один приём граждан, ни одна комиссия, ни одна проверка из области.

Алёна Сергеевна закричала — страшно и отчаянно, переходя на ультразвук. И в тот же миг что-то обжигающее вспыхнуло у неё в груди и рванулось наружу неведомой силой. Вылетели все окна разом — со звоном и грохотом, осыпав пол битым стеклом. Оба мерзавца отлетели к стенам, точно их отшвырнула невидимая рука.

А потом навалилась усталость — тяжёлая и свинцовая, — сползти на грязный пол Алёне Сергеевне не дали верёвки.

Но сюрреализм происходящего на этом не закончился. Откуда-то раздались множественные хлопки, похожие на выстрелы или запуск хлопушек, и грязную комнату вдруг заполнили люди. Очень странно одетые люди. Мужчины в одинаковых алых мантиях до пола и с палочками в руках — самыми настоящими деревянными палочками, — выставленными перед собой, как оружие.

— Так, и что здесь у нас? — деловито спросил один из них по-английски, окидывая взглядом разгромленное помещение.

Алёна Сергеевна открыла рот, пытаясь сказать хоть слово, но темнота милосердно накрыла её с головой.

К кровати подошёл врач — немолодой мужчина в светло-зелёной хламиде до пола. Цветом она напоминала форму хирургического отделения, но покрой был совершенно диковинный: широкие рукава, высокий воротник и витые застёжки. Ничего подобного за долгие годы общения с бюджетной медициной Алёна Сергеевна точно не встречала.

— Мисс Принц, как вы себя чувствуете? — спросил врач по-английски, участливо склонившись к ней.

Английский Алёна Сергеевна знала неплохо — служебные командировки и курсы при администрации сделали своё дело, — хотя до свободного владения было далеко. Но на простой ответ сил хватило.

— Спасибо... очень плохо, — выдавила она.

Тело по-прежнему горело болью, а разум отказывался складывать происходящее в хоть сколько-нибудь логичную картину. Какая «мисс Принц»? Где она? Что за люди в алых мантиях? Почему от её крика вылетели окна?

— Ничего, не волнуйтесь, сейчас подлечим, — доктор ободряюще кивнул и вдруг достал из рукава тонкую деревянную палочку.

Он взмахнул ею над пациенткой, забормотал что-то мелодичное и совершенно неразборчивое, и Алёну Сергеевну тут же окутала мягкая, тёплая волна. Веки потяжелели. Боль начала отступать, растворяясь где-то на границе сознания. И женщина уснула — впервые за это безумное время спокойно и глубоко.

Эйлин Принц — последняя в роду.

Отец, сэр Октавий Принц, погиб во Вторую мировую, когда дочери едва исполнилось три года. Мать продержалась ещё шесть лет и умерла при странных, так и не прояснённых обстоятельствах. Девочку забрала к себе троюродная тётка с отцовской стороны — не столько из родственной любви, сколько ради небольшого фамильного дома Принцев, который она поспешила унаследовать.

Впрочем, ни замков, ни лордства у Принцев не было и в помине. Их далёкий предок прибыл в Британию из Испании в свите Екатерины Арагонской — придворным целителем-зельеваром. Позже остался при дворе Генриха Восьмого, уже после скандального развода короля с первой женой, и за верную службу получил рыцарское звание. Титул давал право именоваться «сэром», но отнюдь не «лордом». Семья была довольно известна в магическом сообществе — старинный род, уважаемое имя, — однако богатства за Принцами не водилось никогда. Достаток — пожалуй. Но и те времена давно канули в Лету. К началу Второй мировой род погряз в долгах и нерешённых проблемах.

Сэр Октавий, впрочем, оказался человеком предусмотрительным. Понимая, что родня будет зариться прежде всего на дом, он составил магический контракт: те, кто получит недвижимость, обязаны вырастить и выучить его дочь, причём непременно в учебных заведениях из утверждённого им списка.

Родовые сейфы в Гринготтсе оставались для тётки недоступны — впрочем, там и не было ничего особенно ценного. Немного золота, артефактное оборудование для зельеварения да фамильные книги. Того скромного наследства, что удалось получить через опеку, едва хватало на образование последней наследницы рода.

