Второй принц в печали (гет)

Солнце только поднималось. Первые ранние лучи раскинулись по хмурому небосклону. Вода в речке чуть рябила, серая в тон угрюмому полотну неба. И на серой речной глади покачивались темные лодки. Старые, но сколоченные добротно, на совесть.

— Да какой там болен… — ворчал в одной из лодок тощий, вытянутый, как жердь огородная, богомолец в темной рясе. И всякий раз, как заводил речь, встряхивал головой, отчего подергивалась щуплая козлиная бородка в рыжину. — Выдумали тоже, болен! Эта нечисть пьет беспробудно, вот и вся хворь.

— Истинно так, беспробудно… — поддакнул ему сквозь зевоту другой, в такой же рясе, но с бородой черной и разошедшейся на всю челюсть. — И греховодник еще…

— Вот и я о чем! — мигом закивал козлобородый. — Бед от него не оберёсси…

Тот второй, чернобородый, лежал на дне лодки, пристроив удочку поперек объемистого живота, прикрывал ладонью глаза и все отчаянно зевал. А сосед его никак не мог угомониться, встряхивал козлиной своей бородкой и дергал удочку так, что уж и самая дурная рыба скорее б сама из воды вылетела да в лодку плюхнулась, чем на его издерганный крючок клюнула.

— Распутник проклятый! — разорялся козлобородый. — Как не пьет, так лезет девиц местных совращать. Ведь не мальчик уж, пятый десяток пошел, а все туда ж! Второй принц еще, называется! Все беды в государстве от него одного, гнать его надо!

Солнце приподнялось над склоном. Забрезжило блеклыми, едва тронутыми позолотой да розовинкой лучами. И выцветшие отблески упали на сероватую речную гладь, задрожали пугливыми огоньками. Чернобородый зевнул широко, будто челюсть свернуть пытался, и выдавил сквозь зевоту:

— Истинно… все беды…

— Так ведь и я ж ровнехонько об том и толкую! Гнать его надобно, этого второго принца! Покуда чего не стряслось! — тут же закивал тощий, и козлиная бородка заходила вверх-вниз, точно поплавок на воде. — А то еще поди разбери, принц он второй или не принц. У покойного-то нашего императора тех нагулянных и не счесть, помилуйте боги грешную его душу.

Он суетливо осенил себя божьим знаком, одной рукой придерживая удочку. Следом за ним крутанул рукой и чернобородый, так и не размыкая глаз.

— Настоятель, ну ведь все уж говорят! — оглянулся на почтенного старика козлобородый и сильнее тряхнул удочкой. — Вы ведь только скажите, так мы его живо!

Он так размахался руками, что и не заметил, как своротил с лодки в воду мешочек с червями. Тот камешком ухнул да и ушел под воду, только круги побежали. В соседней лодке тяжко вздохнул седой почтенный старик, склонил голову и огладил густую, начисто белую бороду.

— Я лично скажу, — степенно заговорил он, — что в такую прекрасную погоду можно было бы и не распугивать мне рыбу.

* * *

Обитель была скромная, если не сказать скудная. Служителей всего ничего, да и деревенька поблизости едва ли не чудом выживала. В одной из келий, тесной и неказистой, о трех шагов в поперечнике, лежал на узкой постели высокий плечистый мужчина. В ширину он едва умещался, и то лежал несколько полубоком. В длину и вовсе ноги свешивались за край, а головой он почти что в стену за кроватью упирался.

На высокий лоб падали спутанные, давно не чесанные пряди, светлые, что переспевшая рожь. Хмуро сходились к переносице тяжелые брови. Угрюмо глядели серые глаза. Разглядывал он молоденькую девушку, богомолку, что принесла ему поднос с пресной кашей да кувшином молока.

— Вам стоит поесть, ваше высочество, — тихо сказала она, так и не выпуская поднос из рук. — Голодом себя морить грешно и не угодно богам.

Поставить поднос во всей келье было некуда, разве что прямо второму принцу в руки. Однако уже пару раз он такие подносы о стену швырял. Богомолка, как видно, не рисковала повторять.

— Дела мне до ваших богов, — буркнул он, затем перевел на нее мрачный взгляд, прищурился и подался в ее сторону. — На что они тебе, боги? Совести у тебя нет. С такими губами сладкими — и божьи знаки целовать!

— Ваше высочество, боги всем нужны. Даже вам.

— Ты, богомолка, жизни не знаешь, — второй принц потянулся всем телом и упер босые ноги в стену кельи. Повернул голову набок и смерил ее цепким взглядом. — Хотя… ты молодая. Не забыла ведь еще, каково на гуляньях миловаться? Признайся, богомолка, ведь хочется иногда снять ту робу да на речку сбежать, с парнями поплескаться?

— Божьей милостью избавлена от таких искушений. Семь лет минуло, как я посвятила себя служению, — спокойно, ничуть не меняясь в лице, ответила она, — мирская жизнь моя окончена и более меня не тревожит. Прошу, поешьте лучше и подкрепите свои силы.

— На что мне силы? — ворчливо отозвался тот и зыркнул на нее лукаво. — Одна девка красивая на всю обитель — и та не дается. Может, я тебе богами послан, упрямое ты создание?

— Если не желаете есть, я лучше уйду, — холодно сказала она и поднялась было, но принц поспешно ухватил ее за руку.

— Да погоди, не сбегай ты так, — он повозился и уселся выше в постели, вздохнул тяжко. — На какие жертвы не пойдешь ради прекрасной девы? Давай уж свой поднос.

Он согнул ноги в коленях, так что одеяло меж ними натянулось, и забрал поднос. Устроил у себя на коленях, однако есть не спешил.

— А все же ты должна быть с севера. Таких упрямых только там и разводят, — протянул он, затем глянул вниз, на жидкую сероватую кашу, и скривился пуще прежнего. — Ведь никакого сладу с тобой нет, а? Хоть бы глянула ласково разок…

— Ваше высочество, за ласковыми взглядами можете в деревню прогуляться, — безжалостно обрубила его надежды девица. — Однако лучше помолитесь богам. И поешьте наконец.

— Точно с севера, — он зачерпнул ложку пресной каши, скривился и вылил обратно в плошку. — Знавал я одну такую… северянку.

Голос его надломился и упал на последнем слове. Лицо ее, такое же до последней черточки — кудри черные, брови вразлет, глаза зеленые ведьмовские, губы краснее крови и кожа чисто мрамор бела, — так и стояло перед глазами. И вот она — здесь, такая же. Черные завитки упрямо выбивались из-под серого чепца богомолки, и брови, и глаза, и губы те же.

— Нет, ваше высочество, — тихо ответила упрямица, — клянусь вам, ни единого раза за всю жизнь не бывала я на севере. А выросла здесь, недалеко от речных земель.

«И упрямая такая ж…» — мрачно подумал второй принц, но ничего не сказал, только зубами скрипнул. Он спорил с девицей столько же, сколько и торчал здесь, в обители. И все не мог вывести на чистую воду. И чего ей так вцепилось врать, что не с севера она? Ведь лицом точно такая же, один в один, как та. Тяжелые воспоминания налетели, и он мотнул головой, привычно гоня их прочь.

