Дело Малфоев: Серебряный след (джен)

Люциус Малфой проснулся от двух вещей: привычной ломоты в спине, оставшейся в наследство от сырого матраса Азкабана, и странного запаха. Не парфюма — что-то сладковатое, металлическое, знакомое по худшим дням его жизни.

Он открыл один глаз. Потолочная фреска с нимфами, уютный полумрак спальни в Малфой-мэнор. Всё на месте. Но запах не уходил.

Люциус повернул голову на подушке — и увидел завитые в жёсткие локоны волосы цвета перезревшей пшеницы, тускло поблёскивающие в утреннем свете. Не Нарциссы. У Нарциссы волосы цвета льна, мягкие и прямые.

Память накатила волной: вчерашний вечер, встреча с издателем, слишком много огневиски, наглая ухмылка этой… журналистки. Рита Скитер. Она сама припёрлась в «Три метлы», сама подсела, сама заказала самый дорогой эль и начала говорить что-то о «новой жизни после тюрьмы» и «эксклюзивном интервью». Люциус помнил, что отказал. Помнил её настойчивые прикосновения к рукаву. Помнил, как она шептала что-то о «компромате на старых друзей», который мог бы облегчить его возвращение в общество. Дальше — провал. И вот теперь эти жёсткие, уложенные помадкой волосы лежали на его шёлковой наволочке.

Он приподнялся на локте, чтобы разглядеть её лицо, и застыл.

Рита Скитер лежала на спине, уставившись в потолок пустыми стеклянными глазами. Её лицо, обычно искажённое либо сладкой, ядовитой улыбкой, либо хищным оскалом, было неподвижным гипсовым слепком. А из уголка приоткрытого рта стекала тонкая струйка слюны, уже подсохшая. На её шее, поверх шёлковой ночной рубашки (его рубашки, чёрт побери), красовалось изящное филигранное украшение — тонкая серебряная цепочка, впившаяся в кожу так глубоко, что почти исчезла в отёчной плоти.

Люциус Малфой не закричал. Кричали люди, не знавшие, что такое настоящий ужас. Он просто отдёрнул руку, будто коснулся раскалённого металла, и медленно, очень медленно отполз к изголовью кровати, упираясь спиной в резное дерево.

Мозг, отточенный годами интриг и выживания, заработал на пределе.

Первое: Риту Скитер убил кто-то другой. Он этого не делал. Провал в памяти был, но Люциус знал себя. Убийство в собственной спальне? Такой глупости он не допустил бы даже в пьяном угаре. Значит, его подставили.

Второе: подставил кто-то, кто имел доступ в поместье. Или кому он сам, по глупости, открыл двери.

Третье: нужно было избавиться от тела. Сейчас, немедленно. Пока не проснулась Нарцисса. Пока старые портреты не начали перешёптываться — их не заставишь молчать приказами.

Он соскользнул с кровати, дрожащими руками накинул шёлковый халат и подошёл к телу. Присмотрелся к цепочке. Непростая магия чудилась в металле. Неуклюжее заклятье смертоубийства оставило бы следы, вспышки, ожоги. Здесь же всё было чисто, практически безупречно. Профессионально. Цепочка была не просто орудием убийства — она была его украшением, финальным аккордом.

Люциус направил палочку, собираясь трансфигурировать тело, но рука дрогнула. Если это ловушка, то исчезновение трупа будет лучшим признанием вины. Или… или его уже поймали. Что, если за ним наблюдают? Что, если всё это — спектакль для кого-то другого?

Внезапно дверь в спальню скрипнула.

Люциус вздрогнул и резко обернулся, палочка наготове.

В дверях стояла Нарцисса. Давно не спавшая, судя по безупречному виду и холодному, спокойному выражению лица. Её взгляд скользнул по Люциусу, по беспорядку на кровати, на секунду остановился на неподвижной Рите Скитер — и не дрогнул. Ни удивления, ни ужаса, ни гнева.

«Она знала», — пронзила Люциуса ледяная мысль.

— Любимый, — голос Нарциссы был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Нас посетили господа из Министерства. Они в холле. Кажется, это касается… твоей ночной гостьи.

Сердце Люциуса упало куда-то в пятки. Значит, всё рассчитано. Ловушка захлопнулась.

В холле Малфой-мэнора, под высокими готическими сводами, украшенными портретами высокомерных предков, царила напряжённая тишина.