Так и потекли годы. Эйлин росла нелюбимой, но накормленной и одетой — контракт не позволял тётке совсем уж махнуть на неё рукой. В положенный срок девочка получила письмо из Хогвартса и была распределена на Слизерин. Училась прилежно, после пятого курса блестяще сдала СОВ и уехала в Турин — в знаменитую академию зельеваров, где с отличием прошла полный курс и получила квалификацию подмастерья.

Вот только в довесок к диплому Эйлин привезла домой кое-что незапланированное — беременность на раннем сроке. А родне, давно получившей желанную недвижимость, судьба девочки была уже глубоко безразлична.

Оказавшись одна во всём свете — без семьи, покровителей и практически без денег, — Эйлин попросту не знала, что делать. В Италии её ничто не держало: диплом она получила, а съёмная комната в Турине была оплачена лишь до конца месяца. В Британию она вернулась скорее по инерции, чем по расчёту, но здесь хотя бы всё было знакомым. Знакомые улицы, знакомый язык, знакомое небо. И девушка рассудила, что на родине устроиться будет проще.

Рассудила она неверно.

Шёл тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, и беременная незамужняя девушка — даже в магическом мире — вызывала одну лишь брезгливую жалость. Двери, и без того немногочисленные, закрывались перед ней одна за другой. Но когда Эйлин отчаивалась, ей вспоминалась единственная попытка — поговорить с отцом ребёнка.

Его звали Антонио Винченти. Такой же студент, как и она сама, — молодой, беспечный и, что хуже всего, помолвленный. Разговор вышел коротким и бесплодным. Он мялся, отводил глаза, бормотал что-то про обстоятельства и семейный долг. Эйлин ушла ни с чем, но последствия не заставили себя ждать.

Через два дня к ней явилась мать возлюбленного.

Синьора Винченти оказалась невысокой, сухопарой женщиной с поджатыми губами и взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. Таких гадостей Эйлин не слышала о себе за всю свою жизнь — ни у троюродной тётки, ни в подземельях Слизерина, где язвительность считалась хорошим тоном. «Шлюха», «охотница за чужими женихами», «нищая оборванка из захудалого рода» — синьора не стеснялась в выражениях и, кажется, искренне наслаждалась каждым словом.

Но странное дело — эта лавина ненависти подействовала на Эйлин совсем не так, как рассчитывала гостья. Вместо слёз и униженных просьб внутри девушки вдруг поднялось совсем другое чувство. Нечто древнее, горячее и властное. Она выпрямила спину, расправила плечи и посмотрела на синьору Винченти так, словно была не нищей беременной выпускницей, а наследницей рода, чья история уходила корнями во времена Тюдоров. Потому что именно это и было правдой.

Слова пришли сами, точно магия рода вложила их ей в уста:

— Значит, вы отрекаетесь от крови вашего сына и отдаёте своего потомка нашему роду?

Голос прозвучал спокойно и звонко, и в воздухе между двумя женщинами вдруг повисла странная, звенящая тишина. Принцы были куда более древним родом, чем Винченти, а сама несостоявшаяся свекровь и вовсе происходила из молодой, ничем не прославленной семьи. Она не поняла — или не захотела понять, — что сейчас произойдёт. И в порыве ненависти, ослеплённая презрением, выплюнула:

— Да! Я отрекаюсь от этого ублюдка!

Магия услышала. Воздух дрогнул, по комнате пробежала короткая волна тепла — едва ощутимая, но безошибочно узнаваемая для любого мага. Отречение было принято и скреплено.

Эйлин улыбнулась — открыто и торжествующе, не скрывая своих чувств. Теперь никто не сможет обвинить её в краже крови. Никто не посмеет забрать ребёнка. У рода Принц появился наследник — и последняя надежда.

Синьора Винченти, судя по тому, как побледнело её лицо, тоже это поняла. Но было уже слишком поздно. Дама молча поднялась, одёрнула мантию и предпочла ретироваться — быстро, не оглядываясь, как проигравшая эту битву.

Однако моральная победа над синьорой Винченти, при всей её сладости, ничуть не помогла в решении насущных проблем. Ребёнок был защищён магией рода, но его матери по-прежнему негде было жить и не на что есть.