— Ну а к храмовникам зачем пошла? — спросил он, лишь бы отвлечься от собственных дум. Скосил глаза ниже, но грубая роба в пол не давала особой пищи фантазиям. — Что, в речных землях женихи красивые перевелись? Потонули все?

— Я пришла сюда служить божьему промыслу, ваше высочество. Воля богов привела меня. — Она присела на колченогий стул подле его постели и сложила узкие ладони на коленях, поверх серой рясы служительницы. — Прошу, поешьте теперь.

— Глупости, — без раздумий отрезал второй принц, одной рукой придержал поднос, а другой поднял кувшин и одним добрым глотком ополовинил его. — Даже боги не так жестоки. Что за воля такая — сгубить девицу прехорошенькую среди этих ворчунов бородатых?

Он прикончил вторым глотком кувшин, поставил его на пол и затем туда же спустил и поднос с нетронутой плошкой каши. Стоило лишний раз глянуть на пресную сероватую жижу, как он невольно скривился и отвернулся. Вцепился взглядом в девицу. Когда она сидела, грубая ряса натягивалась на груди да на бедрах. Он отер губы и лукаво усмехнулся.

— Если б богам было дело до нас, смертных, они бы сами отвели тебя от такой судьбы, — наклонившись к ней и все сверля вкрадчивым взглядом, протянул он. — Ты красива. Боги разве для того дали тебе такие ладные ножки, чтоб ты их под рясой прятала?

Обыкновенно он нес похабщину куда хуже. Но под прямым взглядом богомолки робел, хотя и не мальчик давно. Она как будто вовсе не знала ни стыда, ни смущения. Так и теперь — только смерила его спокойным долгим взглядом и улыбнулась.

— Ваше высочество, не нам судить, для чего боги наделяют нас тем или иным. Вы думали, будто рождены для трона. А все же вы здесь, вдали от столицы и в опале.

— В опале… кабы мой старший братец не успел сынком обзавестись, не было бы никакой опалы, — проворчал он, пропустил нечесаные лохмы сквозь пальцы и с досады дернул с силой. — Да и кто ж знал, что этот мальчишка на троне окажется? Знаешь ли, когда я этого племянничка полудохлого шпынял, мне и в голову не могло прийти, что его коронуют. Да что там, весь двор был уверен, что сопляк и до семнадцати лет не доживет, до того хилый был.

Он помолчал. Нахмурился. В памяти кружились полустертые воспоминания былой жизни при дворе, детства и юности. Мальчишкой он до скрежета зубовного, до смерти завидовал старшему брату. Первый сын императора, наследник, первый везде и лучший во всем. Пока не стал первым в мятеже и первым на плахе. Второй принц не сдержал кривой злорадной усмешки. Но в том уж сложно его винить.

А вот мальчишка… единственный сын старшего брата, по проклятущим законам — первый в очереди на престол. Он был не в отца, даже и не близко. Меча сопляк удержать не мог, талантами не блистал, да даже в споре только мямлил да тушевался. И вот этому ничтожеству второй принц должен был уступить трон!

Если боги и в самом деле были на свете, то его, второго принца, должно быть, страшно ненавидели. Или за грехи бесчисленные так ему не повезло?

В окно светили косые тусклые лучи поднимающегося солнца. Такого же серовато-бесцветного, как и все кругом. От оврага падала широким полукругом тень, что накрывала всю обитель. И даже в самый ясный день здесь было угрюмо, серо и пасмурно.

— Знаешь… ты ведь знаешь, что я сын государя, а? Будь оно все неладно, второй сын! — Он горько рассмеялся. — А сколько надежд, сколько планов!

Второй принц. Опостылевший титул, приросший к нему прочнее имени. Хуже приговора при дворе. Так просто: первый сын государя-императора — первый принц, наследник. А второй? Второй сын, второй принц, второй в очереди на престол, везде второй… Неведомо что, помеха под ногами — то ли прикрытие на случай смерти драгоценного наследничка, то ли угроза законному наследнику.

Разве он завидовал? Да пусть отсохнет язык у того, кто обвинит его высочество второго принца в зависти! Пока дражайший старший брат торчал на заседаниях и принимал парады, он — никому не нужный, ни для чего не требующийся второй принц — спускал отцовскую казну на выпивку, игры и писаных красавиц в лучших домах столицы. На миг лицо его просветлело от воспоминаний, но стоило услышать плеск воды за окном — и привычная угрюмая гримаса вернулась на законное место.

— Жизни ты не знаешь, богомолка. Ты и не видела, считай, ничего! — он повернул к служительнице голову, улыбнулся. Блеснули на свету от окна светлые глаза. — Знаешь, сколько у меня друзей было? Да за мои деньги полдвора напивалось лучшим вином со всей империи!

— Разве это друзья? — все с тем же бесстрастным выражением, которое у неё будто и не менялось никогда, спросила девица.

Несчастный принц чуть подушкой в нее не запустил. Однако замер, так и не замахнувшись толком, тряхнул патлатой головой и отвернулся.

— Молчи, богомольница. Тебе ли о дружбе говорить, — буркнул он. — Не будь мой племянник такой хитрой гадюкой, я бы давно на троне сидел.

— Вы хотели трона?

Он сверкнул на нее жгучим взглядом исподлобья и снова отвернулся к окну. Глазу не за что было зацепиться в этой обители. Кругом чахлая трава да побуревшие от сырости камни. И река. Широкая, сонная, почти стоячая.

— Умна ты не по годам. И красива, — проворчал он, — может, оно и к лучшему, что здесь заперлась. Знавал я одну умную красавицу… плохо она кончила.

Пасторальную тишь разрушил гул голосов. К берегу причалили две утлые темные лодчонки, и на берег вышли трое служителей в темных рясах. Впереди шел седовласый старик-настоятель. За ним другой, щеголявший черной клочковатой бородой, он нес за настоятелем весьма скромный улов из тройки рыбешек. А в хвосте, размахивая тощими руками да потрясая куцей бородкой, плелся третий, длинный как жердь, и самый, как видно, шумный.

— Опять ваш писарь разоряется? Вроде ему по чину положено священные тексты переписывать, а не воздух сотрясать, — расплылся принц в лукавой усмешке, сел повыше и устроил крепкие, не растерявшие еще силы руки на коленях. — Чего орет-то с утра пораньше?

— Спорит с настоятелем.

— Обо мне? — он тряхнул головой, откидывая со лба буйные пряди, и чуть склонил набок голову. Смерил богомолку наглым взглядом. — Выгнать меня хотят? Боятся, что я такую милую служительницу сворочу с божьего пути, а?

Девица глядела на него прямо и безразлично, словно не человек перед ней живой, а еще одна фреска с грешником непокаянным или вовсе с нечистью. Второй принц вытянул ноги, расправил плечи и пригладил непослушные волосы.

— Не страшно тебе сюда ходить, богомолка? Сидишь тут с первым греховодником на всю империю… а ну как совращу тебя?

