Манёвр (джен)

Дорога петляла меж сосен, будто нехотя поддаваясь натиску колёс. Вёрст за восемь от столицы, там, где воздух становился чище, а шум городской угасал в шелесте хвойных вершин, медленно двигалась телега. Дядька Анджей, человек лет пятидесяти с лицом, испещрённым морщинами, словно карта всех прожитых лет, нервно покусывал ус. Он то и дело причмокивал, торопил лошадь, но делал это беззлобно, скорее по привычке.

— Ну же, Машка, швыдче, — бормотал он, щёлкая вожжами так, чтобы звук раздавался в воздухе, но не пугал животное.

Лошадь, рыжая кобыла с белой звёздочкой во лбу, нервно подрагивала ушами, улавливая каждый шорох леса. Она служила Анджею верой и правдой не один год — не старая ещё, но норовистая. То переходила на резвую рысь, то, внезапно устав, сбивалась на шаг, фыркая и мотая головой, будто ворча на свою нелёгкую долю. Анджей смотрел на неё с немой укоризной, и его выцветшие голубые глаза словно становились темнее.

За его спиной, укрытый охапкой душистого сена, спал пацанёнок. Мальчуган лет семи, не больше. Он лежал, раскинув тонкие руки, и его курносый нос по-детски сопел в такт покачиванию телеги. Длинные чёрные ресницы, неестественно тёмные на запылённом лице, трепетали, когда колёса наезжали на корни или проваливались в ухабы. Вся его одежда — выцветшая рубаха и широченные штаны на бечёвке — пропиталась дорожной пылью настолько, что разобрать их цвет не представлялось возможным.

Иногда во сне он вздрагивал, и губы его шептали что-то неслышное — может, обрывки воспоминаний, может, имя матери, а может, ругательство, подхваченное на улицах Петербурга.

Лес расступался, открывая просветы, и в одном из них, вдали, уже угадывалось крыльцо — неказистое, но увитое цветущим вьюнком, который белел яркими пятнами на фоне тёмной зелени. Оно манило к себе, это крыльцо, как обещание чего-то нового, незнакомого, но оттого не менее тревожного.

Телега внезапно дёрнулась, подпрыгнув на особенно крупном корне, и жалобно заскрипела. Машка фыркнула, остановилась как вкопанная, задергала головой и прижала уши. Анджей сжал губы, пробормотал что-то невнятное, но скорее с досадой, чем со злостью, и снова дёрнул вожжи. Кобыла ответила громким всхрапом, переступила с ноги на ногу, но с места не тронулась.

И тут за спиной у Анджея раздалось шорканье. Он обернулся. Пацанёнок уже не спал. Сидя на сене, он кулаками тер глаза, смахивая остатки сна, и исподлобья озирался по сторонам — привыкшим выискивать опасность взглядом.

— Мы доехали, дяденька? — голос у мальчишки был сипловатым от сна, но в нём слышалась привычная настороженность, выученная за месяцы жизни в трущобах.

— Не, малец, но уже близенько, — ответил Анджей и, снова обращаясь к лошади, добавил ласковее: — Ну, родимая, швыдче давай, а? Доедем — овса дам.

И словно поняв слова буквально, кобыла подняла хвост и, фыркнув в последний раз, побежала мелкой трусцой, увозя телегу, Анджея и его юного попутчика туда, где кончалась одна жизнь и должна была начаться другая.

Тишка — так звали пацанёнка — казалось, уже совсем привык к жизни в Петербурге, где он прятался в закутках недалеко от Сенного рынка. Но так было не всегда. Всего год назад он ещё жил с матерью и отцом в уездном городке Тверской губернии. Его отец, Лексей Петрович, был крестьянином-отходником: их родная деревня осталась далеко позади, их родители умерли, а здесь, в городе, они снимали тёмную каморку при артели плотников. Вся их жизнь держалась на двух вещах: на отцовских заработках и на той копейке, что Акулина Васильевна выручала, подрабатывая шитьём для жён мастеровых.

Когда отца не стало — сорвался с лесов на строительстве церкви, — мать, Акулина Васильевна, осталась без средств. Подрядчик, у которого они снимали каморку, выгнал их с вещами — ждать от вдовы было нечего, а место нужно было освободить для новых работников.

Акулина Васильевна металась в поисках помощи. Она ходила в цех, к которому был приписан муж, но староста, покачав головой, выдал ей три рубля из кассы взаимопомощи — «на помин души и больше не приставай». О государственной пенсии не могло быть и речи — Лексей был простым крестьянином, а не чиновником. Смерть кормильца в один миг превратила их жизнь в борьбу за выживание.

Отчаявшись, Акулина Васильевна вспомнила о младшей сестре Анне, которая несколько лет назад устроилась в Петербург гувернанткой и, к общей радости, вышла замуж за мелкого чиновника — человека с положением!

В те редкие месяцы, когда из Петербурга приходили весточки, Акулина Васильевна бережно перечитывала письма сестры, пахнувшие городской пылью и дешёвыми духами. В последнем письме Анна писала, что прихворала — «грудь побаливает, кашель одолевает», — но тут же спешила успокоить: «не тужи, сестра, к весне как рукой снимет». Эти строчки Акулина Васильевна читала вполголоса, пока Тишка дремал у печки, ещё не зная, что видит последние слова, написанные рукой сестры; что это письмо — уже прощальное, а легкомысленное «как рукой снимет» обернётся вечным молчанием из столицы.

В полной безысходности Акулина Васильевна перебрала все вещи в их каморке. Кроме креста и сережек, продать было, казалось, нечего. И тут её взгляд упал на мужнин плотницкий инструмент — топор, пилу-ножовку, рубанок, долото и несколько стамесок, аккуратно завёрнутых в холстину. Для Лексея это была не просто утварь, а орудие ремесла, кормившее семью. Акулина Васильевна неделю не могла на это решиться, но голодный взгляд Тишки и пустой сундук пересилили. Инструменты отнесли старшине цеха. Тот, зная, что они были добротными, с тяжёлым сердцем дал за них полтора рубля. Этих денег хватило, чтобы упросить погонщика обоза взять их с собой до столицы за полтину, с условием, что в дороге Акулина Васильевна будет штопать одежду. Продажа этих инструментов стала горькой точкой — теперь у них не осталось ничего, что связывало бы с прошлой, хоть какой-то жизнью.

К вырученным деньгам она добавила те несколько десятков копеек, что удалось выручить за медный крест покойного мужа и свои свадебные серьги. Теперь у неё был крошечный, но всё же капитал на дорогу.

Неделю они с Тишкой тряслись в телеге с обозом, ночуя на постоялых дворах, пока наконец не достигли столицы.

Найти дом сестры оказалось непросто. Чиновник, муж Анны Васильевны, жил в каменном доме на Офицерской улице. Когда Акулина Васильевна с Тишкой, запылённые и уставшие, предстали на пороге, чиновник — человек с бакенбардами и в накрахмаленном воротничке — сначала опешил, потом нахмурился.

«Сестра ваша, Анна Васильевна, скончалась от чахотки полгода назад, — сухо сообщил он, не приглашая войти. — Я же вступил в новый брак. Не могу содержать родственников покойной жены».

Акулина Васильевна, обессиленная, упала на колени прямо на холодные каменные ступени: «Христа ради, хоть ночлег дайте! Ребёнок замерзает!»

Новая жена чиновника, выглянув из-за его спины, фыркнула: «Опять нищие какие-то! Прогони их, Фёдор Карпович!»

Дверь захлопнулась. Тишка навсегда запомнил звук щелчка засова — сухой, окончательный.

Первые дни они ночевали в ночлежке для бедных за Невской заставой — в огромном, пропитанном кислым запахом пота и влажного сукна зале, где на многоярусных нарах теснились десятки таких же отверженных. Деньги, вырученные за инструмент, крест и серьги, таяли с пугающей скоростью: каждый вечер за право переночевать под крышей с них брали по пятаку с носа, да ещё копейка уходила на миску жидкой баланды. Через неделю, пересчитав медяки, Акулина Васильевна с ужасом осознала, что до конца месяца они не протянут. Нужно было срочно искать и работу, и угол подешевле.

Акулина Васильевна не была ленивой — ещё в деревне её руки знали цену хлеба и тепла домашнего очага. Они умели многое — это был замкнутый, понятный круг бытия. Но в Петербурге её умения оказались никому ненужными.

Она пыталась бороться — день за днём обивала пороги мастерских и лавок, бралась за любую чёрную работу: мыла полы в трактирах, чистила рыбу на рынке, разгружала телеги с углём. Готова была на всё, лишь бы заработать хоть несколько копеек. Но, в основном, это была разовая работа, дававшая лишь призрачную надежду на завтра.

В трактире «У Казанского моста», который все извозчики звали просто «Казанью», её взяли один раз — подменить заболевшую поломойку. Она отдраивала щёлоком липкие половицы, и к вечеру руки её покрылись красными кровавыми ссадинами и жгли так, будто их посыпали раскалёнными иголками.

«У вас, милая, руки не рабочие, — покачал головой старший половой, глядя на её растёртые в кровь ладони. — Наша Фёкла, та с малых лет в щёлоке, у неё кожа, как подошва, не берёт ничего. А вы сгинете за неделю». За её работу ей отсчитали пятнадцать копеек и вежливо, но твёрдо сказали: «Не зовём — не приходи. У нас своя, постоянная, есть». Но чаще в ответ лишь качали головой, предлагая такие гроши, на которые нельзя было прожить и дня. Провинциальная женщина с испуганным взглядом и немодной одеждой никому не была нужна.

Отчаяние постепенно затягивало её в свою глухую воронку. Вскоре им пришлось перебраться в угол подвала на Гороховой улице, в одном из многочисленных доходных домов. Помещение было сырым, с земляным полом и запахом плесени, но зато дешёвым — всего рубль в месяц.

Она пыталась пристроить Тишку — хоть какие-то гроши могли бы спасти их. Водила его в лавки, униженно заглядывая в глаза приказчикам: «Возьмите мальца на побегушки, за харчи...» Но на худого, испуганного семилетку смотрели с презрением: «Мал ещё, под ногами путаться будет». Хозяин соседней пекарни один раз сжалился и дал Тишке задание перебирать гнилые яблоки. Тот просидел над корзинами целый день, а вечером ему бросили пять копеек — будто подачку. Пять копеек. Можно было, конечно, променять их на кочан капусты на том же рынке. Но капуста — не еда для голодных. Её не сваришь в ночлежке, сырая в желудке камнем ляжет, а главное — от неё не согреешься и не наешься. А вот сайка за три копейки и две миски горячей, пусть и пустой, баланды по копейке — это был проверенный способ заглушить сосавший под ложечкой голод хотя бы на несколько часов. Но назавтра пекарь уже нанял другого мальчишку, покрепче, и их короткая надежда на спасение рассыпалась в прах.