Гермиона Грейнджер, младший следователь Отдела магического правопорядка, старалась не пялиться на роскошь, которую так ненавидела. Мрамор, золото, павлины на гобеленах — всё кричало о деньгах и спеси, которые довели эту семью до Азкабана и позора. Но сегодня она находилась здесь не как борец с несправедливостью, а как служитель закона. Пусть и с жгучим желанием всё тут обыскать и вывернуть наизнанку.

Рядом с ней, прислонившись к каминной полке с видом полнейшей скуки, стоял Теодор Нотт. Бывший слизеринец, её навязанный сверху напарник. Высокий, худой, с бледным лицом и тёмными глазами, в которых читалась вечная усталость от всего окружающего мира. После войны он, в отличие от многих однокурсников, не кинулся доказывать лояльность новому режиму, но и не ушёл в подполье. Он просто исчез. А потом так же тихо появился в Министерстве, сдав экзамены на следователя с такими баллами, что даже Гермионе стало не по себе. Говорили, у него был талант видеть узор там, где другие видели лишь клубок ниток. Или, как шептались за его спиной, он просто знал, как мыслят преступники, потому что вырос среди них.

— Нотт, перестань трогать безделушки, — прошипела Гермиона, заметив, как его длинные пальцы скользят по фарфоровой статуэтке единорога. Она вложила в шёпот всю силу своего негодования. — Мы здесь не на экскурсии. И если ты оставишь отпечатки на этом… этом… — она запнулась, подбирая слово, — на этом символе их дурного вкуса, я лично прослежу, чтобы ты писал объяснительные до утра.

Нотт даже бровью не повёл. Он смотрел на статуэтку с лёгким, почти скучающим любопытством кота, наблюдающего за мышью, которая ещё не знает, что обречена.

— Беспокоишься за отпечатки? — Теодор поднял бровь, не отрывая взгляда от единорога. В его голосе звучала такая ленивая ирония, что Гермионе захотелось его ударить. — Не стоит. Если наш дорогой хозяин что-то и замышлял, то уж точно не оставил бы улик на видном месте. Мы не в маггловском детективе, Грейнджер. Здесь магия. Грязную работу в таких домах делают домовые эльфы.

— Не смей… — начала Гермиона, но в этот момент на лестнице показалась Нарцисса Малфой, холодная и незыблемая, как айсберг. Она окинула Гермиону взглядом — тем особенным взглядом Блэков, которые умели мешать человека с грязью, не произнося ни слова.

— Мисс Грейнджер, мистер Нотт, — кивнула она, едва склонив голову. — Мой муж сейчас спустится. Он… немного не в форме после вчерашнего. Вечер был тяжёлым.

— Мы получили анонимное сообщение о нарушении покоя в поместье, — четко начала Гермиона, доставая блокнот. — И о возможном трупе.

Нарцисса слушала, и на её лице застыло выражение вежливого недоумения человека, которому сообщают, что его любимый ковёр на самом деле горит.

— Анонимное? — повторила она, и в её голосе мелькнула тень насмешки. — Как трогательно. В нашей семье всегда предпочитали открытые письма с гербовыми печатями. Но, видимо, времена меняются. В поместье всё спокойно. Можете осмотреться, если вам так угодно. Только не разбудите павлинов. Они нервничают по утрам.

— Дело не в том, что нам угодно, миссис Малфой. Мы обязаны осмотреть дом, — настаивала Гермиона.

— Основание? — на лестнице появился Люциус Малфой. Он спускался медленно, с достоинством, хотя тень в глазах и лёгкая бледность выдавали его состояние. Он был одет с иголочки, от дорогих туфель до идеально выглаженной мантии, и только лёгкая испарина на лбу да предательски выбившийся вихор говорили о том, что эта картина стоила ему невероятных усилий. — Вы врываетесь в мой дом на рассвете, основываясь на какой-то… сплетне? Похоже, стандарты Министерства упали ещё ниже, чем я предполагал.

— Закон о магической безопасности, раздел седьмой, — парировал Нотт, не меняя позы. Его голос был тихим и немного монотонным, но каждое слово падало, как камень. — При подозрении на насильственную смерть или использование запрещённых заклятий следователи вправе провести осмотр места, указанного в доносе. Особенно если это место принадлежит лицу с судимостью. Вы же не хотите нарушить условия досрочного освобождения, мистер Малфой?

Люциус замер на последней ступеньке. Его глаза, холодные и серые, встретились с тёмными глазами Нотта. Между мужчинами проскочила молния безмолвного понимания. Они говорили на одном языке — языке условностей, угроз и недоговорённостей.

