Ангел (джен)

К ней никогда не подходили на улице. Ни чтобы познакомиться, ни спросить дорогу, ни время… даже проверить документы. Встречаясь глазами, прохожие спокойно и даже с симпатией глядели на неё пару секунд — и шли дальше. Она была «без особых примет»: ни высокая, ни низкая, ни толстая, ни худая, ни молодая, ни старая. Волосы того оттенка, который называется «шатен», почти до плеч, но всё же не совсем. Глаза скорее серые. И такая же серая или тёмная одежда, летом чуть посветлее. Неброская.

Учись она в детстве в обычной школе, точно бесила бы учителей, неспособных даже запомнить, как её зовут и была ли она на уроке. А одноклассников и подавно: кто хочет, думая, что ты один (и делая что-то запрещённое правилами), обнаружить за спиной тихую и незаметную тень?

Но она не училась в школе.

У неё не было детства.

Да что там — и имени у неё не было. Когда надо было что-то сказать, она становилась Бетти и Джессикой, Мирандой и Зоей, Ритой и Марией, Ширли и Асайей.

Единственное, что точно принадлежало ей — голос.

«Красивый», — говорили её собеседники.

«Спасибо», — отвечала она и хрипловато смеялась. Им нравилось.

Есть ли более нелепое занятие для той, что никогда не знала «личных отношений», чем работа в службе «секс по телефону»? Но ей легко удавалось. Она хорошо разбиралась в чужих желаниях, сколько себя помнила. А работу надо выбирать по способностям.

Она пришла в офис «самой горячей линии», внешне больше напоминавший call-центр какой-нибудь социальной службы, когда приняла решение жить. Временный вариант, но другого так и не нашлось. Временами она сомневалось, удалось ли ей сделать то, что она себе пообещала. Можно ли сказать, что она живёт, только потому, что оплачивает счета, снимает небольшую студию в пригороде и ест на завтрак кукурузные хлопья с молоком? Ходит по выходным в ночные клубы? Заглядывает в светящиеся вечерние окна, размышляя, точно ли у других всё так же, или есть отличие, которого она никак не может понять?

Циники скажут: «так все живут». Поэты возразят: «нет, этого недостаточно».

Она знала, что разгадка совсем рядом, среди людей, мимо которых она проходила день за днём. Но как найти ответ, если не можешь задать вопрос?

* * *

Со стороны жизнь этой девушки казалась обычной, разве что кроме работы, да и то на взгляд непосвящённого. Коллега, услышав, что та нигде никогда не училась, спросила: «Изгнанница?» Хотела сказать «беженка», но и сама была неместной, поэтому перепутала слово.

Изгнанница.

Точнее не придумаешь. Девушка кивнула, поймала жалостливый заботливый взгляд — и решила больше не пытаться никому объяснить, как всё обстояло на самом деле.

Когда свет был отделён от тьмы… А впрочем, эту часть можно пропустить.

Тысячелетия спустя, в одном тёплом и немного слякотном городе пошёл снег. Как известно, двух одинаковых снежинок не бывает. Но в тот раз произошло нечто странное — прямо из воздуха соткалась снежинка, в точности повторившая кружившую рядом.

Она порхала в воздушных потоках всего пару минут — а потом упала в крону дерева и растаяла в листве: листья уже пожелтели, но облететь не успели, так что хорошо, что снег был несильным, а погода тёплой.

Листопад начался только несколько дней спустя, и тогда от кроны отделился листок: точная копия того, что вспорхнул к земле несколько часов назад.

Так она училась жить. Слепым кротом. Воркующим голубем. Бродячей кошкой.

Впрочем, кошкой ей задержаться не пришлось — другие животные словно бы чуяли, что она не такая, как они, принимаясь яростно шипеть, едва завидев серую полосатую тень.

Однажды она обратилась в человека в толпе. Хохотали подружки-студентки, ругались семейные пары, где-то смеялся ребёнок, а где-то плакал, требуя игрушку, другой… Кто-то спорил по телефону, доказывая что какой-то «пакет» надо срочно «понижать», иначе, мол, будет плохо. Старушки ворковали словно голуби. Её окружил пёстрый сказочный мир, похожий на рождественскую кондитерскую.

Это было как протянуть озябшие руки к огню. И она решила остаться.

