Дело Малфоев: Серебряный след (джен)

Люциус Малфой проснулся от двух вещей: привычной ломоты в спине, оставшейся в наследство от сырого матраса Азкабана, и странного запаха. Не парфюма — что-то сладковатое, металлическое, знакомое по худшим дням его жизни.

Он открыл один глаз. Потолочная фреска с нимфами, уютный полумрак спальни в Малфой-мэнор. Всё на месте. Но запах не уходил.

Люциус повернул голову на подушке — и увидел завитые в жёсткие локоны волосы цвета перезревшей пшеницы, тускло поблёскивающие в утреннем свете. Не Нарциссы. У Нарциссы волосы цвета льна, мягкие и прямые.

Память накатила волной: вчерашний вечер, встреча с издателем, слишком много огневиски, наглая ухмылка этой… журналистки. Рита Скитер. Она сама припёрлась в «Три метлы», сама подсела, сама заказала самый дорогой эль и начала говорить что-то о «новой жизни после тюрьмы» и «эксклюзивном интервью». Люциус помнил, что отказал. Помнил её настойчивые прикосновения к рукаву. Помнил, как она шептала что-то о «компромате на старых друзей», который мог бы облегчить его возвращение в общество. Дальше — провал. И вот теперь эти жёсткие, уложенные помадкой волосы лежали на его шёлковой наволочке.

Он приподнялся на локте, чтобы разглядеть её лицо, и застыл.

Рита Скитер лежала на спине, уставившись в потолок пустыми стеклянными глазами. Её лицо, обычно искажённое либо сладкой, ядовитой улыбкой, либо хищным оскалом, было неподвижным гипсовым слепком. А из уголка приоткрытого рта стекала тонкая струйка слюны, уже подсохшая. На её шее, поверх шёлковой ночной рубашки (его рубашки, чёрт побери), красовалось изящное филигранное украшение — тонкая серебряная цепочка, впившаяся в кожу так глубоко, что почти исчезла в отёчной плоти.

Люциус Малфой не закричал. Кричали люди, не знавшие, что такое настоящий ужас. Он просто отдёрнул руку, будто коснулся раскалённого металла, и медленно, очень медленно отполз к изголовью кровати, упираясь спиной в резное дерево.

Мозг, отточенный годами интриг и выживания, заработал на пределе.

Первое: Риту Скитер убил кто-то другой. Он этого не делал. Провал в памяти был, но Люциус знал себя. Убийство в собственной спальне? Такой глупости он не допустил бы даже в пьяном угаре. Значит, его подставили.

Второе: подставил кто-то, кто имел доступ в поместье. Или кому он сам, по глупости, открыл двери.

Третье: нужно было избавиться от тела. Сейчас, немедленно. Пока не проснулась Нарцисса. Пока старые портреты не начали перешёптываться — их не заставишь молчать приказами.

Он соскользнул с кровати, дрожащими руками накинул шёлковый халат и подошёл к телу. Присмотрелся к цепочке. Непростая магия чудилась в металле. Неуклюжее заклятье смертоубийства оставило бы следы, вспышки, ожоги. Здесь же всё было чисто, практически безупречно. Профессионально. Цепочка была не просто орудием убийства — она была его украшением, финальным аккордом.

Люциус направил палочку, собираясь трансфигурировать тело, но рука дрогнула. Если это ловушка, то исчезновение трупа будет лучшим признанием вины. Или… или его уже поймали. Что, если за ним наблюдают? Что, если всё это — спектакль для кого-то другого?

Внезапно дверь в спальню скрипнула.

Люциус вздрогнул и резко обернулся, палочка наготове.

В дверях стояла Нарцисса. Давно не спавшая, судя по безупречному виду и холодному, спокойному выражению лица. Её взгляд скользнул по Люциусу, по беспорядку на кровати, на секунду остановился на неподвижной Рите Скитер — и не дрогнул. Ни удивления, ни ужаса, ни гнева.

«Она знала», — пронзила Люциуса ледяная мысль.

— Любимый, — голос Нарциссы был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Нас посетили господа из Министерства. Они в холле. Кажется, это касается… твоей ночной гостьи.

Сердце Люциуса упало куда-то в пятки. Значит, всё рассчитано. Ловушка захлопнулась.

В холле Малфой-мэнора, под высокими готическими сводами, украшенными портретами высокомерных предков, царила напряжённая тишина.