— Что ж, — Люциус позволил себе едва заметную, полную горечи усмешку. — Поскольку вы наделены, как я погляжу, безграничными полномочиями, осматривайте. Нарцисса, дорогая, будь добра, покажи нашим гостям… оранжерею. Говорят, там сейчас чудесно цветут ядовитые кактусы. А я… я присоединюсь к вам через минуту. Мне нужно собраться с мыслями после столь бодрого начала дня.

Гермиона хотела возразить — зачем оранжерею? — но Нотт уже оттолкнулся от камина и сделал жест «ведите». Проходя мимо напарницы, он слегка коснулся её локтя:

— Давай пока поиграем по их правилам. Пусть думают, что мы клюнули на отвлекающий манёвр. — Он чуть наклонился к её уху. — Не торопись искать трупы, Грейнджер. Ищи то, чего быть не должно. Пыль на полу, например. Или внезапную чистоту.

Гермиона прикусила язык и молча последовала за хозяйкой дома. Нарцисса, не говоря ни слова, поплыла в сторону восточного крыла.

Как только они скрылись из виду, Люциус обернулся к пустому, как казалось, холлу. Он попытался выстроить в голове хоть какую-то линию защиты. Взгляд беспокойно скользнул по стенам, и Люциус замер. Портрет прадеда Алгебраса, обычно дремавший в своей раме, смотрел на него пристально и бодро. Не сонным взором предка, а острым, заинтересованным взглядом того, кто только что был занят беседой. По спине Люциуса пробежал холодок. «Спит одним глазом, — мелькнула у него старая, детская мысль. — Или слушает не те разговоры». Он резко отвёл глаза. Сейчас было не до призраков.

— Дриззл! — прошипел он.

Возле его ног с лёгким хлопком возник домовой эльф. Не Добби — того, к счастью для Люциуса, не было в живых. Этот был старше, с огромными слезящимися глазами и ушами, похожими на крылья летучей мыши. На нём болталась не простая наволочка, как у большинства эльфов, а нечто, отдалённо напоминающее ливрею, но столь же жалкое и грязное.

— Хозяин звал Дриззла? — проскрежетал эльф, ломая руки.

— В моей спальне… гостья, — Люциус говорил тихо, почти ласково, отчего голос звучал ещё опаснее. Он поглядывал в сторону, откуда могли вернуться следователи. — Ей нехорошо. Очень нехорошо. Ты должен переместить её. Без следов. В старую лечебницу на территории. Ты знаешь место.

Дриззл заморгал огромными глазами. Он знал. Все эльфы Малфоев знали те тёмные, заброшенные уголки поместья, куда не ступала нога хозяев годами.

— Но, хозяин… там пахнет… смертью… — заныл эльф.

— Выполняй! — прошипел Люциус, и в его голосе зазвучала знакомая Дриззлу опасная нотка. — И чтобы никто не видел! Тихо и чисто, как ты умеешь.

Эльф сжался в комок и исчез с тихим хлопком.

Люциус обернулся к лестнице, ведущей в спальню. Теперь главное — выиграть время. И понять, кто из близких воткнул ему нож в спину. Потому что это было делом рук своих — чужаку не справиться с охраной поместья. Чужак не знал бы, как подобраться к нему в день, когда его защита была ослаблена выпивкой и усталостью.

Он поправил мантию и пошёл вслед за министерскими ищейками, отрабатывая в голове версию. Он ничего не знал. Скитер сама пришла, навязалась, он вежливо отказал, она ушла. Всё. О трупе — понятия не имеет. Кто-то хочет его подставить. Возможно, старые враги.

Но в глубине души, в том самом холодном уголке, где хранились все его страхи, уже шевелилась догадка. Слишком чисто всё было сделано. Слишком… лично.

Тем временем Гермиона и Нотт, в сопровождении молчаливой Нарциссы, вступили в оранжерею. Воздух здесь был густым, влажным и пьянящим от запахов экзотических цветов.

— Прекрасное место, чтобы спрятать следы, — заметил Нотт, оглядывая заросли. — Магия растений отлично перебивает остаточные колебания заклятий. Или запах разложения.

Нарцисса бросила на него ледяной взгляд.

— У нас в оранжерее растут только редкие лечебные травы и декоративные виды, мистер Нотт. Никакой «грязной» магии.

