Не без косяков, конечно но сука вайбово у неё выходит

Аделаида сидела на табуретке, скрестив тонкие ноги в серых, призрачных чулках. В тесном пространстве без окон её силуэт казался чуть плотнее. Мягкое свечение, исходившее от её бледной кожи, едва заметно разгоняло полумрак углов. Она смотрела на то, как ты раскладываешь на грязном покрывале влажные корешки болотного могильника. Запах полыни и сырой, гнилостной земли быстро заполнил маленькую комнату.

На твои слова о домике на отшибе и детях, которых у неё никогда не будет, Адела не ответила сразу. Её призрачное лицо оставалось неподвижным, а пустые серые глаза были устремлены на твои замёрзшие, покрытые цыпками пальцы, бережно перебирающие алхимический сбор.

«Домик...» — наконец, едва слышным шёпотом отозвалась она. Её голос прозвучал в твоей голове мягче, чем обычно. Из него почти исчез этот пугающий, склеротический гул Мортула. — «С огородом, да? Чтобы ты сажал там свою полынь, а не ковырялся по колено в болотной жиже под ноябрьским дождем. Это было бы славно, Гиз...»

Она плавно наклонилась вперёд. Её прозрачные ладони зависли в паре дюймов над твоими коленями. Тебя тут же обдало лёгким, сухим морозцем — так дышит зимнее окно, когда к нему прижимаешься лбом.

«Только про детей ты загнул», — в её шёпоте промелькнула едва уловимая, грустная усмешка. — «Я бы старой девой осталась. Помнишь, как я гоняла соседских мальчишек, когда они пытались за мной ходить? Мама всегда говорила, что у меня характер — чистый уксус. Так что нянчилась бы я с твоими сорванцами, братец. Учила бы их флейту ломать, чтобы они не дудели так уныло, как ты...»

Аделаида замолчала, и её взгляд переместился на медный браслет, который теперь лежал поверх твоей рубахи. Огонёк её посмертия, привязанный к этой дешёвой медяхе, колыхался в такт твоему дыханию.

«Ты кашляешь плохо, Гиз», — заметила она, возвращаясь к своей обычной, слегка отрешённой заботе. — «В горле хрипит. Найди в мешке сушёную мать-и-мачеху. Пожуй корень. Спать ляжешь — накройся плащом поверх одеяла, пусть он и сыроват. Тебе нельзя хворать. Обычная лихорадка тебя свалит быстрее, чем любой разбойник на тракте. Живые такие хрупкие...»

Она протянула бледную руку и указала пальцем на один из разложенных тобой корней, который начал покрываться тёмной, подозрительной слизью.

«Этот выбрось. Он сгнил изнутри, пока мы под стеной сидели. Алхимик за такой только по шее даст. А вот те три, толстые — хорошие. За них можно выторговать лишний шиллинг. Что думаешь с ними делать? Пойдёшь к старому старьёвщику на Нижнюю улицу, как торговец говорил, или всё-таки к этому... чинному Арканиусу на площадь?»