Гермиона Грейнджер, младший следователь Отдела магического правопорядка, старалась не пялиться на роскошь, которую так ненавидела. Мрамор, золото, павлины на гобеленах — всё кричало о деньгах и спеси, которые довели эту семью до Азкабана и позора. Но сегодня она находилась здесь не как борец с несправедливостью, а как служитель закона. Пусть и с жгучим желанием всё тут обыскать и вывернуть наизнанку.

Рядом с ней, прислонившись к каминной полке с видом полнейшей скуки, стоял Теодор Нотт. Бывший слизеринец, её навязанный сверху напарник. Высокий, худой, с бледным лицом и тёмными глазами, в которых читалась вечная усталость от всего окружающего мира. После войны он, в отличие от многих однокурсников, не кинулся доказывать лояльность новому режиму, но и не ушёл в подполье. Он просто исчез. А потом так же тихо появился в Министерстве, сдав экзамены на следователя с такими баллами, что даже Гермионе стало не по себе. Говорили, у него был талант видеть узор там, где другие видели лишь клубок ниток. Или, как шептались за его спиной, он просто знал, как мыслят преступники, потому что вырос среди них.

— Нотт, перестань трогать безделушки, — прошипела Гермиона, заметив, как его длинные пальцы скользят по фарфоровой статуэтке единорога. Она вложила в шёпот всю силу своего негодования. — Мы здесь не на экскурсии. И если ты оставишь отпечатки на этом… этом… — она запнулась, подбирая слово, — на этом символе их дурного вкуса, я лично прослежу, чтобы ты писал объяснительные до утра.

Нотт даже бровью не повёл. Он смотрел на статуэтку с лёгким, почти скучающим любопытством кота, наблюдающего за мышью, которая ещё не знает, что обречена.

— Беспокоишься за отпечатки? — Теодор поднял бровь, не отрывая взгляда от единорога. В его голосе звучала такая ленивая ирония, что Гермионе захотелось его ударить. — Не стоит. Если наш дорогой хозяин что-то и замышлял, то уж точно не оставил бы улик на видном месте. Мы не в маггловском детективе, Грейнджер. Здесь магия. Грязную работу в таких домах делают домовые эльфы.

— Не смей… — начала Гермиона, но в этот момент на лестнице показалась Нарцисса Малфой, холодная и незыблемая, как айсберг. Она окинула Гермиону взглядом — тем особенным взглядом Блэков, которые умели мешать человека с грязью, не произнося ни слова.

— Мисс Грейнджер, мистер Нотт, — кивнула она, едва склонив голову. — Мой муж сейчас спустится. Он… немного не в форме после вчерашнего. Вечер был тяжёлым.

— Мы получили анонимное сообщение о нарушении покоя в поместье, — четко начала Гермиона, доставая блокнот. — И о возможном трупе.

Нарцисса слушала, и на её лице застыло выражение вежливого недоумения человека, которому сообщают, что его любимый ковёр на самом деле горит.

— Анонимное? — повторила она, и в её голосе мелькнула тень насмешки. — Как трогательно. В нашей семье всегда предпочитали открытые письма с гербовыми печатями. Но, видимо, времена меняются. В поместье всё спокойно. Можете осмотреться, если вам так угодно. Только не разбудите павлинов. Они нервничают по утрам.

— Дело не в том, что нам угодно, миссис Малфой. Мы обязаны осмотреть дом, — настаивала Гермиона.

— Основание? — на лестнице появился Люциус Малфой. Он спускался медленно, с достоинством, хотя тень в глазах и лёгкая бледность выдавали его состояние. Он был одет с иголочки, от дорогих туфель до идеально выглаженной мантии, и только лёгкая испарина на лбу да предательски выбившийся вихор говорили о том, что эта картина стоила ему невероятных усилий. — Вы врываетесь в мой дом на рассвете, основываясь на какой-то… сплетне? Похоже, стандарты Министерства упали ещё ниже, чем я предполагал.

— Закон о магической безопасности, раздел седьмой, — парировал Нотт, не меняя позы. Его голос был тихим и немного монотонным, но каждое слово падало, как камень. — При подозрении на насильственную смерть или использование запрещённых заклятий следователи вправе провести осмотр места, указанного в доносе. Особенно если это место принадлежит лицу с судимостью. Вы же не хотите нарушить условия досрочного освобождения, мистер Малфой?

Люциус замер на последней ступеньке. Его глаза, холодные и серые, встретились с тёмными глазами Нотта. Между мужчинами проскочила молния безмолвного понимания. Они говорили на одном языке — языке условностей, угроз и недоговорённостей.