Она ни слова не ответила. Только поднялась со стула и потянулась было за кувшином. Но второй принц в раж вошел. Без труда перехватил ее за руку и дернул на себя так, что тростиночка эта на ногах не удержалась. А там уж подхватил ее под ножки да усадил себе на колени. Одной рукой без труда удерживал он девицу на месте, хотя она и не брыкалась вовсе. Сидела смирно, что крольчонок перед удавом.

— И теперь не побоишься, служительница богов? Или молиться будешь? — он бесстыдно провел рукой по ее ноге, от коленки и до бедра, и сжал на пробу. Растянул губы в ухмылке. — Или обождешь да потом подо мною богов звать будешь?

Она сидела недвижно и только глядела на него невозможными своими глазами — зеленющими, каких и не бывает на свете. Омуты пропащие, камни самоцветные из самых дальних северных гор — вот каковы глаза. Не водилось, не могло таковых быть среди речной тины.

— Разве вам слов от меня надобно? — Северные льды теплее ее слов.

Второй принц провел пальцем по ее строгому лицу. Выдохнул тяжко. Те же брови вразлет, те же глаза зеленые, те же губы — багрянец северный, рябина на снегу не знавшей солнца кожи. Он поклясться готов был, что перед ним сидела его упрямая северянка. И врала ему нагло, будто на севере не бывала и отдалась богам. А она могла. Боги свидетели, это упрямое создание и не на такое коварство было способно!

Он сбросил с ее головы чепец. Черные буйные кудри рассыпались по плечам. И принц уткнулся в них лицом, вдохнул полной грудью. Но вместо дикого разнотравья, вместо мороза и снегов — пресный дух обители, опостылевшие лепешки да каши, топленый воск, лампадное масло. Несчастный принц застонал сквозь зубы. Отстранился, одной рукой вцепился в ее подбородок — такой же жесткий, резко очерченный. Повернул голову на себя.

— Что ты за бесовщина такая? За какие грехи мне боги тебя послали? Пытать меня им угодно? — Он вцепился сильнее в ее подбородок, впился измученным взглядом в холодные, бесстрастные, что те самоцветы, зеленые глаза. — За что мне наказание такое? Второй раз — вот это же самое лицо. То замужняя, то вон богомолка. На что тебе боги — один камень холодный? Возьми меня, живого. Меня целовать послаще, чем богов твоих со знаками их вместе!

Он тяжело, сбивчиво дышал, точно не в постели лежал, а через речку против течения греб. А девица молчала. И тяжелое, мучительное молчание висело в комнате, раздирая грешную его душу. Второй принц, не дождавшись ни словечка, ни вскрика, выпустил ее и сам оттолкнул. Рухнул обратно в подушки.

Видение сгинуло. Не она. Она бы уж мечом огрела. Или поцеловала. Или и то и другое разом. Его северянка в столице, замужем. Боги б прибрали того мужа. А здесь… он отстранился и отвернулся к окну.

— Иди. И скажи настоятелю, чтоб другую приставили. Или вообще служителя. Негоже девушкам рядом со мной ошиваться. От меня это… как у вас говорят… грехом разит.

* * *

Дверь в келью тихонько приотворилась. Второй принц только поморщился.

— Опять ты? — раздраженно покосился он на служительницу и ее поднос. — Почему настоятелю не сказала?

— Вы можете сами с настоятелем поговорить, когда он с рыбалки вернется, — все тем же спокойным тоном ответила она, подошла к постели вплотную и протянула ему поднос.

Второй принц покорно принял его, смерил безрадостным взглядом плошку с очередным варевом и принюхался к кувшину. Впрочем, от него кривился уже не так сильно. Снова устроил поднос у себя на коленях и оглянулся на богомолку.

— Чего он у вас целыми днями на рыбалках пропадает, а?

— Пути божьих замыслов неисповедимы.

— Скажи еще, сами боги ему велели с удочкой на лодке сидеть, — фыркнул второй принц, приподнял кувшин и жадно отхлебнул, — а вина не найдется у тебя, красавица? Я ведь не теленок, поди, чтоб одним молоком потчевать.

— Вино только для богослужений, — она опять села на стул у кровати, расправила свою серую груботканую рясу и привычно сложила руки на коленях. — Если вам угодно будет исповедаться в своих грехах…

— Ну хочешь, я тебе исповедуюсь? — с наглой усмешкой перебил второй принц, отодвинул поднос и качнулся к ней. — У меня грехов — на пару добрых бочек хватит. По чарке за грех, а?

И снова, как по заведенному обычаю, богомолка поднялась, а он перехватил ее запястье. Еще подивился, до чего узкое. Прямо птичьи косточки: чуть надави — мигом переломится.

— Да что ж ты за птаха такая? Чуть что — сразу сбегать! — Он потянул ее обратно, состроил скорбную мину. — Посиди со мной. А то в вашей обители со скуки и помереть недолго. Не бери грех на душу, богомолка! Не бросай старого распутника на верную погибель! Останься, хоть парой слов согрей пропащую душу.

— Мне нечего вам сказать, ваше высочество.

— Ну хоть помолчим тогда. Все лучше, чем на одну речку эту вашу пялиться. Сил никаких нет. — Помедлив пару секунд, он лукаво зыркнул исподлобья, наклонился в ее сторону, так что нечесаные лохмы упали на глаза. — А я вот точно не уговорю тебя рясу-то снять?

Девица снова поднялась, не удостоив его и взглядом. Второй принц едва с постели не навернулся, когда потянулся за ней, но все ж исхитрился за подол рясы ухватить.

— Да погоди ж ты, птаха! Ну дурной у меня язык, дурной. Каюсь, грешен, — под ее строгим взором он улыбнулся, виновато, как набедокуривший ребенок, и тут же добавил: — Ну хоть подол-то приподними?

— Ваше высочество!

— А где вот эта присказка про волю божью, промыслы неисповедимые, а? — Он выпустил ее наконец и глубже засел в подушки. — Я, может, тоже божий промысел. Ну вот такого беспутного создали боги твои, что теперь поделать?

Она только вздохнула, смерила его долгим задумчивым взглядом и присела рядом.

— Я помолюсь о вашей душе и скорейшем вразумлении.

Второй принц только фыркнул на ее тихие слова. Вся его семья о том же молилась и весь двор за ними следом, но, видно, не им удача улыбнулась.

За окном тихонько плескала о берег река. Тень от обрыва вытягивалась все сильнее, накрывала уже не только обитель, но и всю реку, и даже край соседнего берега, где качалась на ветру осока. А второй принц все глядел на богомолку — до рези в глазах. При дневном свете он больше видел мелких отличий. Да и моложе она была. Его северянке теперь уж за тридцать. А эта совсем молоденькая, лет двадцати наверное.

— Давно ты… служишь здесь? — тихо спросил он и сразу нахмурился.

Как будто девица говорила, но он легко пропускал чужие речи мимо ушей и многое забывал. Разве надобно второму принцу, сыну государя-императора, вообще слушать других людей? Его и без того все любили, и каждый желал с ним выпить и принять в своем доме. До поры. Пока не обратился сиятельный принц жалким изгнанником. А теперь он неловко поглядывал исподлобья на безвестную богомолку и стыдился, что не помнил ее слов.