Единственным, что было более или менее постоянным, стало шитьё. Акулина Васильевна брала работу на дом, и это хоть как-то позволяло им держаться на плаву.

Акулина Васильевна шила по ночам при свете сальной свечи, а Тишка помогал — подавал нитки. Но платили за эту работу гроши — три копейки за рубаху. К тому же зима в том году выдалась ранней и холодной. Угол в подвале промерзал насквозь, а денег на дрова не было. Акулина Васильевна начала кашлять — сначала тихо, потом всё сильнее.

Однажды утром Тишка увидел, что платок, который мать сжала в кулаке даже во сне, был весь усыпан ржавыми пятнами. А когда она повернулась к нему, он замер: на её впалых, прозрачных щеках горели два ярких, лихорадочных круга, будто кто-то щёки ей нарумянил. А глаза смотрели не на него, а куда-то вглубь себя, словно она разглядывала что-то важное и страшное, чего он видеть не мог.

Именно тогда, когда Акулина в очередной раз, задыхаясь от кашля, приползла в их конуру с пустыми руками, а Тишка увидел в её глазах не просто отчаяние, а стыд — стыд матери, не способной накормить дитя, — что-то в нём переломилось.

Именно тогда Тишка впервые украл — булку из лавки у Измайловского моста. Когда он принёс её матери, та заплакала, но есть взяла — сил ругать не было.

Мальчонка научился красть так же ловко, как другие дети учатся читать или считать. Его тонкие пальцы, похожие на птичьи лапки, легко справлялись с чужими карманами, а глаза, привыкшие к темноте подвала, замечали в сумерках всё: и где лежат самые ценные вещи, и кто может заметить его присутствие, и когда лучше всего проскользнуть незамеченным.

Но даже самые удачные кражи не приносили облегчения. Деньги, вырученные за украденное, уходили на микстуры от кашля, которые продавались в зелёных склянках в аптеке на Садовой. Фармацевт, человек в очках, каждый раз качал головой, глядя на мальчика: «Это не поможет, паренёк. Твоей матери нужен доктор, а не микстуры».

Но на доктора денег не было. Акулина Васильевна слабела с каждым днём. Тишка часами сидел у её постели, держа мать за руку и слушая этот ужасный кашель, который, казалось, вытягивал из неё жизнь по капле.

В его душе разгоралась ненависть — к болезни, к несправедливости мира, к судьбе, которая отняла у него отца, а теперь забирала и мать. Он клялся себе, что когда-нибудь всё изменится, что он станет сильным и больше никто не будет страдать так, как страдает сейчас его мать.

Однажды утром Тишка проснулся от непривычной тишины.

Его разбудила не ворона на мостовой и не крики разносчиков — его вырвало из сна гнетущей, абсолютной тишиной. В их конуре, где всегда слышалось тяжёлое, свистящее дыхание матери, теперь стояла мёртвая тишь. Воздух, густой от запахов сырости и немытого тела, застыл, словно в склепе.

«Мама?» — прошептал он в темноту. Из угла, где лежала Акулина Васильевна, не донёсся ни сдавленный кашель, ни стон, ни привычный шорох соломы.

Сердце его ёкнуло и забилось с бешеной силой. Он подполз на ощупь, руки сами нашли её кисть. Она была неподвижной и каменно-холодной, будто мясо на зимнем рынке. Он потряс её сильнее, судорожно, обеими руками, зовя уже не шёпотом, а срывающимся на крик голосом: «Мама! Мам!».

Но тело лишь безвольно качнулось. В кромешной тьме он не видел её застывших глаз, но всем своим существом ощутил, что случилось непоправимое. Он отдернул руку, будто обжёгшись, и отполз в свой угол, набив рот кулаком, чтобы не закричать. Он сидел, сжавшись в комок, и глядел в ту сторону, где знал, что лежит она.

Соседка-старушка, сжалившись над осиротевшим мальчишкой, сходила в участок. К полудню явились двое мрачных мужиков из похоронной артели. Старший, не глядя Тишке в глаза, буркнул: «За казённый счёт, значит. Не реви, по крайней мере, не сгниёт на улице».

Они завернули тело Акулины Васильевны в грубый холст, даже не переодев её в чистое бельё. Когда один из них взял мать за плечи, а другой — за ноги, её тело приподнялось негнущимся, застывшим коробом, неестественно выгнутым в спине. Оно показалось Тишке удивительно маленьким, но при этом тяжелым и чужим, словно вырубленным из дерева. Они вынесли тело и бросили на дно тряской телеги, где уже лежало ещё два таких же безликих свёртка.

— Дядь, а куда её? — сорвался у Тишки голос, когда телега уже собиралась трогаться.

Мужик, правивший лошадью, даже не обернулся.

— На Охтенское кладбище. На участок для безымянных. Там своё место найдёт, — бросил он и, причмокнув, тронул вожжи.

Телега поехала, и какая-то неведомая сила дёрнула Тишку вперёд. Он не мог так просто отпустить. Не простившись, не перекрестив вслед. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались, но он бежал, цепляясь взглядом за тусклые доски повозки, увозившей самое дорогое.

Он бежал, пока хватало дыхания, по обледеневшим мостовым, мимо равнодушных прохожих. Телега то скрывалась из виду, то появлялась вновь на поворотах, и эта погоня становилась последним, что он мог сделать для матери. Он бежал, пока не показалась чёрная решётка кладбища, пока телега не скрылась за воротами. Охранник у входа грубо окликнул его, и Тишка замер, опёршись о холодную каменную стену, и наконец разрыдался — от бессилия, от горя, от понимания, что он теперь совсем один, и даже могилы у неё не будет.

Он так и не смог проститься. Он так и не узнал, в какую именно сырую землю легла его мать. Эта мысль будет глодать его ещё долго — мысль о том, что он потерял её дважды: сначала в том подвале, а потом — навсегда, в безликой братской могиле.

После похорон, устроенных за казённый счёт, Тишка оказался на улице. Хозяин подвала выбросил его вещи — сказал, что не будет ждать, пока мальчишка заработает на оплату.

Сенная площадь жила по своим особым законам, где цивилизация отступала перед грубой силой барыша. Товар здесь грузили покупателям прямо с телег, которые подолгу, по неделе и больше, стояли на площади, превращая её в грязный, непролазный торжище. Земля, утоптанная тысячами ног, пропиталась соком гниющих овощей, и этот кисло-сладкий запах тления витал над округой, неумолимо просачиваясь в окна ближайших домов.

Именно этот дух и манил сюда городское дно. Как говаривал один наблюдатель, здесь даже последний бедняк «с лёгкостью мог добыть копейку». Приличные жители некогда респектабельных доходных домов Вяземского бежали отсюда, спасая ноздри и нервы. Но их хозяин, князь, отнюдь не терпел убытков. Его опустевшие покои быстро нашли новых арендаторов — дельцов с Сенного, которые смекнули, как нажиться на чужой беде.

Они перегородили бывшие квартиры на тёмные каморки, вбили в стены многоярусные нары и стали сдавать «углы» таким, как Тишка, по девяносто копеек в месяц. Однако сдача ночлега была для них лишь мелкой монетой. Главные барыши текли в их карманы из иных источников: из ночной торговли сивухой, из ростовщических процентов, из скупки краденого и из тёмных дел продажных женщин, для которых эти стены стали и домом, и местом работы.

После смерти матери Тишка попал в мир беспризорников. Каждый день для него начинался с одной цели — добыть три копейки. Три медяка — цена ночлега в душном бараке в одной из ночлежек Вяземской лавры у Сенного рынка, где в комнатушку набивалось двадцать таких же, как он. Не успеешь, не сможешь — спи на улице, под забором.

Днём он бродил по шумным улицам, высматривая, у кого бы стащить кошелёк или выхватить булку с лотка. Всё, что удавалось украсть, тут же оценивалось: «Это на ночлег, это на хлеб, а это — если повезёт — на миску горячих щей».

Вечером у входа в барак выстраивалась очередь. Дежурный, грязный и хмурый, брал деньги и пускал внутрь. Там пахло кислой капустой, махоркой и немытыми телами. По ночам по полу и по спящим людям бегали крысы.

Свернувшись калачиком на голых нарах, прикрывшись старым, пропахшим потом тулупом, Тишка мечтал о том времени, когда рядом были родители, когда дом казался самым тёплым местом на свете, а сытость и крыша над головой не были наградой за удачно украденный кошелёк.

В тот роковой день Тишка мчался между торговыми рядами как юркий мышонок, ловко уворачиваясь от снующих туда-сюда покупателей. Сайку, которую он только что стащил с лотка, прижимал к вздымающейся груди бережно, как драгоценность. Его выцветшая рубашонка хлопала на ветру от быстрого бега, а широченные штаны, подвязанные старой бечёвкой, то и дело норовили соскользнуть с тощих бёдер.

Но сегодня удача отвернулась от него — он попался на глаза бдительному жандарму, который, словно коршун, высматривал добычу среди рыночного люда. В одно мгновение рослый страж порядка оказался рядом, его тяжёлая рука молниеносно схватила мальчишку за ухо — так крепко, что Тишка взвыл от боли.

Жандарм возвышался над пострелёнком как гора — форма из синего сукна с блестящими пуговицами, начищенные сапоги, шапка синего цвета с красными выпушками и черным лакированным ремешком. В его глазах читалось холодное презрение к этому тощему воришке, который пытался скрыться, извиваясь как уж на сковородке.

— Попался, голубчик! — пробасил жандарм, не ослабляя хватки. — Думал, уйдёшь от меня?

Тишка, закусив губу от боли, попытался вырваться, но хватка у стража порядка была железная. Его широкое обветренное лицо расплылось в ухмылке — нечасто удавалось поймать проворных малолетних воришек.

— Отпусти, дяденька! — взмолился Тишка, чувствуя, как по щеке катится предательская слезинка. — Я больше не буду!

Двое суток он провёл в камере для малолетних при участке. Это была не комната, а каменный мешок, пропахший хлоркой и человеческим отчаянием. Вместо окон — решётка в двери, через которую часовой иногда бросал: «Не шумите, чертята!». Тишка сидел, прижавшись к холодной стене, и слушал, как по соседству рыдала пьяная торговка, а из камеры напротив доносились отрывистые, непонятные ругательства. Здесь время текло иначе — медленно и густо, как смола.