Гермиона уже ходила между грядок, осторожно водя палочкой и приговаривая заклинания на обнаружение. Свечения не было. Ни крови, ни следов борьбы, ни тёмных чар.

— Возможно, сообщение было ложным, — произнесла она недовольно. — Хотя и весьма детальным.

— Детальным? — переспросил Нотт, наконец оторвавшись от созерцания хищного цветка, похожего на зубастый зев. — Что ты имеешь в виду?

— В сообщении говорилось: «В постели Люциуса Малфоя лежит мёртвая журналистка. Серебряная цепочка на шее. Как в его старом любимом трюке». — Гермиона процитировала по памяти. — Что за трюк?

Нарцисса, стоявшая до этого недвижимо, едва заметно вздрогнула. Настолько едва, что Гермиона могла бы принять это за игру света. Но Нотт заметил. Его глаза сузились.

— Ах, вот вы о чём, — Люциус вошёл в оранжерею, стряхивая с рукава несуществующую пылинку, и окинул Гермиону взглядом, полным ледяного превосходства. — Цепочки, трюки… Какая богатая фантазия у анонимных доброжелателей. Должно быть, тот же гений, что пустил слух о моём пристрастии к жабьей икре на завтрак. Уверяю вас, мисс Грейнджер, если бы я практиковал «любимые трюки», они были бы куда изящнее и… эффективнее. И уж точно не оставляли бы тело в моей собственной постели. Спешу вас разочаровать, у меня никогда не было «любимых трюков» с цепочками.

— А со Скитер? — напрямую спросила Гермиона, поворачиваясь к нему. — Вы её знали?

— Знал ли я её? — Люциус позволил себе короткий, сухой смешок. — Знал ли я навязчивую муху, которая жужжит над ухом столько лет? Её знал любой, чьё имя хоть раз попадало в «Пророк». Назойливая, вульгарная, беспринципная… Но, ради всего святого, неужели вы думаете, что я стал бы марать руки о такую… особу? — Он сделал паузу, давая им осознать абсурдность обвинения. — Мы пересекались, да. Но ничего более.

Нарцисса, стоявшая чуть поодаль, не произнесла ни слова. Но уголок её губ дрогнул — словно она слышала не просто констатацию факта, а тихое, давнее признание в чём-то гораздо более личном и отвратительном. Гермиона поймала этот взгляд. «Пересекались», — ехидно отметила она про себя. Довольно мягкое слово для человека, в чьей постели, согласно анонимке, нашли труп. И это «ничего более» его жена слышит насквозь.

— Вчера вечером вы пересеклись в «Трёх мётлах», — парировал Нотт. Он достал из кармана мантии крошечный стеклянный шар — детектор остаточной памяти, усовершенствованный ассоциацией частных сыщиков. — Бармен вас помнит. И помнит, что вы ушли вместе. Довольно поздно.

Люциус замер лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы Нотт успел заметить его замешательство, но чтобы у Грейнджер не возникло и тени сомнения в его самоконтроле. Он позволил себе короткий, почти сожалеющий вздох.

— Да, мы встретились в «Трёх мётлах». Она была… настойчива. До неприличия настойчива. Я, признаться, устал от её жужжания и предложил перенести беседу в более цивилизованное место. — Он выделил голосом слово «цивилизованное», давая понять, что Скитер туда не вписывалась. — Мы выпили здесь, в гостиной. Я надеялся, что пара глотков огневиски умерит её пыл. Но, увы, ошибся. Разговор принял такое… вульгарное направление, что я счёл за благо выпроводить её вон.

Он поднял глаза на Гермиону, и в них мелькнула тень прежнего высокомерия.

— Ушла ли она? Разумеется, ушла. Я лично проследил, чтобы её проводили до камина. Куда она направилась потом? — Люциус усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Мисс Грейнджер, я, конечно, слежу за порядком в своём доме, но устанавливать слежку за каждой вульгарной особой, переступившей мой порог, я пока не нанимался.

— И больше она не возвращалась? — не отставала Гермиона.

Люциус посмотрел на неё с лёгким, усталым превосходством человека, которого утомляет детский сад.

— Я не дежурил у окна, мисс Грейнджер. Если вы спрашиваете, не пряталась ли она в кустах до утра, чтобы потом тихо проскользнуть в мою спальню… Я, знаете ли, не привык проверять, не затаилась ли какая-нибудь папарацци под моей кроватью. Это, простите, забота отдела магической безопасности. Так что претензии, видимо, не ко мне.