— Я посвятила себя богам семь лет назад, ваше высочество, — спокойно ответила она и, встретив его немой вопрос, с улыбкой добавила: — В пятнадцать.

— Так рано… зачем? — Он уставился на нее в изумлении, затем нахмурился и отвел взгляд. — Это… что-то случилось? Родители обнищали?

И вновь повисло между ними молчание, которое второму принцу уже пыткой казалось. Он весь подобрался, скомкал в кулаках жесткую застиранную простыню и робко, исподлобья косил на служительницу богов. А та долго разглядывала его, как диковину какую, и вдруг рассмеялась. Смех ее — точно колокольчики на тройке по весне. С таким-то перезвоном не раз разъезжал в былые годы второй принц по кабакам. Но теперь будто чище и яснее звенела трель. И он, залюбовавшись на богомолку, сам не удержал улыбки.

— Простите, ваше высочество, — совладав с собою и потупив колдовские глаза, заговорила она. — В этих краях всем сразу ясно, кто мои родители. Но вы не отсюда… так что…

— Благородные знатные люди, что отправили любимую дочь прозябать по воле богов? — со смешком протянул тот, скинул с себя одеяло и спустил босые ноги на пол. — Ладно, благородная леди, подадите ли все же вина несчастному изгнаннику?

Она встала, забрала поднос, вновь с нетронутой едой, и отвернулась к двери. Второй принц не видел ее лица. Он мог только гадать, осталось ли оно спокойным или святая богомолка хоть немного рассердилась.

— Выше по реке есть деревня. Если вам так угодно, можете там найти и вина, и чего покрепче.

* * *

Деревенские все, как назло, утащились на службу. Второй принц мог бы и на завалинке какой подождать, но от скуки увязался за ними и теперь, развалившись на одной из скамей в скромной деревенской молельне, откровенно скучал. Молельня была маленькой деревянной хибаркой с косыми низкими потолками и всего-то на десяток длинных скамей. Будто давным-давно на время сарай какой обставили под служения богам да молитвы, а затем так и бросили, ничего крепче не построили.

Отслужили закатные молитвы. А солнце едва покатилось только за сероватую речку. Служили здесь раньше, чем в столице.

“Свечи берегут, видно, — усмехнулся второй принц, скользя скучающим взглядом по облупившимся стенам. — Да и меду тоже наверняка много не нальют. Только зря притащился…”

Из всего убранства пристойно выглядели разве что статуи у дальней стены против дверей. Выбитые из цельного камня. В густеющих вечерних сумерках белый камень отливал в сизоватую синеву.

Пять фигур, что встали полукругом против всей церквушки с деревянными скамьями и нищими прихожанами. Они возвышались до самого косого потолка, чуть задевая опорные балки. Из-за низких потолков смотрелось, будто вытесанные из камня боги пригибались под скатным потолком, и выходило больше нелепо, чем величественно. Да и куда им до столичных храмов?

Второй принц со скуки запрокинул голову к косым, сходившимся под острым углом потолкам, но вскоре перескочил обратно на статуи. Хорош был зодчий. Одеяния богов струились так легко и свободно, будто и не из камня вовсе. Внизу виднелись босые ноги, едва очерченные под спадавшими до пола складками.

В юные годы принц частенько коротал время на долгих служениях в храме, разглядывая каменные изваяния. Грешным делом пытался даже разглядеть очертания ножек богинь. Лики-то у двух из пяти были женские. Значит, и ножки должны были сделать под стать.

Но столичные зодчие раз за разом не оставляли никакой зацепки для разгоряченного воображения. Второй принц прищурился, качнулся вперед и расплылся в довольной ухмылке. А местный-то не такой блюститель порядков.

За своими наблюдениями второй принц даже не заметил, как крестьяне потянулись к выходу. Под ногами у сгорбленных взрослых то и дело шныряла чумазая босоногая детвора.

Второй принц проводил взглядом вереницу людей и коротко поморщился: ни единой пригожей девицы. Одна другой страшнее. И ни одна даже смутно не схожа ни с богомолкой, ни с северянкой его.

— Ваше высочество, — степенно подошел к его лавке настоятель.

Старик на вид, бородатый, седой, как с лубочных картинок, но все ж крепкий еще. Второй принц, не поднимаясь, смерил его взглядом, подметил рабочие, красные от работы и мозолистые руки, и остановил взгляд на лице. Старик не хмурился и не улыбался, будто ему до знатного гостя и вовсе дела не было.

— Добрый вечер, настоятель, — кивнул наконец второй принц.

— Служба окончена, ваше высочество, — с нажимом сказал настоятель, глянул на распахнутые двери и затем обратно на него. — Или желаете исповедаться?

Второй принц отрывисто мотнул головой. Немногочисленные жители скудной обители уже, должно быть, собирались к ужину. Мальчонка-прислужник топтался с ноги на ногу и явно норовил поскорее запереть молельню да сбежать. Да ведь не запрешь же двери с прихожанином внутри, и не выставишь его. Второй принц еще шире улыбнулся, когда разгадал это общее молчаливое неудобство. Неудобства он доставлять любил. Аж с самого детства.

Настоятель, видно, всё понял. Он молча забрал железное широкое кольцо с ключами, и мальчонка мигом сдернул.

Настоятель неторопливо обошел зал, погасил часть свечей и наконец сел рядом со вторым принцем. Тихий, почти что сонный полумрак обступил со всех сторон. В чахлом свете с другом можно было и лица друг друга разглядеть. Второй принц хмыкнул, скосил глаза и прищурился немного. Слабый свет выхватывал на лице старика крючковатый нос с горбинкой, тяжелый подбородок да седые брови. От глаз же одни провалы остались, точно у мертвеца какого.

— Отчего вы не прогоните меня, настоятель? — тихо спросил второй принц.

Он, правду сказать, и сам не знал, спрашивал ли, почему его не гонят сейчас и из молельни или же вообще из обители. Настоятель, судя по лукавому взгляду, не пропустил двусмысленности вопроса.

— На всё воля богов, ваше высочество.

— Ваша богомолка то же самое твердит, — буркнул он и уперся ладонями в широко расставленные колени. Сверкнул на настоятеля обиженным взглядом исподлобья, но тот и бровью не повел. — Отчего вы ко мне эту девчонку приставили? Другой работы для девицы не нашлось, как старому развратнику обеды носить?

— Она служит богам, а не мне, ваше высочество. Не мне ей и указывать.

— Вот же заладили, боги да боги! Или ей настоятель уже не указ? Лично боги, — он дернул рукой в сторону древних, выбитых из камня и давно потрескавшихся ликов, — ей велят, что ли?

Настоятель вздохнул и расправил рясу. Приглушенно звякнули божьи знаки на цепях, зашелестела устало ткань. Старик не спешил с ответом и спокойно, как диковину заморскую, разглядывал разъярившегося второго принца.

— Может статься, что и боги, — пожал он плечами.