Суд был коротким. Зал пах воском и старым деревом. Высокий, обрюзгший судья в мундире, не глядя на него, перелистывал бумаги. Рядом стоял какой-то чиновник с бородкой и что-то бормотал, тыча пальцем в протокол. Тишка ничего не ощущал, кроме тоскливой усталости во всём теле. Ему хотелось только одного — чтобы это поскорее кончилось.

— На основании статьи... — судья пробормотал что-то неразборчивое и на мгновение поднял на Тишку усталые, абсолютно пустые глаза. — Восемь месяцев...

Тишка даже не сразу понял, что это приговор. «В земледельческую колонию», — отчеканил писарь, занося что-то в книгу. Слова прозвучали для Тишки как приговор судьбы — неясный, но окончательный.

В тот же день Тишку как опасного преступника повезли в тюремной повозке. Петербургские улицы проплывали мимо — те самые улицы, по которым он так ловко лавировал между прохожими, теперь казались чужими и враждебными.

Где-то на окраине города его пересадили в простую телегу, полную сена. Извозчик, дядька Анджей, прищёлкнул вожжами, и лошадь, неспешно перебирая ногами, пошла.

Тишка устал, от размеренного шага кобылы и тряски телеги его глаза словно сами собой закрылись, и он засопел, разметав руки, как птица.

Телега меж тем свернула с дороги и покатила по укатанной грунтовой колее, по обеим сторонам которой стеной стоял сосновый бор. Воздух стал другим — густым, смолистым, непривычно чистым. Даже Машка, уловив знакомый запах, фыркнула и пошла резвее, словно чувствовала близость тёплой конюшни и овса.

— А скоро, дяденька? — снова спросил Тишка, на этот раз уже без надежды, просто чтобы разрядить тягучую тишину.

— А вон уже и крыша видна, — кивнул Анджей, высвобождая одну руку, чтобы указать вперёд сквозь деревья. — Вишь, малец, за поворотом? Во, потерпи малость.

Когда телега, наконец, остановилась у самого большого дома с крыльцом, Анджей тяжело слез на землю, потянулся и с привычной ласковостью похлопал Машку по крупу.

— Ну, родимая, приехали. Щас я тебя устрою.

Он обернулся к нерешительно слезающему Тишке и ткнул пальцем в сторону низкого бревенчатого здания с открытыми дверями, откуда доносилось дружелюбное ржание.

— Вишь конюшню? Подь туды, посиди на завалинке, я мигом. Самому тут шататься не след.

Пока Анджей распрягал лошадь, бормоча ей что-то под нос, Тишка сидел на тёплом бревне и украдкой наблюдал. Он видел, как дядька сноровисто снял с Машки сбрую и не просто отвёл лошадь в денник, а сразу взял с полки скребницу и щётку.

— Ну, натрудилась, матушка... Щас, потерпи малость, — ворчал под нос Анджей, счищая с боков Машки заскорузлую грязь. — Грязь-то сойдёт, шерсть заблестит... Чистой-то куда ловше.

Машка стояла с закрытыми глазами, лишь изредка вздрагивая кожей, явно наслаждаясь заботливым уходом. Тишка, привыкший видеть, как с животиной обращаются с бранью и палками, смотрел на эту неторопливую, почти нежную возню с тихим удивлением. Здесь всё было по-другому. Просто, привычно и по-хозяйски.

Насыпав лошади овса в ясли, Анджей уже собирался вести Тишку к начальству, но тут же вернулся и налил ей в корыто свежей воды.

Только убедившись, что Машка устроена со всеми удобствами, он вытер руки о штаны, взял толстую папку и направился к Тишке.

— Ну, пойдём, хлопче. Таперича твой черёд.

Он повёл Тишка к тому самому дому с крыльцом. Войдя в сени, Анджей снял шапку и постучал в первую же дверь.

— Александр Яковлевич, к вам! Мальца нового доставил! — громко сказал Анджей в приоткрытую дверь. Потом развернулся к Тишке и сунул ему в руки потрёпанную папку. — Держи, смотри не оброни. Тут, можно сказать, вся твоя жисть прописана.

* * *

Дверь открыл высокий мужчина. Густая, окладистая борода цвета спелой ржи обрамляла его лицо, а волнистые волосы, рыжевато-русые и длинные, почти до плеч, были зачёсаны назад, открывая необыкновенно высокий лоб. Его небольшие, глубоко посаженные глаза внимательно и устало смотрели на мальчика через круглые стёкла очков в тонкой металлической оправе. Когда он взял из рук Тишки папку, тот заметил его руки — крупные, с широкими ладонями и коротко остриженными ногтями, руки человека, не боящегося работы. Это был Александр Яковлевич Герд.

Герд внимательно посмотрел на нового воспитанника — на его всклокоченные волосы, впитавшую всю дорожную грязь рубаху, на заскорузлые, чёрные от копоти и пыли руки.

— Ну, здравствуй, Тихон, — сказал он мягко. — Первым делом — в баню. Пойдём.

Слово «баня» заставило Тишку внутренне сжаться. Он отступил на шаг, глаза его расширились от животного страха.

— Я не пойду! — вырвалось у него, голос сорвался на визг. — Я не буду! Я чистый!

Он привык, что его драли за уши и мыли разве что под уличным насосом летом, да и то силой. Мыться в четырёх стенах, раздеваться при чужих людях — это казалось ему унижением и пыткой.

— Силой тащить не станем, — спокойно ответил Герд, не делая резких движений. — Но оглянись на себя. Весь в дорожной пыли, будто мышь из норы. Чистота — не наказание, а закон для всех у нас. И потом... — он чуть склонился к мальчику, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — После бани полагается ужин. Гречневая каша с маслом, парная. С пылу, с жару.

Услышав про кашу, Тишка сглотнул слюну. Его желудок, пустой с самого утра, заурчал так, что стало слышно даже Герду. Тот чуть улыбнулся.

Страх перед баней начал медленно отступать перед извечным детским «хочу есть». Тишка исподлобья посмотрел на Герда, потом на свои грязные ногти, и, тяжело вздохнув, кивнул.

— Ну что ж, по рукам, значит? — Герд мягко подтолкнул Тишку в сторону двери. — Степан! — окликнул он, выходя на крыльцо. — Возьми нового, в баню сведи, да чтоб до скрипа!

Из-за угла дома вышел коренастый мужчина в простой холщовой рубахе, с добродушным обветренным лицом.

— Ага, понял, Александр Яковлевич. Пойдём, орёл, с дороги пыль смывать.

Баня стояла чуть поодаль, в глубине двора. Войдя внутрь, Тишка замер: было жарко, пахло берёзовым веником и дымом, а в углу стояла огромная деревянная кадка. Степан, не церемонясь, велел ему раздеться. Тишка, краснея и пятясь, стоял, но снять штаны на людях оказалось выше его сил. Он вцепился в верёвочку на поясе, упрямо мотая головой.

— Эх, малец, — вздохнул Степан, не сердясь. — Видали мы и не таких. Стыд — дело хорошее, а вот грязь — нет.

Он не стал силой стаскивать с мальчишки одежду. Вместо этого сходил к печке, где грелась вода, и взял чистые, хоть и заношенные, рубаху и штаны.

— Ладно, — сказал он, кладя одежду на лавку в стороне. — Сам не можешь, я помогу. Только смотреть не буду, честное слово. Повернись-ка к стенке. Я тебя со спины водой окачу, а ты в это время штаны скинешь. Рубаху потом сам справишь. Я к печке отойду, будто воды подогреваю. Договорились?

Тишка, всё ещё багровый от стыда, исподлобья посмотрел на банщика. В его голосе не было насмешки, только деловитое спокойствие. Медленно, недоверчиво, он повернулся лицом к бревенчатой стене.

— Ну, давай, — скомандовал Степан, стоя к нему спиной.

Тишка судорожно стянул штаны и прижался к стене, стараясь прикрыться висящей на нём рубахой.

— Готов? — спросил Степан, не оборачиваясь.

— Г-готов... — просипел Тишка.

Тёплый мощный поток хлестнул Тишке по спине и ногам. Он аж подпрыгнул от неожиданности и зашипел, как кот. Вода, стекая с него, была мутно-бурого цвета.

— Рубаху долой! — скомандовал Степан, и Тишка, уже не раздумывая, послушно сбросил с себя мокрую ткань.

Только тогда Степан обернулся, держа в руках щёлок и мочалку.

— Закрой глаза, крепись. Щипать будет, зато уж точно чистым будешь.

Он принялся энергично тереть худую спину Тишки. Сначала мальчик вздрагивал от каждого прикосновения, зубы у него стучали от страха и непривычной горячей воды. Но постепенно тепло проникло в кости, а грубые, но не злые руки Степана смыли с него не только грязь, но и часть усталости. Когда его окончательно намылили и окатили чистой водой, он стоял, поёживаясь, розовый и растерянный.

— Вот теперь — человек! — удовлетворённо заключил Степан, протягивая ему грубое, но чистое полотенце и сухую одежду. — Вытирайся, одевайся. А там, чистюля, и за едой.

В столовой, в большом светлом помещении с длинными столами, пахло тем самым, что обещал Герд, — гречневой кашей. Не пригорелой похлёбкой, а настоящей, рассыпчатой кашей, с луком и видимым-невидимым сливочным маслом, таявшим на её поверхности. И каждому дали по большому ломтю ржаного хлеба.

Тишка сел на краешек скамьи за одним из столов, сжав в руке ложку, и несколько секунд просто смотрел на тарелку, не веря своему счастью. Он чувствовал на себе любопытные взгляды.

— Эй, новенький, глазами есть не получится, щас муха в тарелку сядет, — раздался рядом хрипловатый голос.

Тишка вздрогнул и поднял глаза. Напротив него сидел долговязый паренёк лет пятнадцати, с острыми скулами и спокойными, немного насмешливыми глазами. Рядом с ним копошился вертлявый мальчишка лет десяти с веснушками по всему лицу, а слева, аккуратно положив ложку на край тарелки, сидел кареглазый мальчик, чересчур опрятный для этого места.

— Я Сёмка, — кивнул долговязый, разламывая свой хлеб. — А это Витька-стрекулист, — он ткнул большим пальцем в веснушчатого соседа, который тут же фыркнул.

— Сам стрекулист! Я ж не байстрюка подкинул, как некто!

— А это Сергей, — Семён проигнорировал вспышку, кивнув на опрятного мальчика. — Из благородных, поди. Наша «семья» тут, в шестом домике. Ты, выходит, к нам. С башкой-то как?

— К… куда? — растерянно пробормотал Тишка, машинально потрогав свою свежевымытую голову.