Нарцисса стояла у окна, и солнечный свет делал её лицо ещё более мраморным, ещё более неживым. Она повернулась к ним. Её глаза были сухими и чистыми, как лёд на зимнем озере.

— Я не знаю, кто прислал эту анонимку. Но я знаю одно: если бы моего мужа хотели подставить, выбрали бы кого-то поизящнее, чем эта вульгарная писака. А впрочем, — она пожала плечами, — может быть, в этом и есть изюминка. Удар ниже пояса всегда эффективнее, чем удар в лицо.

Не успели взгляды супругов Малфой пересечься, как со стороны главного дома раздался оглушительный, пронзительный визг. Нечеловеческий, полный такого ужаса, что по спине Гермионы пробежали мурашки.

Нарцисса побледнела. Люциус стиснул зубы, и в его глазах мелькнуло что-то вроде отчаяния.

— Это… это, наверное, Дриззл, — проговорила Нарцисса, и в её ледяном голосе впервые зазвучала трещина. — Он иногда… пугается теней.

Но визг повторился — ближе, безумнее.

Все бросились бежать в сторону холла.

Дриззл лежал посреди парадного зала, скрючившись в неестественной позе. Его огромные глаза были закачены, изо рта шла пена. Длинными, кривыми пальцами он судорожно цеплялся за собственное горло, где ярко алел странный узор — будто ожог в форме цепочки.

— Он что, подавился? — выдохнула Гермиона, опускаясь на колени рядом с эльфом.

— Не трогай его! — резко крикнул Нотт, хватая её за руку. — Смотри.

Он указал палочкой на руки Дриззла. Между пальцами, вцепленными в горло, что-то мелькнуло. Крошечный обрывок. Клочок пергамента с парой написанных магией слов. Гермиона заворожённо смотрела, как Нотт осторожно, кончиком палочки, вынул клочок из сведённых судорогой пальцев.

На нём было выведено неровным, торопливым почерком: «Она в лечебнице. Он велел. Простите, хозяйка». Что Нотт и озвучил всем присутствующим.

Нарцисса смотрела на клочок пергамента в руках Нотта так, будто это была змея, готовая ужалить. Её лицо оставалось бесстрастным, но дыхание стало прерывистым. Медленно-медленно, словно боясь услышать ответ, она повернула голову к мужу.

— Любимый? — её голос стал тихим, тонким, как лезвие бритвы. — Объясни мне, сейчас же, пока я не сошла с ума. Кто эта «она»? И почему наш эльф, умирая, просит прощения у меня, а не у тебя? — В её глазах, обычно холодных, плескался такой океан боли, что даже Гермионе стало не по себе.

Люциус Малфой стоял, будто высеченный из камня. Всё его тщательно выстроенное спокойствие рассыпалось в прах. Ловушка не просто захлопнулась — она оказалась устроена с таким коварством, что он сам, своими руками, загнал себя в угол.

Он посмотрел на Гермиону Грейнджер, которая уже поднималась, и на Теодора Нотта, чьё лицо оставалось невозмутимым, но в глазах горел холодный, понимающий огонек.

— Знаешь, в чём проблема домовых эльфов, Грейнджер? — Нотт поднял на неё глаза, и в них плясали холодные искры. — Они слишком преданны. Преданность убивает быстрее любого «Авада Кедавра». Жаль, конечно. Он мог бы рассказать нам много интересного. Но, — тихо произнёс он, разглядывая клочок, — мёртвые свидетели, как известно, не ошибаются. Их показания — чистый, неразбавленный факт.

Дриззл дёрнулся в последний раз и затих. Ожог на его шее медленно погас, оставив только багровый рубец.

Тишина в холле Малфой-мэнора стала густой, как смола. И в этой тишине отчётливо прозвучал скрип ступеньки — где-то наверху, в темноте второго этажа, кто-то стоял и наблюдал.

Но когда все подняли головы, там никого не было. Только портрет одного из предков Малфоев — надменного мага в напудренном парике — едва заметно ухмыльнулся и поднёс к глазам монокль, словно пытаясь разглядеть получше разворачивающееся внизу представление.

Теодор Нотт скользнул взглядом по портрету, потом перевёл его на бледное лицо Люциуса, на застывшую в немом ужасе Нарциссу, на мёртвого эльфа.

— Ну что ж, — сказал он безразличным тоном, убирая клочок пергамента в специальный пакет для улик. — Похоже, осмотр только начинается. Господин Малфой, вы не против показать нам эту самую лечебницу?