— Что ж, — Люциус позволил себе едва заметную, полную горечи усмешку. — Поскольку вы наделены, как я погляжу, безграничными полномочиями, осматривайте. Нарцисса, дорогая, будь добра, покажи нашим гостям… оранжерею. Говорят, там сейчас чудесно цветут ядовитые кактусы. А я… я присоединюсь к вам через минуту. Мне нужно собраться с мыслями после столь бодрого начала дня.

Гермиона хотела возразить — зачем оранжерею? — но Нотт уже оттолкнулся от камина и сделал жест «ведите». Проходя мимо напарницы, он слегка коснулся её локтя:

— Давай пока поиграем по их правилам. Пусть думают, что мы клюнули на отвлекающий манёвр. — Он чуть наклонился к её уху. — Не торопись искать трупы, Грейнджер. Ищи то, чего быть не должно. Пыль на полу, например. Или внезапную чистоту.

Гермиона прикусила язык и молча последовала за хозяйкой дома. Нарцисса, не говоря ни слова, поплыла в сторону восточного крыла.

Как только они скрылись из виду, Люциус обернулся к пустому, как казалось, холлу. Он попытался выстроить в голове хоть какую-то линию защиты. Взгляд беспокойно скользнул по стенам, и Люциус замер. Портрет прадеда Алгебраса, обычно дремавший в своей раме, смотрел на него пристально и бодро. Не сонным взором предка, а острым, заинтересованным взглядом того, кто только что был занят беседой. По спине Люциуса пробежал холодок. «Спит одним глазом, — мелькнула у него старая, детская мысль. — Или слушает не те разговоры». Он резко отвёл глаза. Сейчас было не до призраков.

— Дриззл! — прошипел он.

Возле его ног с лёгким хлопком возник домовой эльф. Не Добби — того, к счастью для Люциуса, не было в живых. Этот был старше, с огромными слезящимися глазами и ушами, похожими на крылья летучей мыши. На нём болталась не простая наволочка, как у большинства эльфов, а нечто, отдалённо напоминающее ливрею, но столь же жалкое и грязное.

— Хозяин звал Дриззла? — проскрежетал эльф, ломая руки.

— В моей спальне… гостья, — Люциус говорил тихо, почти ласково, отчего голос звучал ещё опаснее. Он поглядывал в сторону, откуда могли вернуться следователи. — Ей нехорошо. Очень нехорошо. Ты должен переместить её. Без следов. В старую лечебницу на территории. Ты знаешь место.

Дриззл заморгал огромными глазами. Он знал. Все эльфы Малфоев знали те тёмные, заброшенные уголки поместья, куда не ступала нога хозяев годами.

— Но, хозяин… там пахнет… смертью… — заныл эльф.

— Выполняй! — прошипел Люциус, и в его голосе зазвучала знакомая Дриззлу опасная нотка. — И чтобы никто не видел! Тихо и чисто, как ты умеешь.

Эльф сжался в комок и исчез с тихим хлопком.

Люциус обернулся к лестнице, ведущей в спальню. Теперь главное — выиграть время. И понять, кто из близких воткнул ему нож в спину. Потому что это было делом рук своих — чужаку не справиться с охраной поместья. Чужак не знал бы, как подобраться к нему в день, когда его защита была ослаблена выпивкой и усталостью.

Он поправил мантию и пошёл вслед за министерскими ищейками, отрабатывая в голове версию. Он ничего не знал. Скитер сама пришла, навязалась, он вежливо отказал, она ушла. Всё. О трупе — понятия не имеет. Кто-то хочет его подставить. Возможно, старые враги.

Но в глубине души, в том самом холодном уголке, где хранились все его страхи, уже шевелилась догадка. Слишком чисто всё было сделано. Слишком… лично.

Тем временем Гермиона и Нотт, в сопровождении молчаливой Нарциссы, вступили в оранжерею. Воздух здесь был густым, влажным и пьянящим от запахов экзотических цветов.

— Прекрасное место, чтобы спрятать следы, — заметил Нотт, оглядывая заросли. — Магия растений отлично перебивает остаточные колебания заклятий. Или запах разложения.

Нарцисса бросила на него ледяной взгляд.

— У нас в оранжерее растут только редкие лечебные травы и декоративные виды, мистер Нотт. Никакой «грязной» магии.