— В семью, — степенно пояснил Сергей. Говорил он чётко, без простонародных «-та» и «-сь», но без заносчивости. — Нас тут человек восемь в домике. Живём сами, дядька Федот Игнатьевич за нами присматривает. Он у нас отставной унтер-офицер.

— Утром в школе мозги пудрить будешь, потом в мастерской горбатиться, — без умолку тараторил Витька, размахивая ложкой. — А вечером свои порядки: полы драить, картошку чистить, дрова таскать… Всё по очереди! У нас, брат, не кабак, тут дисциплина!

— Витька, замолчи, щебечешь попусту, — буркнул Семён. — Вишь, человек есть хочет. Жри, новенький, не слушай этого пустоплета.

Ошеломлённый Тишка молча кивнул. Он украдкой разглядывал своих будущих товарищей. Семён, с его рубцами на костяшках пальцев и холодноватым взглядом, казался тем, кто «мокрое дело делал» — такие иногда попадались на Сенном. Витька был похож на него самого, только удачливее — типичный воришка-беспризорник. А вот Сергей... Он был другим. Слишком прямая спина, слишком чистые руки. Словно он попал сюда из какой-то другой, незнакомой Тишке жизни.

Осторожно зачерпнув первую ложку каши, Тишка понёс её ко рту. Это был самый вкусный ужин в его жизни.

— С… спасибо, — тихо выдохнул он, обращаясь ко всем троим.

— Не за что, — отозвался Сергей.

— Ешь, пока дают, — практичным тоном добавил Семён.

— А то старшие слопают! — подхватил Витька.

Впервые за долгие месяцы Тишка был сыт, чист и находился под крышей, где на него не кричали. А в углу столовой, наблюдая за ним, стоял Александр Яковлевич. Увидев, как мальчик, наконец, разжимается, он тихо кивнул самому себе и вышел. Первый шаг был сделан.

Их дом, шестой по счёту, стоял чуть в стороне, под сенью разлапистой ели. Свежие конопатки из мха желтели между брёвнами, а ставни были выкрашены зелёной краской. Над дверью висел фанерный щит с аккуратно выведенной цифрой «6». Из трубы медленно вился дымок, придавая строению удивительно домашний вид.

Войдя внутрь после ужина, Тишка замер на пороге. Его обдало волной непривычных запахов — тёплого дерева, хвои, щей и ещё чего-то простого, домашнего. В горнице, несмотря на сумерки, было светло — на столе горела керосиновая лампа, отбрасывая трепетные тени на стены. Четыре двухэтажные кровати, аккуратно заправленные, стояли вдоль стен. В углу массивная русская печь с лежанкой излучала сухое тепло.

— Ну, новоприбывший, обозревай свои хоромы, — раздался за спиной хриплый голос Семёна. — Вон та койка, в углу, твоя. С Митькой-Молчуном соседствовать будешь. А там, на втором ярусе, Лёшка-поповенок пристроился, из семинаристов он.

Тишка робко подошёл к указанной кровати. Ему выдали грубый, но чистый тюфяк, набитый соломой, и такое же одеяло. Сидя на своём новом месте, он сжимал руками край матраса, чувствуя его шершавую ткань. У него было место. Свое. Постоянное. От этой мысли ком подкатывал к горлу, и он отчаянно глотал его.

В это время дядька Федот Игнатьевич — невысокий, коренастый, с седыми усами и выправкой, выдававшей в нём старого служаку — вывесил на стену график дежурств. Взгляд его остановился на Тишке.

— Завтра, новобранец, с Егором за водой, — коротко бросил он. — Подъём в шесть. Опоздаешь — весь домик без умывания останется. У нас, брат, не богоугодное заведение, а трудовой артель. Всяк должен тянуть лямку.

Когда сумерки сгустились, Федот Игнатьевич, кряхтя, уселся на свою походную кровать у печи и достал из-под подушки потрёпанную книгу.

— Ну-с, продолжим, — откашлялся он, надевая на нос очки. — «Капитанская дочка», глава вторая...

В домике воцарилась тишина. Он читал медленно, внятно, с таким чувством, что перед глазами слушателей вставали и заснеженные степи, и буран. Даже непоседливый Витька замер. Тишка, прижавшись к стене, слушал, затаив дыхание. Эти странные истории были волшебством — они переносили его далеко от этих стен.

После чтения наступало время «свечки».

— Ну что, — обращался Федот Игнатьевич ко всем, снимая очки. — Кто что скажет о прошедшем дне? Кого обидел? Кому помог? Без лукавства.

Семён, как старший, начинал первым:

— Дров привезли, печь истопили. Витьку от работы отвлекал — получил втык, за дело. Больше вспоминать неча.

— А я Мишке с арифметикой помогал, — докладывал Сергей. — У него хорошо получается.

— Я на кухне картошку чистил, — добавлял Егор. — Повар похвалил, сказал, мало отходов.

— А я латинские склонения повторял, — тихо, но внятно произнёс Лёшка с верхней полки. — Семён сказал, без толку это, а по-моему, пригодится.

Даже Митька-Молчун, когда до него доходила очередь, показывал пальцем на того, кому подавал в течение дня рукавицы.

Тишка в первый вечер лишь молча слушал, удивляясь этому странному ритуалу, где каждый имел свой голос.

Перед самым сном Федот Игнатьевич обошёл все кровати. Остановившись перед Тишкой, он внимательно посмотрел на него своими выцветшими глазами.

— Ну что, выживешь? — спросил он неожиданно мягко.

Тишка сглотнул и кивнул.

— То-то, — хмыкнул отставной унтер-офицер. — Спи. Завтра трудный день будет.

Когда лампу погасили, Тишка долго лежал в темноте, слушая непривычные звуки.

Едва первые лучи солнца позолотили крыши, Федот Игнатьевич разбудил Тишку и Егора сонным, но твёрдым шёпотом: «Водоносы, подъём!»

Тишка вскочил с таким чувством, будто его подбросило пружиной. Он видел, как Егор уже ловко и без суеты взбил свой тюфяк, ловким движением расстелил поверх него грубую простыню и накрыл её одеялом, заправив края так, что получились чёткие, почти прямоугольные складки.

Тишка робко потянулся к своему тюфяку. Он попытался скопировать движения Егора, но солома внутри упрямо сбивалась в комок, а простыня, казалось, жила своей жизнью — то выбивалась из-под матраса, то ложилась криво. Одеяло же вовсе не желало подчиняться, образуя бесформенную гору. Он отчаянно тянул ткань, похлопывал по ней ладонями, но вместо солдатской строгости у него получалась жалкая пародия — смятая, неопрятная постель, криво лежащая на койке.

Егор, закончив со своим, молча подошёл к нему.

— Ты её не гладь, а заправляй, — беззлобно сказал он и своими привычными руками быстро выправил простыню, ловко загнул угол одеяла. — Вот, смотри. Подоткни, чтобы в струну. У нас тут не ночлежка.

Получилось не так хорошо, как у Егора, но уже сносно.

Мальчики молча натянули сапоги и вышли наружу. Роса серебрилась на траве, а от колодца поднимался лёгкий пар. Железное ведро, ударяясь о кладку, гудело низким басом, и этот звук разносился по спящей колонии.

Колодец был неглубокий, с тяжёлым чугунным воротом. Егор ловко зацеплял бадью, и цепь звенела, отпущенная в темноту. Глухой плеск, несколько оборотов — и ведро, полное до краёв, появлялось на поверхности, расплёскивая ледяные брызги.

— Полное неси, — коротко бросил Егор, когда они понесли первые вёдра. Коромысло впивалось в плечи, а вода расплёскивалась на подолы. Тишка, шатаясь под тяжестью, думал только об одном — донести, не уронить.

Последние вёдра — самые тяжёлые — несли на кухню. Повар, бородатый детина в засаленном фартуке, лишь кивал, указывая на медные котлы: «Тащи сюда, поторапливайся!»

И только когда все котлы были заполнены, а в домике была вода и для умывания, и для хозяйственных нужд, над колонией прозвучал колокол.

Его медный голос будил остальных воспитанников, но для Тишки и Егора он означал лишь одно — их утренняя битва с водой была выиграна, они успели.

В домике их ждал умывальник — жестяной таз на деревянной подставке и глиняный кувшин с двумя носиками. Вода из колодца была ледяной, и от неё перехватывало дыхание. Они умывались быстро, шумно фыркая, растирая щёки до красноты грубыми полотенцами.

К семи часам, умытые ледяной колодезной водой и приведшие себя в вид, воспитанники потянулись к церкви. Тишка шёл в общей толчее, и снова, как вчера, его охватило странное чувство. Звонкий, чистый голос молодого батюшки в чёрной рясе, золотящиеся в луче света светлые волосы и усы, знакомые напевы «Царю Небесный» — всё это на мгновение вернуло ему ощущение потерянной жизни, воскресных походов в храм с матушкой. Он шептал слова молитвы, и комок подкатывал к горлу, но уже не от одной лишь горькой памяти, а от чего-то большего — от прикосновения к забытому порядку и ладу.

После молитвы — завтрак. В столовой пахло вкусной едой. Каждому досталось по ломтю свежего ржаного хлеба и по кружке горячего сладкого чая. Еда в колонии не удивляла разнообразием, но, на взгляд Тишки, изголодавшегося по нормальной пище, была более чем достойной. Он обмакивал хлеб в чай и чувствовал, как по телу разливается долгожданное тепло.

Ровно в восемь начался первый урок. Чтение и географию вёл сам Александр Яковлевич Герд. В классе стояла простая тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемых страниц. На грифельной доске ровным, учительским почерком была выведены заглавная и строчная буквы «Д».

— «Дом», «дверь», «дело», — негромко говорил Александр Яковлевич, обводя мелком контуры буквы. — Всё, с чего начинается порядок и труд. И наше слово сегодня — «Дорога».

Он подошёл к полке и взял большую потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Открыл её на развороте, где паутиной растекались по желтоватой бумаге реки Российской империи.

— Вот она, дорога водная, — его палец медленно поплыл вдоль изгибов Волги-матушки. — Величайшая река нашей земли. Тысячи вёрст от истока до устья. По ней ходят пароходы и баржи, перевозят зерно из чернозёмных губерний, бревна.

Александр Яковлевич посмотрел на воспитанников и сказал:

— А теперь представьте другую реку, Нил. Течёт она в жаркой стране под названием Египет, в Африке, где снег и лёд видны разве что на картинках.

Тишка, сидевший на краешке скамьи, замер. Он пытался представить себе «никогда не бывает зимы». Для него, познавшего голодные и холодные петербургские зимы, это звучало как сказка.