— Ну а коли совращу я девицу вашу, а? — огрызнулся он в запале, не встретил и тени возмущения и пошел вразнос, едва не кричал на всю молельню. — Девка молодая, ладная! Такую хоть сейчас бери да загибай! Этого вам угодно?!

Он уперся одной ладонью в скамью и чуть приподнялся, навис над настоятелем, но тот сидел с таким умиротворенным видом, будто птичьи трели слушал, а не выкрики буйного принца.

— Чего вы молчите? — выдохшись, бросил тот сквозь зубы, рухнул обратно на скамью и ссутулился. — Я ведь не шучу… я и вправду могу… неужто не жалко вам, что невинная девица в лапы к известному развратнику угодит?

— Отчего ж жалеть? — пожал плечами настоятель. — Если и окажется девица в вашей постели, так на то воля божья. По воле богов она приходит к вам, по той же воле и ляжет с вами, если уж так богам угодно будет.

Второй принц шумно выдохнул через нос, скрипнул зубами и отвернулся. На глаза опять попались злосчастные статуи у дальней стены. Слабый свет оставшихся свечей дурную шутку вздумал сыграть с каменными изваяниями. Из-за расплывшихся теней лица их показались живее обычного. Один из богов будто ухмылялся принцу с издевкой, другой нахмурился, а по щекам девы-богини словно б кровавые слезы потекли. Хотя второй принц прекрасно понимал, что это только последние лучики закатного солнца через щель пробились. Резко отвернувшись от статуй, он глянул исподлобья на старика.

— На мне грехов и без этой малолетки довольно, — мрачно заговорил он наконец. — Пусть другой кто еду мне носит, всем лучше будет.

— У нас в обители никому в покои еду не носят, ваше высочество.

Второй принц сбился на полуслове, растерянно оглянулся на него. Как же не носят, когда ему с первого же дня носили? Старик сидел прямо, почти не шевелясь, и разглядывал каменные статуи богов, как прежде и сам второй принц. Однако настоятелю они, видно, корчили другие гримасы. Он блаженно улыбался, глядя на них, и перебирал божьи знаки, что свисали у него на святых цепях.

— Ну так прикажите богомолке, чтоб не ходила ко мне больше, — буркнул он наконец.

— Приказать ей? — старик приподнял удивленно брови и чуть повернул голову к принцу. На дряблых морщинистых губах заиграла улыбка, проказливая такая, что вовсе служителям богов не полагалась. — Разве я приказывал солнцу светить в глаза вашему высочеству? Или посылал ветер дуть вам в лицо да проливные дожди обрушиться с небес?

— Вы не устали ещё говорить загадками, нет? — нахмурился второй принц и скрестил руки на груди.

— Не обессудьте, ваше высочество, таков уж путь служителя, — развел тот руками.

Коротко звякнули и опали на темное одеяние служителя цепи с божественными знаками. Их легкий перезвон подхватило эхо, разнося по молельне. Хотя потолки были низкие, звон растянулся изрядно. Второй принц поежился, покосился на потолки. Но света едва хватало соседнюю скамью разглядеть, а потолки и вовсе потонули в непроглядной тьме.

— Я не спрашивал о путях богов… — напряженно, чуть дрогнувшим голосом протянул второй принц, передернулся и добавил чуть тверже: — Богомолка ваша не ветер и не солнечный луч, чтобы шляться, где вздумается.

— Разве солнце способно шляться, где вздумается? — миролюбиво протянул служитель, разгладил складки на ткани своего одеяния и спокойно, точно проповедь какую, продолжил: — Всякое утро подымается светило на востоке и свершает свой путь, чтобы уйти за окоем на западе.

— И что ж, ваша богомолка, подобно солнцу, одной дорогой ходит день за днем, а тут я грохнулся на ее божественную тропку? — едко вставил второй принц.

Он ерзал на скамье, постукивал ногами и сам уже жалел, что не ушел из молельни сразу по окончании закатных служений. Или что вообще пришел. Спроси его — так и сам не знал, зачем потащился сюда. Будто б ноги сами собою привели. А настоятель перед каждым ответом будто нарочно тянул.

— Богам не было угодно открыть мне ее пути, — со смиренным вздохом сказал он наконец. — Но вы же не станете спорить, что всякий человек создан богами, как созданы были луна, и солнце, и небо над нами, и земля с травами и деревьями.

— И все же человек не солнце, чтоб ходить кругами, — буркнул второй принц.

Оставшиеся свечки на подставах быстро таяли. Еще несколько фитильков, подрожав напоследок, потонули в расплавленном воске. В молельне становилось все темнее, и неприятная дрожь пробегала по телу. Будто б кто глядел из самой темноты.

— Разве? Или же люди лишь ослепли и позабыли путь, начертанный им богами? — в чахлом свете блеснули прищуренные глаза, точно блики по речке разбежались. Миг — и развеялось наважденье. Настоятель отвернулся и чинно сложил дряхлые руки на коленях. — Впрочем, воля ваша. Скажу лишь, что девушка эта внемлет богам. Куда бы она ни пошла и что бы ни совершила, на то и была воля богов.

— А вы не думали, что она попросту дурит вас? — насмешливо протянул второй принц, размял плечи и немного сполз на скамье, вытянул ноги вперед, будто в кресле развалился. — Чем эта девчонка доказала, что не врёт про богов-то и высший путь? Тем, что подалась в служение во сколько… в шестнадцать?

— В пятнадцать.

— Дура малолетняя, — фыркнул второй принц себе под нос, припомнил глаза ее зеленые и незаметно для себя еще больше нахмурился. — И этого довольно, чтоб почитать ее за избранную богами и дозволять ей всякое?

— Избранная? — служитель не сдержал тихого смешка. — Она избрана не более, чем любой из живущих.

Второй принц от неожиданности едва со скамьи не навернулся, неловко уцепился за край, выпрямился и наконец повернул голову к старому святоше.

— Что-то не припомню, чтоб мне дозволяли ходить, куда душа позовет!

— А вы слышите зов души? Вы видите ясно, как свет солнца или свою ладонь, намеченный богами путь?

Второй принц поморщился и отвернулся. Не то что сам он — никто от самого рождения его не видел никакой судьбы или дельной дороги ему. К чему правителю второй сын, если первый и здоровее, и мудрее, и на мечах ловчее, и в ученьях способнее? Даже в смерти своей старший братец переиграл его: оставил для престола сопляка, своего малохольного сына. И будь теперь второй принц хоть первым мечником в столице, что толку? Каким путем пойти тому, кому не свезло, кого дорогой и честным местом обделили?

— А вы умеете походя ударить точно по больному, — пробормотал он почти что себе под нос, до боли стиснул края скамьи и опустил голову.

Последние свечи едва чадили и грозили того и гляди погаснуть. Второй принц лишь смутно видел силуэт настоятеля рядом. Да и глядеть на него охоты не было. Внизу между скамьями залегли густые тени, так что и деревянных полов не видать было. Он помедлил и поддел мыском башмака старые истертые доски. Будто сомневался, не исчезли ли эти полы вовсе.