Тогда Эйлин обратилась к средству, которое в магической Британии негласно считалось традиционным. Ещё в Хогвартсе она слышала шёпотом пересказанные истории о том, как забеременевшие ведьмы из приличных семей выходили замуж за маглов. Дети от таких браков формально считались полукровками, но это было лишь вопросом общественного мнения. По крови они оставались чистокровными магами, унаследовавшими дар от матери и неизвестного волшебному сообществу отца. Маглы же в этой схеме играли роль ширмы — допустимой, ничего не подозревающей и, как правило, вполне довольной молодой женой.

Оставалось найти подходящего кандидата. Критерии были просты и весьма практичны: собственное жильё и постоянный заработок.

Пока шли поиски, Эйлин устроилась в аптеку старого Абрахама Шайверетча — маленькую, тесную, заставленную от пола до потолка пузатыми склянками и пучками сушёных трав.

Хозяин — сухонький, лысоватый волшебник с цепкими глазами и неизменной лупой на шнурке — отнёсся к положению девушки с неожиданным пониманием. В его собственной семье ещё в начале двадцатого века случилась похожая история, так что читать нотации старик не стал. Больше того — он сам отмерил и выделил нужные ингредиенты для зелья, которое должно было сделать будущего жениха более сговорчивым.

Кандидат нашёлся довольно скоро.

Тобиас Снейп был молодым рабочим — наладчиком на ткацкой фабрике в Коукворте. Внешность имел вполне привлекательную и типично британскую: рыжеватые волосы, голубые глаза, крепкие руки человека, привыкшего к физическому труду. На смуглого, черноволосого Антонио Винченти он не походил ни единой чертой, что, разумеется, было скорее проблемой, чем достоинством. Эйлин предпочла бы найти кого-нибудь хоть отдалённо похожего на настоящего отца ребёнка. Но время поджимало. Пока ещё можно было убедить мужчину, что малыш родился семимесячным. Промедли она ещё хоть немного — и вопросов было бы не избежать.

Поэтому Эйлин действовала решительно. Зелье было сварено, случай подстроен, и всё прошло как по маслу. Тобиас Снейп, ничего не заподозрив, сделал предложение хорошенькой темноволосой девушке, которая так удачно появилась в его жизни. Расписались в муниципальной конторе — без церковного венчания, что было только к лучшему. Одной ложью меньше.

Первое время после свадьбы всё шло гладко, словно по заранее написанному сценарию. Тобиас работал на фабрике и искренне верил в своё отцовство. Эйлин продолжала варить зелья у мистера Шайверетча, откладывая каждый лишний кнат. Маленький дом на окраине Коукворта, пусть и невзрачный, казался ей после стольких месяцев скитаний скромной, но надёжной гаванью.

А когда у Северуса начались стихийные магические выбросы, плотину прорвало окончательно.

В тот день Тобиас орал так, что стёкла в кухонном окне дребезжали. Трёхлетний Северус забился под тяжёлый дубовый стол и сидел там, обхватив колени, — маленький, черноволосый, с огромными испуганными глазами. Да, Тобиас знал, что жена — ведьма. Такое в одном доме не скроешь: котёл в подвале, пучки трав под потолком, склянки с мутными жидкостями на полках. Знал и терпел, потому что Эйлин варила зелья для аптеки Шайверетча, а деньги в доме лишними не бывают. Он было попытался запретить это «непотребство», но жена спокойно спросила, хватит ли его фабричного жалованья на всё. Тобиас отступил. Практичность в нём всегда побеждала невнятные убеждения.

Но сын-колдун — это было уже слишком.

Все годы замужества Эйлин терпела, стиснув зубы. Терпела грубость, подозрения, скандалы. Терпела, потому что у неё был план, ради которого стоило держаться. Тобиас был бесплоден — хотя сам об этом, разумеется, не знал и знать не желал, — а Эйлин мечтала родить ещё одного ребёнка. Девочку. В арсенале рода Принцев имелись зелья, способные совместить потенциал сквиба и сильной волшебницы, и она трижды проводила ритуал зачатия. Трижды их ждала неудача. То ли родовая магия Принцев противилась тому, чтобы последняя совершеннолетняя наследница рожала от сквиба.