— По Нилу ещё в древности плавали на лодках из папируса, — продолжал Герд, и его тихий голос будил воображение. — А вдоль его берегов возводили громадные сооружения — пирамиды. Сложены они из каменных глыб так плотно, что и по сей день стоят.

Потом он закрыл книгу с картами и взял другую — тоненькую, с крупными буквами.

— А теперь попробуем прочитать, — сказал он и написал на доске короткое предложение: «Дом стоит у дороги».

Старшие воспитанники, уже уверенно читавшие, хором произнесли фразу. Тишка же, знавший лишь отдельные буквы, беззвучно шевелил губами, пытаясь сложить знакомый «дом» с незнакомым «стоит». Он ловил каждое слово Александра Яковлевича, каждый взгляд, обращённый к нему. Это был не просто урок, а ключ к тем удивительным историям о далёких реках и странах, ключ, который мог открыть ему весь мир. И он, стиснув под партой кулаки, дал себе слово этот ключ добыть.

После урока чтения, с половины десятого до двенадцати, как и полагалось по распорядку, начались работы. Младших воспитанников, и Тишку в их числе, повели в столярную мастерскую. Воздух здесь был густой, насыщенный запахом свежего дерева и столярного клея — запах, от которого щемило сердце, напоминая об отцовских инструментах, проданных за бесценок.

Мастер Архип, суровый мужчина с глухотой на одно ухо, молча подвел Тишку к груде деревянных брусков.

— На, — коротко бросил он, сунув в руки шкурку. — Ножки стульевые. Шкурь, да гляди в оба. Чтоб как стеклышко были, в ладонь чтоб не кололось. Ни щепки, слышь? Заусенцев чтоб духа не было.

Тишка кивнул, сжав в пальцах шершавую бумагу. Первые движения были неумелыми — шкурка скребла, древесная пыль щекотала нос и забивалась под ногти. Но постепенно он втянулся. Ритм родился сам собой: плавное движение вперед-назад, легкий нажим, контроль ладонью — гладко ли? Рядом такие же мальчишки, постарше, работали рубанками, снимая стружку тонкую, как бумага, или собирали уже готовые, прочные стулья. Это был не каторжный труд за миску баланды, а созидание. Он делал вещь. Мысль эта согревала сильнее любого печного жара.

Ровно в двенадцать прозвенел колокол, созывающий на обед. От столовой пахло на весь двор — густые наваристые щи с куском мяса на кости и рассыпчатая пшенная каша с подливой. Тишка, проголодавшийся после работы, ел, обжигаясь, макая в ароматный бульон свою краюху хлеба. Он смотрел на полную миску и думал, что еще несколько недель назад такая тарелка показалась бы ему несбыточным пиром. Рядом Витька что-то оживленно рассказывал, размахивая ложкой, Семен ворчал, но слушал, а Сергей аккуратно доедал свою порцию. Тишка был частью этого общего мира.

После обеда, по распорядку, следовало два часа свободного времени. Кто-то из ребят гонял в мяч, кто-то чинил свою одежду, а Семён с Сергеем устроились на завалинке их домика — один что-то мастерил, другой читал книгу. Тишка просто сидел на солнышке, закрыв глаза, и слушал непривычные звуки покоя и сытости.

С трёх до половины шестого — снова работа. Теперь их бригаду отправили на огород — полоть гряды с морковью и луком. Работа была простая, но утомительная. Тишка, однако, не роптал. Он видел, как Степан, руководящий работами, сам вкалывал наравне со всеми, и это придавало сил.

В шесть вечера — последний урок. Арифметику вёл Павел Игнатьевич, учитель грузный, одутловатый, с вечно сонным лицом. Но стоило ему начать объяснять, как в его заплывших глазах зажигались хитрющие огоньки, а голос становился твёрдым и ясным. Он знал своё дело досконально и терпеливо, по нескольку раз, втолковывал непонятливым премудрость дробей.

В восемь — ужин. Простая, но сытная каша — ячневая, на этот раз — дымилась в мисках. Тишка съел всё до последней крошки.

Когда в домике зажгли лампу и улеглась вечерняя суета, Федот Игнатьевич поставил на стол жестяной подсвечник с короткой восковой свечой. Огонёк заколебался, отбрасывая на бревенчатые стены огромные пляшущие тени.

— Ну-ка, по совести, — обвёл он взглядом ребят, собравшихся в круг. — Кто за день что сделал, что не доделал, кого обидел, кому помог? Без утайки.

«Свечка» шла своим чередом, воспитанники рассказывали о своих впечатлениях, а Тишка... молчал. Тишка молчал, прислушиваясь к биению собственного сердца. Ему хотелось рассказать, как дрожали у него руки, когда он впервые взял рубанок, или как сладко пахнет древесная стружка, или о том, что на уроке арифметики у него вдруг получилось решить задачу. Но слова застревали где-то глубоко внутри, образуя тёплый, но невысказанный ком.

Федот Игнатьевич внимательно смотрел на него через дрожащий огонёк свечи, но не торопил. Лишь когда все высказались, кивнул:

— Ничего, новобранец. Привыкнешь — расскажешь. Главное — слушай да присматривайся.

И тут же, не давая смущению разрастись, взял с полки потрёпанную книгу:

— А теперь, орлята, продолжим. Гринев-то наш, Петруша, в каком положении оказался? Помните, буран, незнакомый мужик вывел к постоялому двору...

Тишка, прижав колени к подбородку, замер. Он снова мчался в кибитке сквозь снежную мглу, снова видел проницательные глаза загадочного вожатого и слышал ту самую, тронувшую его душу песню: «Не шуми, мати зеленая дубравушка...»

После обсуждения Федот Игнатьевич поднялся.

— Ну а теперь — на молитву.

Все встали. Тишка, глядя на других, поднялся и встал рядом со своей койкой. Федот Игнатьевич перекрестился широким привычным жестом и начал неторопливо, внятно:

— «Отче наш, Иже еси на небеси...»

Тишка знал эту молитву. Каждое слово было ему знакомо до боли. Шёпотом, стараясь не отставать, он повторял знакомые строки, и они навевали тёплые, но щемящие воспоминания. Вот они с матушкой в их старой сельской церкви, пахнет ладаном и воском, а за окном плачет осенний дождь. Вот она склоняется над его кроваткой, шепча «...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим...»

Потом прочли «Символ веры». И снова каждое слово отзывалось в памяти материнским голосом, тёплым прикосновением руки к его лбу на ночь. В полумраке комнаты, освещённой лишь дрожащим светом свечи, Тишка чувствовал, как глаза стали слегка влажными. Было и горько, и странно спокойно на душе — будто он снова нашёл что-то очень важное, давно потерянное.

В десять часов лампу погасили. Тишка лежал в темноте, слушая ровное дыхание товарищей. День, расписанный по часам, наполненный трудом, учёбой и простыми, но важными смыслами, подошёл к концу. Он не валялся голодным под забором, не высматривал, у кого бы стащить кошелёк. У него была своя койка, своя работа и своё место. И история о Гринёве, которую он унёс с собой в сон, была ему теперь гораздо понятнее.

Жизнь в колонии постепенно входила в свою колею, обтесывая Тишкины дни, как рубанок — неровную доску. Сначала была лишь грубая щепа — обиды, страх, тоска. Но теперь проступали первые контуры новой жизни, с её строгим, но понятным ритмом. Каждое утро его будил не голод и не крики дворника, а ровный, натруженный голос Федота Игнатьевича:

— Шестой домик, подъём! Не прохлаждаться!

На стене у входа висел лист с графиком дежурств, где аккуратный, почти каллиграфический почерк Сергея выводил: «угольщик», «полотёр», «кухарь». Тишка быстро усвоил железную арифметику этого мира: за опоздание лишаешься вечерней каши, густой и дымящейся, ради которой стоило терпеть всё; а за нерадивость — идешь мыть полы в столовой, пока спина не заболит от усталости. Справедливость здесь была простой, как столярный угольник, и такой же неизбежной. Она не унижала, а просто возвращала тебе последствие твоего же поступка, и в этой определённости была странная опора.

Отношения с ребятами складывались по-разному, будто каждый проверял его на прочность своим собственным инструментом. Семён держался с ним строго, по-хозяйски. Увидев, как Тишка, весь в поту, коряво и опасно колет дрова, молча взял у него из рук топор.

— Не горбаться, — коротко бросил он, делая один точный и мощный удар. Полено раскалывалось с сочным хрустом. — В дровах не сила, а сноровка нужна. Смотри и запоминай. — И в этих простых словах было больше заботы, чем в десятках сладких речей.

Витька, рыжий и вертлявый, то и дело норовил подшутить, подложив в сапог колючую шишку или подменив вязанку хвороста на гнилое полено. Когда однажды такая проделка удалась, и все засмеялись, глядя на растерянное лицо Тишки, тот почувствовал, как по старой привычке сжимаются кулаки. Но вместо гнева он вдруг нашёл в себе силы только пожать плечами и сказать с наигранным безразличием:

— Ну, раз ты мой хворост в печку не положил, — сказал Тишка, — значит, он не горел. А раз не горел, то и каша не варилась. Вот я твоей картошкой и восполнюсь. Всё честно.

С тех пор Витька оставил его в покое, а в его глазах появилось уважение.

Сергей оставался вежливым, но отстранённым, точно невидимой, но прочной стеклянной стеной отгороженный от их уличной шумной братии. Он никогда не участвовал в потасовках, его руки пахли не дымом, а чернилами. Но он был единственным, кто по вечерам терпеливо выводил с Тишкой заковыристые слоги из букваря, не морщась. «Буква "р" — она как ворона, видишь, клюв торчит?» — говорил он, и буквы оживали, переставая быть страшными загадками.

Как-то утром, когда они с Егором несли полные тяжёлые вёдра, расплёскивая ледяную воду на подмёрзшую, жёсткую землю, тот спросил, ровно дыша паром:

— А ты, Тишка, откуда вообще?

— Ниоткуда, — буркнул Тишка, по старой въевшейся привычке сжимаясь внутри, готовясь к насмешке или жалости.

— Не бывает ниоткуда, — тихо, но уверенно покачал головой Егор. — У всех есть откуда. Я вот из-под Твери. У нас там берёзы белые-белые, прямо до неба... А по весне на лугах такая трава, что хоть косой коси... — И он поплёлся дальше, рассказывая неторопливую историю о своей деревне, о реке, о запахе свежескошенного сена.

Тишка молча слушал, чувствуя, как в глубине его памяти шевелятся тени. Он ловил эти обрывки, как сквозь мутное стекло: образ матери, чьи руки пахли не просто хлебом, а тёплым, только что вынутым из печи караваем; вспышку отцовского топора, сверкавшего на солнце перед тем, как вонзиться в полено... Но слова, как пойманные птицы, бились в горле, цеплялись за давнюю боль и страх и не находили выхода. Он мог лишь кивать, давая понять: я слышу, я помню.