Гермиона уже ходила между грядок, осторожно водя палочкой и приговаривая заклинания на обнаружение. Свечения не было. Ни крови, ни следов борьбы, ни тёмных чар.

— Возможно, сообщение было ложным, — произнесла она недовольно. — Хотя и весьма детальным.

— Детальным? — переспросил Нотт, наконец оторвавшись от созерцания хищного цветка, похожего на зубастый зев. — Что ты имеешь в виду?

— В сообщении говорилось: «В постели Люциуса Малфоя лежит мёртвая журналистка. Серебряная цепочка на шее. Как в его старом любимом трюке». — Гермиона процитировала по памяти. — Что за трюк?

Нарцисса, стоявшая до этого недвижимо, едва заметно вздрогнула. Настолько едва, что Гермиона могла бы принять это за игру света. Но Нотт заметил. Его глаза сузились.

— Ах, вот вы о чём, — Люциус вошёл в оранжерею, стряхивая с рукава несуществующую пылинку, и окинул Гермиону взглядом, полным ледяного превосходства. — Цепочки, трюки… Какая богатая фантазия у анонимных доброжелателей. Должно быть, тот же гений, что пустил слух о моём пристрастии к жабьей икре на завтрак. Уверяю вас, мисс Грейнджер, если бы я практиковал «любимые трюки», они были бы куда изящнее и… эффективнее. И уж точно не оставляли бы тело в моей собственной постели. Спешу вас разочаровать, у меня никогда не было «любимых трюков» с цепочками.

— А со Скитер? — напрямую спросила Гермиона, поворачиваясь к нему. — Вы её знали?

— Знал ли я её? — Люциус позволил себе короткий, сухой смешок. — Знал ли я навязчивую муху, которая жужжит над ухом столько лет? Её знал любой, чьё имя хоть раз попадало в «Пророк». Назойливая, вульгарная, беспринципная… Но, ради всего святого, неужели вы думаете, что я стал бы марать руки о такую… особу? — Он сделал паузу, давая им осознать абсурдность обвинения. — Мы пересекались, да. Но ничего более.

Нарцисса, стоявшая чуть поодаль, не произнесла ни слова. Но уголок её губ дрогнул — словно она слышала не просто констатацию факта, а тихое, давнее признание в чём-то гораздо более личном и отвратительном. Гермиона поймала этот взгляд. «Пересекались», — ехидно отметила она про себя. Довольно мягкое слово для человека, в чьей постели, согласно анонимке, нашли труп. И это «ничего более» его жена слышит насквозь.

— Вчера вечером вы пересеклись в «Трёх мётлах», — парировал Нотт. Он достал из кармана мантии крошечный стеклянный шар — детектор остаточной памяти, усовершенствованный ассоциацией частных сыщиков. — Бармен вас помнит. И помнит, что вы ушли вместе. Довольно поздно.

Люциус замер лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы Нотт успел заметить его замешательство, но чтобы у Грейнджер не возникло и тени сомнения в его самоконтроле. Он позволил себе короткий, почти сожалеющий вздох.

— Да, мы встретились в «Трёх мётлах». Она была… настойчива. До неприличия настойчива. Я, признаться, устал от её жужжания и предложил перенести беседу в более цивилизованное место. — Он выделил голосом слово «цивилизованное», давая понять, что Скитер туда не вписывалась. — Мы выпили здесь, в гостиной. Я надеялся, что пара глотков огневиски умерит её пыл. Но, увы, ошибся. Разговор принял такое… вульгарное направление, что я счёл за благо выпроводить её вон.

Он поднял глаза на Гермиону, и в них мелькнула тень прежнего высокомерия.

— Ушла ли она? Разумеется, ушла. Я лично проследил, чтобы её проводили до камина. Куда она направилась потом? — Люциус усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Мисс Грейнджер, я, конечно, слежу за порядком в своём доме, но устанавливать слежку за каждой вульгарной особой, переступившей мой порог, я пока не нанимался.

— И больше она не возвращалась? — не отставала Гермиона.

Люциус посмотрел на неё с лёгким, усталым превосходством человека, которого утомляет детский сад.

— Я не дежурил у окна, мисс Грейнджер. Если вы спрашиваете, не пряталась ли она в кустах до утра, чтобы потом тихо проскользнуть в мою спальню… Я, знаете ли, не привык проверять, не затаилась ли какая-нибудь папарацци под моей кроватью. Это, простите, забота отдела магической безопасности. Так что претензии, видимо, не ко мне.