То ли дело было в самом Тобиасе, потому что даже его пассии на стороне, о которых Эйлин прекрасно знала, так и не подарили ему ребёнка.

Всё это, разумеется, не способствовало нежным чувствам мистера Снейпа к жене. Впрочем, и сама Эйлин была далеко не ангел. Попытки рукоприкладства она пресекала жёстко — достаточно было одного-единственного случая, после которого Тобиас три дня не мог пошевелить правой рукой, чтобы он усвоил урок навсегда. Но за это пришлось заплатить обещанием: никакой магии при муже. Ни единого заклинания в его присутствии.

И Эйлин платила. Платила временем, которого вечно не хватало. Платила тем, что маленький Северус бегал по улицам Коукворта в обносках, потому что каждый лишний кнат шёл в отложенную стопку — на Хогвартс. Родовой сейф в Гринготтсе давно показал дно, а гордость чистокровной волшебницы не позволяла ей и помыслить о том, чтобы сын учился на попечительские средства, как маглорождённый. Нет. Она Принц. И её сын будет учиться как Принц.

К тому моменту, когда Северус получил письмо из Хогвартса, Эйлин собрала достаточно, чтобы оплатить обучение до пятого курса. Собрала и отправила сына — с облегчением, гордостью и тихой надеждой, что у него всё сложится иначе.

Но едва мальчик перешёл на второй курс, в Коукворте начались проблемы. Фабрика, кормившая полгорода, стала сокращать рабочих, и Тобиас Снейп оказался в числе первых, кого выставили за ворота. С этого момента всё покатилось по наклонной. Мистер Снейп, не нашедший другой работы, связался с портовой контрабандой. На все вопросы жены огрызался: деньги в дом несу — и молчи, женщина. Не лезь не в своё дело. Иди на кухню.

Так они прожили ещё несколько лет — в тяжёлом, хрупком равновесии. Эйлин копила на шестой и седьмой курс, варила зелья допоздна, считала каждый пенни. К тому времени, когда Северус уехал на пятый курс, нужная сумма наконец была собрана.

А через два месяца на пороге их дома в Тупике Прядильщиков появился констебль.

Он был молод, растерян и явно тяготился тем, что ему предстояло сообщить. Мял в руках форменную фуражку, смотрел куда-то мимо лица Эйлин и говорил казёнными фразами, точно читал по бумажке. Тобиас Снейп найден мёртвым. Ножевое ранение. Предположительно — драка. Тело обнаружено в портовых доках Тисспорта.

Эйлин выслушала молча, не изменившись в лице. Поблагодарила. Закрыла дверь.

И только потом, прислонившись спиной к холодной стене прихожей, позволила себе подумать. Коукворт находился в окрестностях Дарема, а Тисспорт — на побережье, в доброй сотне миль. Какая драка? С кем? Тобиас был грубияном, но не дураком — в портовые доки чужого города он мог попасть только по делу. По тому самому делу, о котором велел жене молчать и не лезть.

Эйлин сразу поняла: здесь дело нечисто. Но что с этим делать, не знала совершенно.

Но пока её никто не трогал.

Эйлин по-прежнему работала в аптеке мистера Шайверетча, но теперь, оставшись без мужа, наконец позволила себе то, о чём мечтала годами: подключила камин к каминной сети. Зелёное пламя вспыхивало каждое утро в очаге на Тупике Прядильщиков — и через мгновение Эйлин уже стояла в тесной подсобке аптеки, стряхивая сажу с мантии. Ни автобусов, ни мокрых улиц, ни случайных встреч. Дом в Тупике Прядильщиков был надёжно укрыт рунными цепочками и охранными заклинаниями, которые Эйлин кропотливо обновляла каждую неделю. В маггловский Коукворт она выходила только за продуктами и старалась делать это как можно реже. А когда в магическом квартале на Яшмовой площади разворачивался субботний рынок, закупалась там — подальше от чужих глаз.

Вероятно, именно поэтому сообщники Тобиаса так долго не могли её найти.

Месяцы текли тихо и однообразно. Рождество Эйлин встретила одна — Северус остался в Хогвартсе. Потом пришёл и ушёл Новый год, отмеченный лишь чашкой чая у камина и открыткой от сына, написанной его убористым, по-взрослому аккуратным почерком. Февраль навалился на Коукворт промозглыми ветрами и ранними сумерками.