Вечером, лёжа на своей жесткой койке и глядя в потолок, по которому прыгали тени от печки, он понимал: здесь, в этом шумном натопленном домике, среди таких разных мальчишек, он понемногу учился не просто выживать, а жить. По правилам, которые не душили, а защищали, создавая рамки, внутри которых можно было дышать. С товарищами, которые могли быть колючими, как Витька, или суровыми, как Семён, но не отворачивались в трудную минуту и не предавали. И эта наука — наука доверия, наука человечности — давалась ему куда труднее, чем столярное дело или грамота. Ведь она требовала самого страшного и сложного: разжать заскорузлые кулаки и открыть, хоть на щелочку, свою израненную, привыкшую к одиночеству душу.

Спустя четыре недели жизнь Тишки в колонии обрела свой, ещё зыбкий, но уже узнаваемый ритм. Утренний подъем, ледяная вода, уроки, где буквы понемногу начали складываться в короткие слова, работа в мастерской, от которой ладони грубели, но уже не так ныли. Он даже начал различать запахи: не просто «дерево», а горьковатый дуб, сладковатая липа и смолистая сосна. В этом было какое-то удивительное успокоение.

Однажды после ужина, когда воспитанники выходили из столовой, к воротам колонии подкатила телега. Из неё, грузно спрыгнув на землю, вылез парень лет шестнадцати. Его сопровождал сурового вида надзиратель. Новенький был долговязым и костлявым, с длинными руками и острыми недобрыми глазами, в которых застыла привычная насмешка. Его взгляд, быстрый и цепкий, как у хищной птицы, сразу же облетел собравшихся, выискивая кого-то.

И остановился на Тишке.

Тишка почувствовал этот взгляд. Он узнал его мгновенно. Гришка по кличке Щука — один из старших пацанов с Вяземской лавры, имевший вес среди беспризорников. Тот, кто мог отобрать последнюю краюху и посмеяться над твоим голодом. Сердце Тишки ёкнуло и ушло куда-то в пятки.

Щуку определили в соседний пятый домик, но это не помешало ему уже на следующее утро найти Тишку у колодца.

— Тихон, значит? — растягивая слова, просипел он, подойдя так близко, что Тишка почуял запах дешёвого махора. — А я смотрю, рожа знакомая. Неужто наш воробушек с Сенного под крылышко к добрым людям залетел? Преуспел, я смотрю. Чистенький, сытенький.

Тишка молча сжал ведро, от которого по рукам побежали ледяные мурашки.

— Отстань, Гришка, — буркнул он, глядя в землю.

— Я тебе не «Гришка», — мгновенно ощетинился тот, и в его голосе зазвенела привычная сталь. — Для тебя я — Щука. Запомнил? А то, я смотрю, ты тут грамоте учишься, манеры забываешь.

С тех пор жизнь Тишки превратилась в постоянное ожидание подвоха. Щука не лез в открытую драку — он был слишком умен для этого. Он действовал исподтишка, точно удар стилетом в толпе.

Он высмеивал его на общих работах: «Эй, плотник! Дай рубанок, а то испортишь, у тебя руки не для дела, а для карманов чужих шарить». Он «случайно» толкал его в столовой, так что тот расплёскивал щи. И самое главное — он нашёл подход к Витьке.

Витька, падкий на всё веселое и запретное, быстро попал под обаяние старшего пацана. Щука рассказывал ему похабные анекдоты и подначивал на безобидные, на первый взгляд, проказы. Но вскоре эти проказы стали принимать жестокий, унизительный оборот. Однажды они подложили в сапог Митьки-Молчуна лягушку, и тот, всегда невозмутимый, впервые зашипел от ужаса и отчаяния. Тишка видел это и молчал, сжимая кулаки.

Однажды после уроков Тишка вернулся в домик и застыл на пороге. Его тюфяк был сброшен на пол, а одеяло, аккуратно заправленное утром, лежало смятым комком в луже воды из умывальника.

— Кто? — только и смог выдохнуть он, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы.

Семён, чинивший у печи сапог, поднял на него суровый взгляд.

— Сам недоглядел. У нас тут нет няньки. Прибирай.

Витька, сидевший на своей койке, смотрел в сторону, но по его едва заметной ухмылке Тишка всё понял. Это была работа Щуки, исполненная руками Витьки.

Но самое страшное ждало его в столярной мастерской. Он уже почти закончил шкурить комплект ножек для табурета. Работа была сделана на совесть, до гладкости стекла. Мастер Архип даже крякнул одобрительно. Отложив заготовки, Тишка отлучился на минутку. Когда вернулся, сердце его упало. Одна из ножек была надломлена пополам. Рядом валялся тяжёлый молоток, которого он тут не оставлял.

— Это чьих рук дело? — раздался над ухом голос Архипа.

Тишка молчал. Он знал, чьих. Он видел, как Щука выходил из мастерской, беззаботно насвистывая.

— Без ужина, — отрезал Архип. — И завтра с утра новые сделаешь.

Вечером, сидя рядом со столовой и слушая, как из-за двери доносятся сытые голоса и звон ложек, Тишка чувствовал, как старые уличные инстинкты поднимаются в нём, как змеи. Ненависть. Жажда отомстить. Ударить, укусить, сделать больно. Эти чувства были знакомы и почти уютны в своей простоте.

Именно в этот момент из темноты появился Щука.

— Что, орёл, голодовку объявил? — он сел рядом, развалившись. — Вижу, не сладко тебе тут пришлось. А могло бы быть и хуже.

— Чего тебе? — просипел Тишка.

— Дело есть. Маленькое. — Щука оглянулся и понизил голос. — Завтра к воротам подойдут мужики с дровами. Один из них — мой знакомый. Передаст кое-что. Тебе нужно взять свёрток и припрятать его в сарае с инвентарём, под старыми мешками. Всё.

— Что там? — с подозрением спросил Тишка.

— Не твоё дело. Махорка. Хочешь, долю получишь.

— Нет, — тут же ответил Тишка, почувствовав холодный ужас. — Я не буду.

— А я и не спрашиваю, будешь или нет, — голос Щуки стал тихим и опасным. — Я говорю — сделаешь. А то я как-нибудь вечерком расскажу твоим новым друзьям, как ты на Сенном кошельки резал. И твоему Александру Яковлевичу расскажу. Думаешь, он такого воришку, как ты, рядом с собой оставит? Вышвырнет, как щенка. Обратно на улицу. А там тебя уже ждут. И не с пустыми руками.

Щука встал, с наслаждением потянулся.

— Подумай, Тихон. Утром дам знак.

Он ушёл, оставив Тишку в полной тишине. Снаружи доносился смех, лай собаки, привычные звуки колонии, которая стала для него домом. А внутри всё сжалось. Перед ним был выбор: предать свой новый дом или быть изгнанным из него. Оба пути казались тупиковыми. И он сидел один в темноте, не в силах найти из них выход.

Ночь после разговора с Щукой стала для Тишки самой долгой в его жизни. Он ворочался на своей койке, слушая ровное дыхание товарищей. Каждый скрип половиц заставлял его вздрагивать — чудилось, что это идут за ним, чтобы вышвырнуть обратно на улицу. Слова Щуки жгли сознание: «Думаешь, твой Герд такого воришку, как ты, рядом с собой оставит?»

Образы прошлого накатывали волнами: голодные сумерки в подвале, ледяной ветер на Сенной, безразличные лица прохожих. А здесь — тёплая печь, своя койка, щи, от которых по телу разливалось блаженство. И главное — слабый, но упрямый лучик надежды, что всё может быть иначе.

Утром он был бледен и разбит. За завтраком каша казалась безвкусной, а чай — горьким. На уроке он безучастно смотрел на карту, не слыша объяснений Александра Яковлевича о сибирских реках.

Перед работами он набрался смелости и подошёл к Семёну, пока тот осматривал упряжь.

— Сёмка… — начал Тишка, глядя себе под ноги.

— Говори, — не оборачиваясь, бросил тот.

— А если… человека в узы взять хотят? Заставляют дело против совести сделать…

Семён резко развернулся. Его взгляд был твёрдым и ясным:

— А выбирай — подлецом по своей воле стать или по принуждению честным остаться. Третьего не дано. Решай, кто ты есть. Да смотри, чтоб за твою совесть всему домику не отвечать.

Ровно в час он стоял у дальней поленницы. Щука и коренастый возчик в замасленном зипуне уже ждали его.

— Ну вот и наш послушник, — усмехнулся Щука. Возчик молча сунул Тишке в руки тугой свёрток, обмотанный грубой тряпицей. — Живо неси, куда сказано.

Тишка взял свёрток. Пальцы сами разжались, будто брали раскалённый уголь. Сквозь ткань проступал знакомый едкий запах махорки — запах его прошлой жизни, жизни вора и бродяги.

Он побрёл к сараю, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. В полумраке сарая, среди запаха ржавого железа и старого дерева, он замер у кучи мешков.

«Вышвырнет, как щенка...» — слова Щуки впились в самое нутро. Он вспомнил, как Александр Яковлевич впервые посмотрел на него — не с брезгливостью, а с усталым вниманием. Тот взгляд словно говорил: «Я вижу, кем ты был. Но покажи, кем можешь стать».

Щука был прав. Герд знал про воровство. Но знать — одно дело. А услышать из чужих уст, да ещё с прибавкой: «Он ваш святой порядок за махорку готов продать» — это другое. Это уже не факт из дела, а доказательство того, что он, Тишка, не исправился.

И самое страшное — Тишка и сам в это почти верил. В глубине души, под тонким слоем надежды, всё ещё копошился тот самый голодный воришка с Сенного. Он чувствовал себя обманщиком, который украл себе место под этим тёплым кровом.

Рука, сжимавшая свёрток, дрожала. Он сделал шаг к куче мешков — и замер, будто упёрся в невидимую стену. Вспомнил Семёна: «Решай, кто ты». Вспомнил, как Федот Игнатьевич вчера вечером положил ему на хлеб лишний кусок сала — молча, просто потому, что он хорошо поработал.

И этот простой бессловесный жест сейчас жёг его сильнее угроз Щуки. Он разрывался на части. Одна — та, что выживала на улице, кричала: «Спрячь! Выживай любой ценой!». Другая, едва рождённая здесь, в колонии, шептала: «Ты же начал становиться человеком...»

Он стоял, не в силах пошевелиться, с трясущимися руками и комом в горле. Выбор был не между правдой и ложью. Выбор был между страхом и надеждой. А надежда казалась такой хрупкой, что её можно было раздавить одним неверным шагом.

