Манёвр (джен)

Недалеко от столицы, в верстах так в восьми, меж сосен, по петляющей дороге ехала телега.

На козлах сидел дядька Анджей, мужчина лет пятидесяти, суховатый, морщинистый, и изредка прикусывал левый ус. Он торопил лошадь, причмокивал, но делал это беззлобно, больше по привычке.

— Ну же, Машка, швыдче, — бормотал он в полголоса, переодически щёлкая вожжами в воздухе, чтобы только ускорить её шаг.

Лошадь же, рыжая крупная кобыла с белой отметиной во лбу, только нервно подрагивала ушами. Она служила Анджею верой и правдой не один год — не старая ещё, но очень норовистая. Лошадь то переходила на резвую рысь, то, внезапно устав, сбивалась на шаг, фыркая и мотая головой. Анджей смотрел на неё с укором, а его голубые глаза в эти моменты становились будто темнее.

За спиной дядьки Анджея, в сене, спал пацанёнок. Ему от силы можно было дать лет семь, не больше. Пацанёнок лежал, раскинув в стороны тонкие руки, и его курносый нос по-детски сопел в такт покачиванию телеги. Длинные чёрные ресницы мальчишки, чрезмерно темные и выделяющиеся даже на его запылённом лице, трепетали, когда колёса наезжали на корни или проваливались в ямы. Вся его одежда — выцветшая рубаха и широченные штаны на бечёвке — пропиталась дорожной пылью настолько, что разобрать их цвет не представлялось возможным.

Иногда во сне пацанёнок вздрагивал, и его губы шевелились, словно он что-то шептал: может, обрывки воспоминаний, может, имя матери, а может, и какое ругательство, подхваченное на улицах и в трущобах Петербурга.

Дорога петляла и петляла, деревья редели, открывая просветы, и в одном из них, вдали, уже угадывалось крыльцо, увитое цветущим вьюнком, который белел яркими пятнами на фоне тёмной зелени сосен.

Телега внезапно подскочила, резко подпрыгнув на особенно выступающем корне, и жалобно заскрипела. Машка фыркнула, остановилась, задергала головой и прижала уши. Анджей сжал губы, пробормотал что-то невнятное, но скорее с досадой, чем со злостью, и снова дёрнул вожжи. Кобыла ответила громким всхрапом, переступила с ноги на ногу, но не двинулась с места.

За спиной у Анджея раздалось какое-то шорканье, он обернулся. Пацанёнок уже не спал, кулаками тер глаза, смахивая остатки сна, и исподлобья озирался по сторонам.

— Мы доехали, дяденька? — спросил он.

Голос мальчишки был после сна чуть сиплым, но даже за этой сиплостью угадывалась выученная за долгие месяцы жизни в трущобах особая настороженность, присущая лишь беспризорникам.

— Не, малец, но уже близенько, — ответил Анджей и, снова обращаясь к лошади, добавил ласковее: — Ну, родимая, швыдче давай, а? Доедем — овса дам.

И словно поняв слова буквально, кобыла подняла хвост и, фыркнув в последний раз, побежала мелкой трусцой, увозя телегу, Анджея и уже проснувшегося пацаненка.