И в середине февраля это случилось.

Эйлин вышла утром за продуктами. Обычное утро, обычный маршрут — три квартала до бакалейной лавки мистера Пиблса. Она даже не взяла палочку в руку — сунула, как всегда, во внутренний карман пальто. Всё-таки боевым магом она никогда не была: зельевар и подмастерье, мирная женщина, работавшая в аптеке за котлом и весами.

Они появились из подворотни — два подозрительных типа. Те самые, которые привели в ужас Алёну Сергеевну: здоровенные бугаи, небритые, с тупыми жестокими лицами. Один зажал ей рот грязной ладонью, второй выкрутил руки за спину. Всё произошло так быстро, что Эйлин не успела ни крикнуть, ни дотянуться до палочки.

Её притащили в заброшенный дом на другом конце города — обшарпанный кирпичный коттедж с мутными окнами, один из тех, что во множестве пустовали на рабочих окраинах Коукворта после закрытия фабрики. Привязали к расшатанному стулу посреди комнаты, провонявшей сыростью и мышами, и начали допрашивать.

История оказалась до отвращения банальной. Тобиас задолжал местному криминальному боссу крупную сумму — отдавал не всю выручку от своего незаконного промысла, а кое-какой товар и вовсе толкал мимо кассы, за спиной у хозяина. Когда обман вскрылся, за ним послали людей. Но мистер Снейп — тут Эйлин испытала мимолётную горькую иронию — оказал неожиданно яростное сопротивление и в итоге был убит. Долг, однако, никуда не делся. И теперь босс отправил своих людей выбить деньги с того, кто остался, а именно с жены.

Эйлин плакала. Умоляла отпустить, твердила, что ничего не знает, и понятия не имела о делах мужа. Но отморозки только ржали — глухо, равнодушно, как и должно людям, давно привыкшим к чужой боли, — и жгли её паяльником.

А потом внутри неё что-то оборвалось.

Алёна Сергеевна проснулась совершенно здоровой.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Ни боли, ни ожогов, ни даже слабого покалывания, словно вчерашний кошмар с паяльником и грязной комнатой просто приснился. Зато в голове было тесно, как в переполненном архиве: воспоминания Эйлин Принц — десятки лет чужой жизни — теснились, наслаивались друг на друга. Требовалось немало времени для того, чтобы вдумчиво со всем разобраться и принять решение.

Женщина осторожно села на кровати и огляделась. Больничная палата — та же, что она видела вчера. Белёные стены, высокие сводчатые окна, горьковато-мятный запах целительских зелий. На прикроватном столике у окна стоял нехитрый завтрак, овсянка, тост, маленький фарфоровый чайник и чашка — всё аккуратно расставлено на льняной салфетке с вышитой эмблемой: палочка и кость крест-накрест. Алёна Сергеевна поняла, что зверски проголодалась, и потянулась к чайнику.

За окном лил дождь. Мелкий, типично английский ливень, не собиравшийся прекращаться ни через час, ни через два. По мокрой улице внизу торопились прохожие — самые обычные люди, в плащах и с зонтами, — совершенно не подозревающие, что прямо рядом с ними располагается больница, которой для них не существует.

Алёна Сергеевна точно знала, в каком городе она находится. Лондон. И точно знала, что за больница её приютила. Госпиталь святого Мунго для магических хворей и недугов.

Она отхлебнула чаю — крепкого, с молоком, заваренного так, как любила Эйлин, — и с удивлением поняла, что английский язык больше не звучит для неё чужим. Слова возникали в голове легко, сами собой, как родные. Она произнесла несколько фраз вслух — сначала по-английски, потом по-итальянски, потом по-русски. Все три языка сидели в голове прочно и надёжно, словно были там всегда.

Алёна Сергеевна поставила чашку на блюдце и посмотрела в дождливое окно. Бывший муниципальный чиновник, сорок с лишним лет трудового стажа, двое взрослых детей и четверо внуков, в теле тридцатишестилетней ведьмы, в магическом госпитале, в чужой стране и чужом времени.

Это требовалось очень тщательно обдумать.