И от этой мысли у него перехватило дыхание.

Тишка так и не смог заставить себя спрятать свёрток. Он стоял, прижавшись лбом к шершавой, прохладной стене сарая, и слушал, как бешено стучит его сердце. Мысли метались, не находя выхода, как подстреленные птицы. Сделать шаг вперёд — значит стать соучастником, предать тот слабый свет, что едва разгорелся в его душе. Отступить — вызвать ярость Щуки и, возможно, потерять всё. Он зажмурился, пытаясь поймать в памяти что-то твёрдое, за что можно было бы ухватиться: голос Федота Игнатьевича, читающего вечером, запах свежего хлеба, ощущение гладкой, выструганной доски под рукой... Но страх был сильнее.

Внезапно скрипнула дверь, впуская внутрь узкую полосу слепящего дневного света. Тишка резко обернулся, судорожно сжав свёрток за спиной. На пороге стоял Сергей. Его глаза сразу выхватили и испуганное и осунувшееся лицо Тишки, и его странную скованную позу.

— Ты что здесь делаешь? — спокойно, но настороженно спросил Сергей, делая шаг внутрь. — Тебя в мастерской ищут.

— Ничего! Уйди! — голос Тишки сорвался на визгливый, почти животный шёпот. Ему казалось, что если Сергей уйдёт сейчас, всё ещё может как-то разрешиться.

Но Сергей не ушёл. Он внимательно посмотрел на Тишку, на его трясущийся подбородок.

— Что у тебя там? — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная, не допускающая возражений нота.

Щука, стоявший на стреме у угла сарая, услышав голоса, мгновенно появился в дверях, перекрывая выход. Его лицо исказила злобная, торжествующая усмешка. Расчёт был верен.

— Ага, попались! — громко, на всю округу крикнул он, оглядываясь по сторонам, чтобы привлечь внимание. — Воровать снюхались! Тишка махорку у обозных принимает, а его благородие, видать, на долю заглянул! Дворяне тоже слабые места имеют!

— Ты лжёшь, — холодно, отчеканивая каждое слово, парировал Сергей, не отводя взгляда от Тишки. — Что происходит, Тихон? Говори. Сейчас.

Но Тишка не мог вымолвить ни слова. Ужас, густой и липкий, как смола, сковал его горло. Он видел, как на шум уже бегут другие воспитанники, как из-за угла дома появляется знакомая, подтянутая фигура Федота Игнатьевича. Собиралась толпа, и в глазах у всех он читал одно: любопытство и осуждение.

— В чём дело? Разойдись! Кто собрался? — раздался его командный, привычный к повиновению голос.

Щука тут же выступил вперёд, приняв позу оскорблённой добродетели.

— Федот Игнатьич, я их тут застал! — с подобострастным, но полным праведного негодования видом заявил он. — Тишка у незнакомца махорку принимал, а Сергей, выходит, в доле. Прямо с поличным! Я как увидел — сразу за вами!

Все взгляды — тяжёлые, колючие, изучающие — впились в Тишку. Он чувствовал их на себе, как физические уколы. Его рука с зажатым свёртком предательски дрожала, выдавая его с головой.

— Покажи, что в руке, — без тени эмоций приказал Федот Игнатьевич. Его выцветшие глаза сузились.

Тишка медленно, будто каждое движение причиняло ему нестерпимую боль, вытянул вперёд руку и разжал онемевшие пальцы. Грязный, истрёпанный свёрток с глухим стуком упал на пол. Федот Игнатьевич наклонился, поднял его, ловко развернул угол тряпки. Едкий, знакомый до слёз запах махорки ударил в нос, на мгновение перебив запах пыли и дерева.

Лицо Федота Игнатьевича стало каменным, непроницаемым. Он медленно поднял взгляд и посмотрел прямо на Тишку. И в этих глазах, обычно таких строгих, но справедливых, читалось не гнев, а нечто худшее — тяжёлое, всепоглощающее разочарование.

— И ты, Тихон? — тихо, но так, что было слышно в наступившей гробовой тишине, произнёс он. — И ты?

Эти два слова прозвучали для Тишки страшнее любого крика, любого наказания. Они обожгли его душу калёным железом. Он видел, как побледнел Сергей, сжав губы. Видел, как смотрят на него другие ребята из их шестого домика — Егор, Лёшка... Даже Витька смотрел не с привычной насмешкой, а с каким-то ошарашенным, почти испуганным недоумением.

— Всё враньё! — вдруг чётко и громко, перекрывая шёпот толпы, сказал Сергей. Он выпрямился во весь свой невысокий рост. — Тишку подставили. Его заставили это взять. Он ничего не хотел!

— Молчи, барич, тебя не спрашивают! — огрызнулся Щука, но в его голосе впервые прозвучала тревога. — Я сам видел, как он у мужика из воза принимал! А ты тут при чём — догадаться нетрудно!

Началась общая неразбериха. Кто-то из ребят, уже наученных не доверять Щуке, кричал, что это провокация. Кто-то, наоборот, требовал «вывести на чистую воду барчука и подлизу». Тишка стоял в центре этого нарастающего хаоса, оглушённый, раздавленный, парализованный. Он пытался закричать, что Сергей ни при чём, что это он один во всём виноват, что его заставили, но слова снова предательски застревали в сведённом спазмой горле, превращаясь в беззвучный, отчаянный шёпот.

— Всё! — рявкнул Федот Игнатьевич, одним своим голосом восстанавливая порядок. — Молчать! Оба — в изоляцию. Сейчас же. Разберёмся без крика. А ты, — он ткнул пальцем в побледневшего Щуку, — тоже никуда не отходи. Стоять тут.

Тишку и Сергея взяли под локти и увели от толпы, через весь двор, к каморке для провинившихся — маленькому, почти пустому помещению с голыми, побелевшими от извести стенами и жесткой нарой. Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, щёлкнул тяжелый железный замок.

В наступившей тишине, пахнущей сыростью и одиночеством, Тишка прислонился к холодной стене и медленно сполз на земляной пол. Он спрятал лицо в колени, не в силах поднять взгляд на Сергея. Стыд жёг его изнутри, жёг сильнее любого страха. Он подвёл единственного человека, который попытался его защитить, когда он сам не смог защитить себя. Он оказался слабым, трусливым, ничтожным. И теперь сидел в этой каменной ловушке, чувствуя, как с грохотом рушится всё, что он с таким трудом, по крупице, начал строить в своей душе. А виной всему — его собственный, всепоглощающий страх.

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. В крошечной каморке, освещённой лишь лучом света из-под двери, воцарилась тягостная тишина. Тишка сидел на полу, вжавшись в стену, и не смел поднять глаз на Сергея. Стыд был таким едким, что, казалось, разъедал его изнутри.

Сергей первым нарушил молчание. Он не кричал, не упрекал. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость.

— Ну что, Тихон? Теперь будешь говорить?

Тишка лишь сильнее вжал голову в плечи, словно пытаясь исчезнуть.

— Он… он сказал, что расскажет всем про моё воровство на рынке, — прошептал он в колени. — Что Герд меня выгонит… обратно на улицу.

— И ты поверил? — в голосе Сергея прозвучало не столько осуждение, сколько недоумение. — Ты действительно думаешь, что Александр Яковлевич, который забрал сюда десятки таких, как ты, не знает, откуда вы все? Что он так просто откажется от человека?

Тишка молчал. Логика Сергея была безупречной, но она разбивалась о его, Тишкин, животный ужас перед возвратом в прошлое.

— Я… я испужался, — это прозвучало как признание в собственной ничтожности.

— Бояться — не стыдно, — отозвался Сергей. — Стыдно позволять страху управлять тобой. И стыдно подводить тех, кто за тебя заступился.

Эти слова попали точно в цель. Тишка сжался ещё сильнее.

Внезапно за дверью послышались шаги, звякнул ключ. В проёме возникла высокая знакомая фигура. Александр Яковлевич Герд. Он вошёл, и тесная каморка словно наполнилась тихим, но ощутимым напряжением. Его взгляд скользнул по Сергею, а затем остановился на Тишке.

— Встань, Тихон, — мягко, но не допуская возражений, сказал он.

Тишка, почти не помня себя, поднялся, по-прежнему не в силах смотреть в глаза директору.

— Общее собрание через полчаса, — коротко сообщил Герд. — Всем составом. Готовься говорить. Всю правду.

* * *

Столовая была полна. За длинными столами сидели все воспитанники, дядьки, преподаватели. Воздух был густым и напряжённым. В центре, лицом ко всем, стояли Тишка, Сергей и Щука. Александр Яковлевич поднялся со своего места.

— Собрание объявляю открытым. Слушаем дело о нарушении устава. Григорий, твоя версия?

Щука, вытянувшись в струнку, с пафосом изложил свою историю о «пойманных с поличным».

— Сергей?

Сергей говорил чётко и ясно, без эмоций. Он описал, как застал Тишку одного в сарае, как тот был напуган, а не виновен.

— Тихон. Теперь твой черёд.

Тишка сделал шаг вперёд. Ноги были ватными, в горле пересохло. Он видел перед собой десятки глаз — строгие, любопытные, осуждающие. Устав колонии был ясен: один из главных принципов — общее самоуправление. И сейчас от их решения зависела его судьба.

И он начал говорить. Сначала тихо, сбивчиво, потом громче. Он рассказал всё. Про угрозы, про травлю, про свой страх. Голос его срывался, но он не останавливался. Когда он закончил, в зале повисла тишина.

— Слово предоставляется желающим высказаться, — объявил Герд.

Первым поднялся Семён.

— Вину признал. Под давлением был, но совладать должен был. Предлагаю общественные работы — две недели. И лишение прогулок на тот же срок.

— Он новенький! — неожиданно вступился Егор. — Щука его запужал! Неужто это справедливо?

— Устав для всех один, — твёрдо сказал Федот Игнатьевич. — Незнание правил и то, что он здесь недавно — не оправдание. Поддержу Семёна.

— А Сергей почему наказан? — поднялся кто-то из старших. — Он правду сказал!

— За безрассудство, — спокойно ответил Сергей сам за себя. — Вошёл, не оценив обстановку. Готов нести ответственность.

Обсуждение было жарким. Одни требовали строгого наказания для оступившегося, другие призывали понять и простить. Тишка слушал, и сердце его замирало. Здесь, в этой комнате, его судьбу решали общим голосованием. И голос воспитанника, будь то Семён или Витька, был равен голосу дядьки или самого Герда.

Наконец, Александр Яковлевич поднял руку, призывая к тишине.