* * *

На секунду пересекаясь с кем-то взглядом, она становилась чуть-чуть на них похожей. И тогда ловила отзвуки мыслей и чувств. Иногда по ночам, идя за кем-то вслед, она давала себе волю и обращалась в полную копию, в зеркало, в двойника.

Какое-то время человек ничего не замечал, бесцельно печатая шаги, поглощённый потоком ощущений и своими размышлениями. А она нежилась в чужих чувствах, ненадолго представляя их своими. Но потом человек запинался на ходу, поднимал голову к небу или начинал лихорадочно оглядываться, словно забыв, зачем он здесь. Тогда она с сожалением отворачивалась и шла прочь, на ходу размывая мимолётное подобие в привычную бесцветную акварель, а застигнутый врасплох прохожий снова начинал слышать, видеть и дышать, будто в первый раз открывая, что у него есть пульс.

Как алкоголик, который срывается, завязывает и снова срывается, она иногда искушалась возможностью стать кем-то. Забрать образ, личность, внешность… всё, что отличает одного человека от другого, выпить до дна, досуха — и обменяться жизнями. Кто знает, может есть тот, кто утомился от своей судьбы и всё равно не ценит этого простого и естественного, как дыхание, волшебства: быть человеком?

Так она впервые поцеловалась — заметила на скамейке ругавшуюся пару, дождалась, когда девушка уйдёт и…

— Я передумала.

Его глаза расширились от удивления, но и радости, и надежды. Он притянул её к себе, и она почувствовала: трепет, неуверенность, пульсацию мимолётных настроений, которая отличалась от её обычной невозмутимой неизменности так же, как крыло бабочки от каменной стены. Она ответила на движение души, предназначенное не ей, пытаясь упиться и одурманить себя им впрок, напитаться до самой дальней клеточки тела.

Потом ушла и позволила ему забыть. Таковы были её таланты: подражать и забываться. Но она не хотела ни того, ни другого. Кроме кратких срывов, она никогда по-настоящему не желала чужой жизни. Не для того она пришла, не для того осталась. Ей была нужна своя. Чтобы кто-то её помнил. Чтобы кто-то верил, что она настоящая.

* * *

— Простите? Вы не знаете, как пройти к метро? Ближайшая станция?

Она так привыкла, что с ней никогда не заговаривают, что какое-то время обшаривала взглядом окрестности, пытаясь угадать, кому адресован вопрос. И только потом поняла — ей.

Удивилась, но ненадолго: белая тонкая трость и очки с тёмными стёклами. Слепой. Он извинительно улыбался. В руках — телефон, но экран чёрный. Не иначе разрядился и оставил своего хозяина наедине с хаотичной планировкой старого города.

— Да, конечно, — сама не зная зачем, она приветливо улыбнулась в ответ, пытаясь вспомнить, как лучше всего в таких случаях предложить помощь. — Это недалеко, но улочки запутанные, словами объяснить сложно. Я могу вас проводить, если хотите. Опирайтесь на мою руку, так будет удобнее.

— Спасибо большое!

Он был высок, но худощав, и его рука покоилась на её руке почти невесомым прикосновением. Вверх и вниз по булыжным мостовым, мимо фонтанов, скверов, оград и неглубоких дождевых луж. Город вдруг показался ей красивым, совсем как в тот день, когда она спланировала листком на одну из этих мостовых. Будто то, что человек рядом с ней не мог этого увидеть, ярче высвечивало красоту. Будто главной причиной очарования была потеря.

Странная и сложная мысль, какая-то неправильная, но именно поэтому застрявшая в голове, будто заноза, так поглотила девушку, что какое-то время она молчала.

— Через минуту будем на месте, — наконец, сказала она.

— Вы очень хорошо знаете город, — заметил он. — Мой навигатор никогда меня так быстро не мог довести, вечно плутал где-то или приводил меня на стройку…

Он снова улыбнулся и смущённо пожал плечами.

— Да, — ответила она. — Я очень люблю гулять. Знаю центр не хуже гида.

— Но вы не гид?

— Не гид.

Он замолчал. Они уже дошли до входа на станцию, и было самое время попрощаться, но он не отпускал её руку, а высвобождаться казалось грубым и невежливым.

