Мысль, что он погибнет от рук искусственного создания, привела Кроагера в такое бешенство, что он издал дикий, животный вой, прыгнул вперед и вцепился в иссеченные конечности. Вдоль одной ноги пробежала трещина, истекающая воющим светом, однако вторая оставалась цела. Но не успел он атаковать снова, как создание разрубили в талии ударом окутанного энергией меча. Кроагер поднялся, не чувствуя из-под красной завесы ничего, кроме потребности убивать.

Он взмахнул собственным мечом и опустил ревущий клинок на ближайший череп — на стально-серый шлем с полосой визора. Тот раскололся, брызнула кровь — удар отсек половину головы, заливая все алым и серым.

Харкор упал не сразу. Он застыл в той же позе, в какой убил эльдарского конструкта, вытянув вперед руку с мечом; потрясенное выражение на половине лица выглядело едва ли не комично.

Кроагеру было все равно, что он убил своего помощника. Достаточно было того, что он убил.

Он видел Фалька и Беросса, но до их битв ему не было дела — важно было лишь то, чтобы клинок заливала кровь, чтобы его покрывали ошметки плоти, чтобы он был сыт черепами побежденных. Сердце его дрожало от правильности этой резни, восторженная радость разливалась внутри при каждом ударе меча.

Он должен был умирать от многочисленных ран, но был полон ужасающей силы, а красный туман перед глазами служил лишь величественной декорацией к убийствам. Зрение помутилось, и на миг ему показалось, что он вдруг очутился в другом месте — на пересеченной равнине, покрытой черным пеплом, под бронзовым небом, усеянном черными тучами.

Его ждала смерть, но Кроагер только приветствовал возможность умереть в бою. В памяти всплыл обрывок последней увиденной жизни — слова, поизносившиеся во все времена, на миллионе различных языков, но не изменившие своего значения с того момента, когда первый камень раскроил череп первого невинного.

— Мне все равно, откуда льется кровь, — взревел Кроагер и, высоко подняв меч, бросился на призрачных воинов. — Лишь бы лилась!