— Ставлю на голосование. Кто за предложение Семёна: две недели общественных работ и лишение прогулок для Тихона? Голосуйте.

Лес рук поднялся в воздухе. Тишка, затаив дыхание, смотрел, как поднимают руки его товарищи по домику, преподаватели, дядьки. Большинство.

— Предложение принято, — объявил Герд и сел на свое место.

После того как судьба Тишки была решена, в столовой воцарилась короткая, но звенящая пауза. Все понимали — главный зачинщик ещё не получил своей доли. Взгляды теперь были устремлены на Щуку, который стоял, стараясь сохранить маску безразличия, но по его сведённым плечам и бегающему взгляду было видно — уверенности поубавилось.

Александр Яковлевич снова поднялся. Его лицо было суровым.

— Теперь слушаем дело Григория, известного как Щука. Обвинения — вымогательство, путем стращания и угроз принуждал товарища к нарушению устава, постоянные издевательства и гонения, лжесвидетельство. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Щука сделал шаг вперёд, его голос прозвучал хрипло и вызывающе.

— Он сам всё придумал, чтобы отмазаться! И все эти байки про угрозы — враньё!

Но его слова повисли в воздухе, не встретив поддержки. Слишком много было тех, кто видел его методы, и слишком убедительно звучала исповедь Тишки.

— Свидетельства есть, — твёрдо сказал Герд. — И они против тебя. Слово — собранию.

Первым поднялся Федот Игнатьевич. Его голос гремел, как на плацу:

— Подрыв устоев! Самый тяжкий проступок — не воровство, а развращение душ! Он не просто мальчишку запугал — он над правилами наши глумился! Устав наш для него — пустой звук. Предлагаю — карцер. Месяц. На хлебе и воде. Чтобы прочувствовал, что такое настоящая дисциплина.

По залу пронёсся сдержанный гул. Месяц карцера — наказание исключительной строгости.

Следом поднялся Семён. Он говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель:

— Карцер — это сломать. А нам ломать не нужно. Нам — перевоспитывать. Воровство — грех, но исправимый, — сказал он, окидывая Щуку холодным взглядом. — А вот гниль душу разъедает. Ты не украл, ты отравил. Я голосую за бойкот. Чтобы каждый в колонии помнил: тому, кто сеет рознь между нами, нет места среди нас.

Предложение повисло в воздухе. Бойкот был страшнее карцера — он оставлял человека наедине с самим собой в толпе людей.

— Поддерживаю, — тихо, но четко сказал Сергей. — Но пусть труд его будет на общее благо. Кожевенная мастерская — самое подходящее место. Там нужны сильные руки, но не нужны слова.

Александр Яковлевич внимательно слушал, кивая.

— Есть ещё предложения?

Предлагали и просто выпороть, и отправить в одиночную камеру, но голос разума и педагогики брал верх. Жестокость порождала лишь новую жестокость.

Александр Яковлевич, выслушав всех, подвел итог:

— Решение собрания: Григорий переводится в кожевенную мастерскую на три месяца. Полное отлучение от общения. Никто из воспитанников не имеет права вступать с ним в разговоры. Нарушитель разделит его участь. Кто «за»?

Лес рук был ещё более единодушным, чем в случае с Тишкой. Суд свершился.

Щука стоял, опустив голову. Вся его наглая самоуверенность исчезла, сменившись горьким, униженным пониманием. Его не сломали физически. Его поставили на место. Самое низшее место в иерархии колонии, откуда предстояло долго и мучительно карабкаться обратно, доказывая уже не силу кулаков, а силу характера.

— Приговор утверждаю, — сказал Герд. — С завтрашнего дня — к исполнению. Собрание закрыто.

Тишка, наблюдая за этим, чувствовал странную смесь облегчения и жалости. Он понимал — его собственное наказание было справедливым и конечным. А испытание Щуки — только начиналось. И было оно куда страшнее двух недель мытья полов.

Когда все стали расходиться, Семён подошёл к Тишке.

— Отстоял бы себя сразу — не пришлось бы перед всеми оправдываться. Запомни урок.

Тишка кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ему было невыносимо горько и стыдно. Но впервые этот стыд был очищающим. Он заслужил это наказание. И его не выгнали. Ему дали шанс искупить вину.

Он вышел из столовой. Вечерний воздух был чист и прохладен. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются не только свободой, но и грузом ответственности. Завтра начиналось его испытание. Но теперь он знал — он выдержит его. Ради тех, кто, несмотря ни на что, подал за него голос.

Для Щуки началась особая пытка. Он оставался в своем домике, но стал невидимкой. Утром, когда все просыпались, с ним не здоровались. За завтраком рядом с ним оставляли пустое место. По дороге в мастерскую он шел в одиночестве, будто вокруг него образовывался невидимый круг.

В кожевенной мастерской стоял едкий запах дубильных веществ. Щука с утра до вечера перетаскивал тяжелые шкуры, месил дубильные растворы, чистил чаны. Работа была тяжелой, но не самой страшной. Хуже было молчание. Он слышал, как другие воспитанники перекидываются словами, как мастер отдает распоряжения, но ни один звук не был обращен к нему.

Первые дни он злился. Потом попытался нарушить запрет — толкнул Витьку, проходя мимо.

— Ослеп, что ли?

Но Витька лишь молча отряхнул рукав и отошел, не глядя на него. Это было страшнее любой драки.

Вечером в домике он сидел на своей койке, а вокруг кипела жизнь: один дразнил кого-то, другой читал книгу. Иногда он ловил на себе чей-то взгляд, но тот немедленно отводился. Он стал призраком, тенью, не заслуживающей даже взгляда.

* * *

Прошла неделя наказания. Руки Тишки от постоянной работы с водой и щёлоком покрылись трещинами, спина ныла от тяжести вёдер и скребка. Но физическая усталость стала привычной, почти облегчающей. Хуже была изоляция. Он был среди всех, но один. Во время общих работ с ним говорили только по делу, за столом рядом с ним скамья часто оставалась пустой. Даже Витька перестал подшучивать — не из жалости, а из того же всеобщего отчуждения.

Он стал замечать то, чего не видел раньше. Как Семён, закончив свою работу, молча брал и доделывал за кем-то другим. Как Егор, заметив, что у младшего воспитанника разорвалась рубаха, тут же достал нитку с иголкой и зашил, не привлекая внимания. Как Сергей, единственный из всех, всегда отвечал ему, если Тишка обращался с вопросом по уроку, — коротко, но без неприязни.

Однажды после ужина, когда Тишка, как всегда, собрался первым уйти, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, его окликнул Александр Яковлевич.

— Тихон, зайди ко мне на минутку.

Сердце ёкнуло: неужели опять что-то случилось? В кабинете директора пахло книгами, деревом и яблоками — на столе лежало несколько душистых антоновок.

— Садись, — Герд указал на стул. Сам он стоял у окна, глядя в сумеречный сад. — Как ты? Тяжело?

Тишка, опустив голову, молча кивнул.

— Хорошо, что тяжело, — тихо сказал Герд. — Значит, ты чувствуешь. — Он повернулся, взял с подоконника книгу в потрёпанном переплёте. — Держи.

Тишка нерешительно взял книгу. На обложке было вытеснено: «Дѣтскія годы Багрова-внука. С. Т. Аксаковъ».

— Это… мне? — не понял он.

— Тебе. Ты лишён прогулок, но никто не лишал тебя права читать. Или слушать, — Герд чуть улыбнулся. — Сергей говорит, у тебя с грамотой дело пошло на лад. Попробуй. А если трудно — попроси кого-нибудь почитать тебе вслух. Можешь и ко мне приходить, вечерами я здесь.

Тишка сжимал книгу, не зная, что сказать. Это была не жалость. Это было что-то другое, куда более сложное и весомое. Ему дали не подачку, а доверили ценность. Дали понять, что его наказание — не конец, а часть пути.

— Спасибо, — прошептал он.

— Иди, — кивнул Герд.

Вернувшись в домик, Тишка сел на свою койку и при свете лампы осторожно открыл книгу. Буквы ещё прыгали перед глазами, складываясь в слова с трудом. «Детские годы Багрова-внука…» Он водил пальцем по строчкам, шепча слова. Это было несоизмеримо труднее, чем таскать вёдра или мыть полы. Но в этом труде не было унижения. Была борьба. Борьба с собственной темнотой.

Витька, проходя мимо, бросил взгляд на книгу.

— О, грамотей! — буркнул он, но беззлобно.

Сергей, сидевший напротив со своей книгой, поднял глаза.

— Хочешь, помогу? — просто предложил он.

Тишка снова кивнул, на этот раз уже увереннее.

В тот вечер «свечка» была короче обычной. Когда очередь дошла до Тишки, он снова замолчал, но на этот раз не от стыда, а потому что не находил слов. Как сказать, что мытьё полов и чтение книги могут быть одинаково тяжелы? Как объяснить, что молчаливая помощь Сергея значила для него больше, чем все нотации?

— Я… читаю, — выдавил он наконец. — И… работаю.

Федот Игнатьевич внимательно посмотрел на него.

— И то, и другое — дело. Одно тело укрепляет, другое — разум. Ладно.

Лёжа в темноте после вечерней молитвы, Тишка думал о том, что наказание — это не просто лишение. Это тяжёлый, неудобный подарок. Пряник, от которого першит в горле, но который дан тебе, чтобы ты не забыл — ты свой, и с тебя спрос.

Прошло два месяца. Тишка, теперь постоянный помощник в столярной мастерской, принес в кожевенную новые деревянные лопатки для перемешивания растворов. Он увидел Щуку — тот один таскал тяжелую дубленую кожу, лицо его стало замкнутым и сосредоточенным. Их взгляды встретились на мгновение. Тишка молча кивнул — не как другу, а как человеку, несущему свою ношу. Щука медленно кивнул в ответ. Ни слова. Но в этом молчании было больше понимания, чем в прежних разговорах.

Вечером в шестом домике Федот Игнатьевич читал вслух «Бородино». Все слушали, затаив дыхание.

Тишка смотрел на прыгающие тени от печи и думал о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько месяцев назад он был одиноким воришкой, а теперь у него есть дом, товарищи, дело. И даже молчание в их домике стало частью общего порядка — сурового, но справедливого.

Когда лампу погасили, он лежал и слушал ночные звуки. Храп Витьки, скрип половиц, ровное дыхание мальчишек. Каждый из них шел своей трудной дорогой. Но теперь Тишка знал — какие бы испытания ни ждали впереди, он сможет их вынести. Потому что за его спиной были те, кто молчал, когда нужно было молчать, и говорил, когда нужно было говорить. И в этом был главный урок колонии — научиться слышать не только слова, но и тишину между ними.