— Девочка не случайно пришла к вам, ваше высочество, — тихо заговорил настоятель, даже не глядя в его сторону. — Боги, как видно, и на вашу долю уготовили что-то.

— Девчонка мне сказала в деревню пойти, мол, там вино продают, — протянул второй принц и краем глаза проследил за стариком.

Он ждал, чтоб тот завел привычную песню про грехи, распутство, что упиваться богам не угодно. Такого второй принц еще в столице вдоволь наслушался. Но старик и бровью не повел. Или просто впотьмах не разглядеть уж было.

— Ну так идите, ваше высочество, ежели вам напиться угодно, — спокойно ответил он против всяких ожиданий.

Он дернулся, как от пощечины, уставился на старика, но тот молчал. Тогда второй принц неуверенно поднялся, шагнул к проходу, опять оглянулся на непонятного старика. Неужто уже двое божих людей его напиться благословляли? Второй принц помотал головой.

— Я ведь пойду… — протянул он неуверенно, давая время, чтоб вмешаться и отговорить его.

А ответом ему — только тишина да тьма непроглядная. Лишь вдалеке через щелку неплотно прикрытых дверей мутноватый свет еще сочился. Смерив старика, от которого в полутьме один силуэт остался, второй принц нетвердо пошел вперед, к дверям. Едва он толкнул створку, в лицо ударил свежий, морозный даже вечерний воздух. С реки тянуло влагой. Шелестела листва. Второй принц так и застыл в проеме.

— Берегите себя, ваше высочество, — неведомо к чему крикнул ему вслед старик.

— Настоятель? — окликнул тот, качнулся, чуть повернулся боком и привалился спиной к проему. Свесил голову так, что нечесаные пряди упали на глаза, как у мальчишки какого после дворовой возни. — А откуда она взялась, богомолка эта? Уж не с севера ли? Знавал я одну девицу, северянку, точь-в-точь такая ж, и глаза зеленющие, и лицо…

— Нет, ваше высочество. Не с севера, — спокойно ответил старик, поднялся и неторопливо побрел к оставшимся, еще упрямо горевшим свечкам. — А об остальном вам и знать не надобно. Если же много расспрашивать будете, так недолго и обеих девиц сгубить.

Второй принц хотел еще спросить, но прикусил язык. И вспомнил, как его старший брат много лет назад поднимал восстание, как повел за собой — против отца, в мятеж и затем на плаху — немало дворян. Сам он в ту пору был юн, от мятежа далек и даже не задавался тогда вопросом, что сталось с законными наследниками мятежников.

— На троне теперь мой племянник… — осторожно завел он, сглотнул и шагнул обратно в темноте почти пустой молельни, вслепую схватился за ближайшую скамью. — Они могли бы подать прошение о помиловании…

— Вы не знаете прошлого и не ведаете будущего, ваше высочество, — ответил ему из темноты спокойный, усталый голос, доносившийся будто б издалека. — Вам ли говорить, что другим делать?

Второй принц дернул губой, отрывисто кивнул и ничего не ответил. Он и впрямь не знал. Не знал, куда ему идти и что делать с несчастной своей жизнью. Еще меньше того он знал о других и в советчики и впрямь не годился.

Впрочем, куда пойти, он все ж таки знал. И нетвердым шагом побрел в деревню.

* * *

Несчастный второй принц, заплетаясь в собственных ногах, брел по откосу к обители. Льняная рубаха, простая и совсем не по статусу наследнику престола, то надувалась, то билась о широкую крепкую спину. Крохотные капельки воды сдувало с реки на шатающегося принца.

Никто не спешил ему навстречу. Второй принц, безбожно шатаясь, добрался до лодок. Покосился сначала на обитель, до которой еще с десяток шагов, затем на лодку, что качалась на воде совсем рядом. И спрыгнул в лодку.

* * *

Теплый в желтизну полумесяц завис над речкою, накренившись так, будто все подумывал бултыхнуться в воду да искупаться. Мягкий свет проливался на воду, серебрил крохотные гребешки волн. Второй принц дернул губой, застонал и рывком сел в лодке.

— Ты…

Прямо перед ним сидела северянка. И гладила по щеке. Лунный свет блестел в зеленых глазах и плясал по светлой коже. Черные кудри раскинулись по плечам и груди. И тонкая белая сорочка едва ли чего скрывала от жадного взгляда. Второй принц застыл. Гулко сглотнул. Поначалу осторожно, недоверчиво поднял руку. Самыми кончиками пальцев коснулся ее волос, лица и затем рывком прижал к себе. Спрятал лицо в копне кудрей. Зажмурился.

Она не гнала прочь, не бранила. Точно птахи пугливые, легли ему на плечи ладони, легкие, вовсе невесомые. В жизни она б его крепче схватила, а тут будто мираж в руках у него качался. Тронь — дымкой развеется.

«Сон… сон всего-то… она в столице, а я, пьяный дурень, заснул прямо на берегу… вот и чудится…»

Но хоть бы и сон. Он обхватил ее двумя руками, прижал к себе и вслепую, жадно и бестолково, накинулся с поцелуями. Будто самыми губами пытался впитать и черты лица, и изгиб шеи, и самую ее суть.

Мираж его грешный подался навстречу. С бесшумным шорохом ткань соскользнула с гибкого, ладного тела. Разгоряченной плотью прижалась она к нему. Второй принц рванул с себя рубаху. Прижал видение к голой груди, стиснул в объятиях. Уткнулся горячечным лбом в изгиб ее шеи.

— Нам можно разве? Позволишь мне?

— На то воля богов…

Второй принц вздрогнул. Голос был не ее, чужой. Холодный, будто льдом да вьюгой звенящий голос. Не должно бы человеку таким голосом говорить. Но тело против него — живое, теплое, человеческое. И он прижался к спасительному теплу, обхватил двумя руками, накрыл губы жадным, диким поцелуем. Невесомо и непривычно робко касалась она его, гладила голые плечи, перебирала волосы. Пока он, точно хищник оголодавший, впивался в беззащитную шею, подставленные груди да сладко приоткрытые для него одного бедра.

Кровь вскипала в жилах, дурманила разум. Он рванул завязки на штанах, приспустил вместе с бельем и бесстыдно притерся греховной плотью к ее бедру. Он не сдвигался дальше, только дышал рвано да загнанно и глядел в невозможные, ведьмовские глаза зеленые.

— И на такое воля богов?

Глаза ее в лунном свете блестели ярче обычного, точно каменья какие. Второй принц всякий разум терял, тонул в глазищах этих. А внизу будто жаром его окатило: бесстыдница сама бедром двинула и направила его туда, куда никакой стыд не дозволял.

— На все воля богов, — выдохнула она и выгнулась его рукам да жадным губам навстречу.

— На все… на все воля… — эхом откликнулся второй принц, будто помешавшийся.

Секунду еще он нависал над нею, а затем без оглядки кинулся в омут колдовской. Ежели богам той ночью угодно было, чтоб он напился да лег с женщиной, сильнее которой никакую во всю жизнь не желал, так можно ль противиться? И отчего раньше только не покорялся он воле богов?