Нарцисса стояла у окна, и солнечный свет делал её лицо ещё более мраморным, ещё более неживым. Она повернулась к ним. Её глаза были сухими и чистыми, как лёд на зимнем озере.

— Я не знаю, кто прислал эту анонимку. Но я знаю одно: если бы моего мужа хотели подставить, выбрали бы кого-то поизящнее, чем эта вульгарная писака. А впрочем, — она пожала плечами, — может быть, в этом и есть изюминка. Удар ниже пояса всегда эффективнее, чем удар в лицо.

Не успели взгляды супругов Малфой пересечься, как со стороны главного дома раздался оглушительный, пронзительный визг. Нечеловеческий, полный такого ужаса, что по спине Гермионы пробежали мурашки.

Нарцисса побледнела. Люциус стиснул зубы, и в его глазах мелькнуло что-то вроде отчаяния.

— Это… это, наверное, Дриззл, — проговорила Нарцисса, и в её ледяном голосе впервые зазвучала трещина. — Он иногда… пугается теней.

Но визг повторился — ближе, безумнее.

Все бросились бежать в сторону холла.

Дриззл лежал посреди парадного зала, скрючившись в неестественной позе. Его огромные глаза были закачены, изо рта шла пена. Длинными, кривыми пальцами он судорожно цеплялся за собственное горло, где ярко алел странный узор — будто ожог в форме цепочки.

— Он что, подавился? — выдохнула Гермиона, опускаясь на колени рядом с эльфом.

— Не трогай его! — резко крикнул Нотт, хватая её за руку. — Смотри.

Он указал палочкой на руки Дриззла. Между пальцами, вцепленными в горло, что-то мелькнуло. Крошечный обрывок. Клочок пергамента с парой написанных магией слов. Гермиона заворожённо смотрела, как Нотт осторожно, кончиком палочки, вынул клочок из сведённых судорогой пальцев.

На нём было выведено неровным, торопливым почерком: «Она в лечебнице. Он велел. Простите, хозяйка». Что Нотт и озвучил всем присутствующим.

Нарцисса смотрела на клочок пергамента в руках Нотта так, будто это была змея, готовая ужалить. Её лицо оставалось бесстрастным, но дыхание стало прерывистым. Медленно-медленно, словно боясь услышать ответ, она повернула голову к мужу.

— Любимый? — её голос стал тихим, тонким, как лезвие бритвы. — Объясни мне, сейчас же, пока я не сошла с ума. Кто эта «она»? И почему наш эльф, умирая, просит прощения у меня, а не у тебя? — В её глазах, обычно холодных, плескался такой океан боли, что даже Гермионе стало не по себе.

Люциус Малфой стоял, будто высеченный из камня. Всё его тщательно выстроенное спокойствие рассыпалось в прах. Ловушка не просто захлопнулась — она оказалась устроена с таким коварством, что он сам, своими руками, загнал себя в угол.

Он посмотрел на Гермиону Грейнджер, которая уже поднималась, и на Теодора Нотта, чьё лицо оставалось невозмутимым, но в глазах горел холодный, понимающий огонек.

— Знаешь, в чём проблема домовых эльфов, Грейнджер? — Нотт поднял на неё глаза, и в них плясали холодные искры. — Они слишком преданны. Преданность убивает быстрее любого «Авада Кедавра». Жаль, конечно. Он мог бы рассказать нам много интересного. Но, — тихо произнёс он, разглядывая клочок, — мёртвые свидетели, как известно, не ошибаются. Их показания — чистый, неразбавленный факт.

Дриззл дёрнулся в последний раз и затих. Ожог на его шее медленно погас, оставив только багровый рубец.

Тишина в холле Малфой-мэнора стала густой, как смола. И в этой тишине отчётливо прозвучал скрип ступеньки — где-то наверху, в темноте второго этажа, кто-то стоял и наблюдал.

Но когда все подняли головы, там никого не было. Только портрет одного из предков Малфоев — надменного мага в напудренном парике — едва заметно ухмыльнулся и поднёс к глазам монокль, словно пытаясь разглядеть получше разворачивающееся внизу представление.

Теодор Нотт скользнул взглядом по портрету, потом перевёл его на бледное лицо Люциуса, на застывшую в немом ужасе Нарциссу, на мёртвого эльфа.

— Ну что ж, — сказал он безразличным тоном, убирая клочок пергамента в специальный пакет для улик. — Похоже, осмотр только начинается. Господин Малфой, вы не против показать нам эту самую лечебницу?