— Вы, наверное, очень одинокий человек, — пробормотал он, и она поёжилась от странного и пронзительного чувства, будто очевидно незрячие глаза за непроницаемыми стёклами в то же время видели её насквозь, — только одиноким принадлежат города. Остальным только дома и офисы.

— Я… не думаю, что об этом стоит говорить. Мы на месте! Вход прямо перед вами. Удачи!

Она легко похлопала его по руке, и он, поняв намёк, отпустил её. Вид у него стал сконфуженный и пристыженный. Но всё это она увидела только мельком, поспешно ретировавшись прочь.

Ей было тяжело дышать, горло как будто горело, а на глаза наворачивались слёзы, беспощадно-обжигающие в холодном морозном воздухе вечера. Мы иногда думаем, будто нас обижает неправда. Но ложь — дубинка: тяжёлая, тупая и неточная. А правда режет скальпелем и колет иглой.

Она не помнила ни как дошла до дома, ни как разделась и уснула. Но назавтра был выходной, потом ещё. А дальше будни замели пушистой серой пылью, укутали, будто яйцо в гнезде, сгладили углы, затянули вниз и сточили грани.

Так прошёл месяц. Выпал снег, и мир погрузился в свет и безмолвие. В погожий морозный день она сидела на скамейке и щурилась яркому солнцу.

— Здесь свободно?

— Да.

Странно, она не узнала его голос. И только услышав тихий стук и подняв глаза, увидела, что это снова был тот слепой. Какое-то время он молчал, и она уже успела успокоить себя, что он не помнит её, как и все остальные, но он вдруг сказал:

— Извините, пожалуйста.

— За что?

Она сглотнула ком в горле. А ведь только что ей казалось, что ничего значительного тогда не произошло, что она почти не помнит его слов. Странно…

— Я повёл себя очень невежливо в тот раз. Мне не следовало говорить то, что я сказал.

— Почему? Это была правда.

— Не всякую правду стоит говорить. Даже если сам ты не видишь в ней ничего обидного, она может обидеть другого. Например, мои друзья иногда говорят «Синяя ветка метро» или «Большой красный ценник в магазине»…

Он вздохнул и потупился:

— Я знаю, что они это не специально. И мог бы попросить так не делать. Но иногда хочется… Чтобы просить не пришлось.

* * *

Об их паре говорили, что она «его тень», «его вторая половинка», а то и вовсе, что они «одно целое».

Они не были женаты: она отговаривалась, что, мол, им это ни к чему. На самом же деле просто боялась всех этих документов: паспорта, страховки, водительского удостоверения… Чтобы жить, ей хватало пустых бланков — ведь её всё равно не запоминали. Чтобы платить — наличных. Но брак, семья, дом… Что-то подсказывало, что здесь незаметность непременно даст сбой, и ей придётся всё объяснить.

Нет, им хорошо жилось и так.

Она помогала ему в часовой мастерской и вела учёт. Он узнавал её голос из всех голосов. Теперь у неё было одно имя: Мария, и когда он его называл, она казалась себе человеком больше, чем когда бы то ни было.

Циники скажут: «что в этом такого?»

Поэты возразят: «это и есть самое главное».

А философы добавят: «и это пройдёт», — и, к сожалению, будут правы.

* * *

У одного скульптора было странное хобби: зарисовывать особенно приметные надгробия. Но однажды он встретил на кладбище женщину, неподвижно стоявшую у могилы.

Вероятно, ему следовало иметь уважение к чужому горю и просто пойти своей дорогой. Но он был скульптором и прежде человека видел в другом модель, поэтому присел неподалёку и открыл свой альбом. В тот день он нарисовал её профиль.

На другой — вернулся с целой серией набросков: в разных позах, с разным поворотом головы…

Казалось бы, что ему в этом лице? Ничем не примечательное: правильные черты и ничего кроме. Но что-то неуловимое…

Позднее он говорил, что она напомнила ему саму Смерть. Ангела Смерти. Потому-то он и вылепил с неё своё лучшее творение: надгробную скульптуру, не плачущую или закрывшую лицо руками, а неподвижную, будто всякое движение вдруг утратило смысл.

С фигуры были сделаны тысячи копий, и странное дело: поговаривали, будто каждая чуть отличалась. Ведь Смерть у каждого своя…