Высоко над рекою висела луна, проливая бледный, бесстрастный свет. Светлые дорожки серебрились на тихой водной глади. Тянулись с севера тяжелые темные тучи, грозя затянуть и небо, и самую луну.

Второй принц без сил, загнанно дыша, повалился на спину. Бездумно обнял любовницу за голые плечи и притянул по-хозяйски к себе под бок. Ветер приятно обдувал разгоряченное тело. Убаюкивающе покачивалась на воде лодка. Глаза слипались.

«Хоть бы околел я у того берега да не проснулся никогда…»

* * *

— А я ведь говорил! Я вам говорил, настоятель! А ведь таково оно и вышло, как и говорено!

Второй принц глухо застонал сквозь зубы, поморщился и неохотно продрал глаза. Голова и безо всяких криков раскалывалась. Еще и писарь этот вздумал с утра пораньше крик поднять.

Кругом серо все было. Солнце еще не показалось. Только небо над горизонтом понемногу светлело. Мерно покачивалась лодка на реке. Бежала мелкая рябь по воде. Второй принц снова попытался прикрыть глаза да уснуть, но крик никак не утихал. Наконец он сдался, открыл глаза и, вдруг почувствовав подозрительное тепло, скосил глаза набок да вниз. Прямо под боком у него, приткнувшись вплотную, спала девица. Лица не видать за черными кудрями, но он и без того узнал.

Нахлынули волною воспоминания о давешнем сне. И с ними вместе нехорошее, скверное предчувствие. Но ведь не могло ж ему так не повезти?

— Ну разве вы не видите, настоятель?! — все заходился писарь. — Вот об этом же ж и предупреждал!

Второй принц приподнялся на локте, поглядел, как козлиная рыжеватая бородка билась о тщедушную грудную клетку, и снова взглянул вниз, на спящую девушку. Осторожно отвел с лица непослушные кудри. Кончиками пальцев проследил раскрасневшиеся, искусанные, чуть приоткрытые губы.

— Да вы поглядите только! Ему ведь и не стыдно, а! Греховодник самый что ни на есть!

Он только подивился, как девица не проснулась от поднятого шума. Натянул повыше ей на плечи свою рубаху, под которой она и заснула. Еще не хватало, чтобы всякие богомольники глазели на нее. Запоздало второй принц сообразил, что сам он сидел едва не в чем мать родила. Штаны болтались на весле, рубаху уступил девчонке, а сам сидел перед тремя служителями богов в одних подштанниках. С нахальной ухмылкой он наконец запрокинул к ним голову.

— Доброе утро, ваше высочество, — поглаживая выбеленную сединой бороду, заговорил настоятель. — Полагаю, отдохнули вы довольно?

Тот потянулся, почесал грудь и ухмыльнулся еще шире. В былые времена за одну такую ухмылку отец ему любые вольности прощал. Но где ж те времена? Настоятель глядел сверху вниз спокойно, без злости.

— Вы, верно, злитесь, настоятель?

— Конечно, злюсь, — кивнул тот, и белая борода качнулась и следом упала обратно на темную рясу. — Шестой час пошел. Рассвет уж скоро, а я порыбачить не могу, поскольку вы изволили лодку мою занять.

— Отец-настоятель! — взвыл позади него писарь, потрясая козлиной бородкой. — Ну какая же рыбалка, когда тут такое!

— И в самом деле. Какой уж тут клев после эдаких криков? — вздохнул тот, разгладил бороду и поправил свисавшие на толстой цепи божьи знаки.

Второй принц потупил голову, чтоб спрятать улыбку. Нагло занятая лодка качалась на воде. По воде мелко бежала рябь от стылого утреннего ветерка. Под боком притулилась да дремала богомолка. От него тепло растекалось вдоль бока, по животу и груди. А в лицо бил свежий ветер, трепал волосы. Второй принц усмехнулся, припомнив вчерашний разговор в молельне.

В самом деле, разве приказывал кто ветру дуть да качать лодку? Набежал ли он сам, по своей воле, или принесло его сюда теми неведомыми силами, которые всем в грешном мире заправляют? И сам он… разве кто велел ему напиться или пойти вместо кельи к реке? Да и откуда богомолке было знать, что потащит его именно к реке, на лодку?

Он прищурился и задержал взгляд на подрагивавшем отражении настоятеля на водной глади. Рябь по воде разбегалась все сильнее, ветер крепчал, и отражение качалось, кривилось, подергивалось на воде. Быть может, и сам он видел не мир целиком, каков он есть, а только покосившиеся отражения на ряби своих вечно мятущихся чувств?

Над ним все надрывался писарь, собравшийся, верно, глотку себе сорвать. Настоятель лишь изредка перемежал его вопли смиренными ответами. Второй принц почти что мимо ушей все пропускал. Он перевел взгляд на богомолку, что дремала, уютно устроившись подле него. Неужто и впрямь боги с ней говорили? Или служители только выдумали все да задурили несчастной девчонке голову?

— Ваше высочество, — окликнул его настоятель.

Судя по тому, что обратился он довольно громко, звал уже не в первый раз. Второй принц неохотно, с ленцой, запрокинул голову и сощурился. Солнце едва показалось над гладью воды, но уже крепко било по глазам.

— Да, настоятель?

Тот смерил на диво спокойным взглядом греховодника в лодке. Солнце ползло по серому, угрюмому небосводу все выше. Тут и там среди тяжелых, густо навалившихся туч пробивались ранние лучи, и серые кучевые громады окрашивались всполохами золота.

— Ваше высочество, вы намерены и далее там оставаться? До завтра изволите ли лодку вернуть?

— Ну ежели можно остаться…

— Боюсь, остаться теперь никак нельзя. — Настоятель помедлил, оглянулся на притулившуюся на травянистом берегу обитель, затем на крутой откос, что нависал над нею. — Никакой вам нет возможности остаться.

— Не гоните меня, отец-настоятель… — Он сел ровнее, пятерней зачесал назад растрепавшиеся волосы, потер заспанное лицо. — Я… да вы и сами обо мне все знаете. Но с этой девушкой я скверно не обойдусь! Я здесь останусь, в жены ее возьму…

Он запнулся при виде усталого лица настоятеля. Старик обыкновенно улыбался и всегда находил доброе слово, даже для такого потерянного грешника. Теперь же смотрел безо всякой улыбки. В груди кольнуло, и второй принц бездумно обнял спящую девушку за плечи.

— Боюсь, не в моих силах позволить вам остаться, ваше высочество. Сегодня же вам надобно выезжать.

— Что?! Никуда я не поеду! Вы не можете мне запретить! Это ведь… как у вас принято? Двери церкви всегда открыты, боги всех примут и все такое…

— Боги всех примут и всякому усмотрят судьбу. Даже вам, как ни странно, — кивнул настоятель и сложил морщинистые руки перед собою. — Ваша судьба, как видно, лежит в столице. Мне с давешнего вечера гонцы двери околачивают. Все уж с ног сбились за эту ночь вас разыскивать, дорогой наш пресветлый наследник.

— Разыскивать? — нахмурился тот. — Кому это вдруг понадобилось меня разыскивать? Из деревни, что ли? Так те врут наглейшим образом, я им сполна уплатил!

Крик его развеялся с легким ветром над рекой. Второй принц уставился сначала на непрошибаемого настоятеля, а затем на возмущенно пыхтящего у него за спиной писаря. Над рекою неторопливо поднималось солнце, золотя и серую гладь речки, и растрепанные волосы горе-наследника.

— С теми посланниками мы, видимо, несколько позже столкнемся, — пробормотал себе под нос настоятель, поправил божьи знаки, свисавшие на тяжелых цепях, и снова взглянул на засевшего в лодке принца. — Извольте все же оставить лодку и одеться, ваше высочество. За вами гонцов прислали из западных и срединных земель. Бедные юноши не столь крепки духом, чтобы узреть своего будущего государя в одних подштанниках.

— Какого еще государя? — простонал второй принц, тряхнул головой и потер пальцами виски. — Святой отец, смилуйтесь… башка и так трещит, куда уж до ваших загадок.

— Да какие ж тут загадки, одни отгадки у нас нынче, — настоятель перевел умудренный взор с принца на медленно поднимавшееся над рекой солнце. — Вашего племянника желают свергнуть. Армии западных и срединных земель уже движутся на столицу. Не менее трех маркграфов отправили гонцов за вами. Все чрезвычайно жаждут вас увидеть и доставить ко двору.

Рассветные лучи упали на откос и раскинувшуюся реку. Золото все дальше отблесками рассыпалось по серой глади воды. Второй принц камнем застыл в лодке. Уставился потерянно перед собою. Рука, которой секунду назад он прижимал к себе несчастную девушку, безвольной плетью свесилась вниз.

Боги, должно быть, за все грехи решили теперь воздать ему. Чем еще объяснить несчастливую звезду его? Разве не могли те гонцы хоть днем раньше притащиться? Разве не могли в тот злополучный вечер отказать ему в таверне? Разве не могла она, богомолка эта несносная, мимо пройти, не ходить к нему? Второй принц и хотел бы спихнуть все на вино, на девчонку, на гонцов запоздалых, да хоть на самую луну. Но грудь все ж теснило виной, и от себя самого тошно было. Он стиснул кулак.

— Не поеду, — твердо сказал второй принц и уставился вниз, на дощатое дно лодки. — Племянник мой прекрасно с престолом управляется!

— Боюсь, дворяне такого мнения не разделяют, — все тем же ровным, умиротворенным тоном, от которого трясло теперь, возразил настоятель.

— Мне дела нет, — мотнул нечесаной головой второй принц, свел брови к переносице, перебирая в памяти очередь на престол. — Пусть младшего брата моего на трон сажают. Или еще кого, мне дела нет. Здесь останусь. Женюсь…

Как назло, сам он в этой очереди всегда был вторым и дальше братьев никого из наследников толком не помнил. Были будто б кузены или дядья какие, но как же упомнить их среди кутежа да попоек?

— А я вам говорил, отец-настоятель, греховодник он и есть! Девицу совратил, а сам! — зашелся было писарь, затряс козлиной бородкой, но, видно, запоздало до него дошла суть беседы. Бедолага сбился и уставился на предмет раздора. — В смысле — женитесь? Нельзя на служительнице богов жениться! Не положено! Отец-настоятель, ну слыхали вы этого распутника? На служительнице богов жениться удумал! Ни стыда, ни совести, ни штанов!

— Разумеется, никакой свадьбы не будет, — степенным, размеренным тоном осадил его настоятель. — Мне от этих гонцов покоя нет. А единственный способ от них избавиться — выдать им его высочество. Так что дело решенное.

— Во-о-от, ровнехонько как я и предупреждал, — закивал тут же писарь, ткнул длинным узловатым пальцем в сторону принца. — Совратил девицу и сбежать собрался, прямо в столицу свою. А чего с него взять, распутник и есть!

— А я сказал, не поеду никуда, — заартачился второй принц, рывком поднялся, так что лодка закачалась у берега. — Женюсь. Дом выстрою, вон прямо напротив обители вашей. И орать по утрам буду, громче писаря вашего!

— Отец-настоятель! — снова затянул на одной ноте писарь. — А я говорил! Сразу ведь говорил: гнать его надо, бесстыдника! А оно вона че!

Вероятно, они бы и до самого обеда так перекрикивались, распугивая в тихой речке рыбу, к превеликому огорчению настоятеля. Однако шум прервался, когда приподнялась у ног принца юная служительница богов. Тихонько зевнула. И запрокинула к нему голову, увенчанную ореолом кудрей, точно у святой на храмовой фреске. От одного ее вида дыхание перехватило. Второй принц будто онемел, застыл пред нею, как несчастный грешник перед святыней.

— Поезжайте в столицу, ваше высочество. Так нужно.

Второй принц вздрогнул, мотнул было головой. Затем покосился вниз, на нее. Богомолка лежала подле него, спокойная и бесстрастная. Будто с самого начала, с первой их встречи знала все. И глядела прямо и открыто зелеными колдовскими глазами. Могла ли она знать в самом деле? Что занесет его на эту лодку? Что, запутавшись сам с собою, наворотит всякого? Что притащатся наутро гонцы по его, потащат его в столицу на мятеж? Откуда бы ей, богомолке, которая дальше этой обители несчастной и не видала ничего, знать все наперед?

А если и знала, если — чудом каким — случайно на лодку пришла, ведь и то одно к одному сложилось. Случись ей не с зелеными, а хоть с голубыми глазами родиться — не бывать виденью, не спутать бы ему даже с пьяных глаз. И надо ж ей было точь-в-точь с северянкой уродиться: лицо одно, глаза те же, кудри черные.

Будь они сестры даже от одного мятежника, не всякие сестры так меж собою схожи.

Второй принц набожен сроду не был, пятерым кланялся разве что из-под палки наставников, со служений удирал фруктами лакомиться да девицам под юбки лазить. Но в то утро готов был поверить, что сами боги вздумали дурную шутку с ним разыграть.

Выше взбегало по небосклону солнце, обращая стылую серость небосвода в яркую слепящую лазурь. Закликала с другого берега птица. Вот она взвилась над рекою, перечеркнула на миг ясную небесную лазурь. Богомолка смотрела прямо и улыбалась. А он и слова не мог вымолвить.

* * *

На память о нем так — одно молчание над рекою. Да еще, быть может, непрошеный подарок, что он по пьяной дурости мог ей оставить.

Я не знаю, зачем тебе дан, правит мною дорога-война.

Ты не плачь. Если можешь, прости; жизнь не сахар, а смерть нам не чай.

Мне свою дорогу нести. До свидания, друг, и прощай.

Это все, что останется после меня.

Это все, что возьму я с собой.

Написано на конкурс "33 несчастья" по ключам:

11 — Ты в силе — и друзей хоть отбавляй, /Ты в горе — и приятели прощай. Уильям Шекспир

07 — Молчание — Михаил Нестеров

03 — ДДТ — Это всё