Тропа к старой лечебнице петляла так, будто не хотела, чтобы кто-то дошёл до конца. Аккуратные газоны сменились зарослями чертополоха, а воздух наполнился острым запахом гниющей листвы. Молчание висело в воздухе — густое, липкое, будто его тоже забыли здесь лет эдак сто назад.

Гермиона шла первой, выставив вперёд палочку. Свет от неё был синеватым и невесёлым, он выхватывал из темноты то облупленную статую плачущего духа с отбитым носом, то ветви деревьев, похожие на скрюченные руки.

Люциус и Нарцисса шли следом. Люциус двигался как заводная кукла с испорченным механизмом — голову держал высоко, а ноги волочил, будто шёл к собственному приговору. Нарцисса шла рядом, не глядя на мужа. Она смотрела куда-то мимо, в сторону, её тонкие пальцы теребили складки мантии — единственное предательское движение.

Теодор Нотт замыкал шествие. Казалось, его интересовали исключительно местные достопримечательности вроде ядовитого гриба, проросшего сквозь трещину в мраморной скамейке, или особенно злобного чертополоха. Однако это не мешало ему комментировать происходящее с видом завсегдатая экскурсии по замкам с привидениями.

— Когда шли по галерее… Портреты по пути были удивительно скромны, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы его слышали все. — В Хогвартсе портреты постоянно суют нос в чужие дела. Сплетничают, советуют, осуждают. Жутко раздражает. А у вас, — он сделал неопределённый жест рукой, — тишина. Прямо мёртвый сезон. Интересно, они притворяются спящими? Или им правда всё равно, что происходит с их потомками?

— В той галерее не ступала нога человека с тех пор, как я стала хозяйкой этого дома, — отрезала Нарцисса, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нём слышалась непередаваемая интонация: смесь брезгливости и усталости. — У каждого дома есть свои скелеты, мистер Нотт. У Малфой-мэнора — целое кладбище. — Она позволила себе короткий, горький смешок. — Портреты там предпочитают молчать. Наверное, им стыдно. Или они просто умерли от скуки, наблюдая, как их потомки проматывают наследие.

— Удобно, — пробормотал Нотт.

Впереди, за поворотом, из мрака выплыло строение. Оно мало напоминало лечебницу в привычном понимании. Скорее, это был небольшой мрачный особняк в готическом стиле, с узкими, похожими на бойницы окнами и остроконечной крышей, увенчанной обвалившимся флюгером в виде змеи. Одна стена была так густо увита плющом, что казалось — дом медленно тонет в зелёной жиже.

— Этому месту, — голос Люциуса гулко разнёсся под сводами деревьев, выдавая его нервное напряжение, — лет двести, не меньше. Здесь во время эпидемии драконьей оспы держали больных. Потом, какое-то время, — он запнулся, будто сам не хотел вспоминать, — это была карантинная зона. Для тех, кто мог заразить саму магию поместья. А после, — Люциус пожал плечами с показной небрежностью, — место стало не нужно. Как многие вещи в этом доме, о которых предпочитают молчать.

Гермиона подошла к массивной дубовой двери с выцветшим гербом. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы внушить самые неприятные подозрения. Из щели тянуло запахом: сырость, пыль и что-то сладковатое, тяжёлое, знакомое.

— Дриззл был здесь, — констатировала Гермиона, показывая светом на сбитую грязь на пороге и крошечные следы босых ног. — И не один.

Нотт присел на корточки у порога, его палочка выписывала в воздухе замысловатые петли.

— Ох, ну надо же… — протянул он с неподдельным, почти детским восхищением. — Грейнджер, иди сюда. Это красиво.

— Что? — спросила Гермиона.

— Следы. Тут топтался наш бедный эльф, тут, — он ткнул палочкой в более крупные отпечатки, — кто-то в сапогах. Крупных, мужских. Следы довольно свежие, учитывая, сколько до этого тут не ступала нога ни одного существа. Но самое смешное…

Он выпрямился и обвёл лучом света пространство вокруг.

— Они входят. Но не выходят, — он повёл лучом к двери. — Ни одного следа наружу. Совсем.

Гермиона нахмурилась.

— То есть…

— То есть, — Нотт повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, который пугал её больше всего, — наш гость либо до сих пор здесь, либо он умеет летать или исчезать бесследно. Трансгрессия на территории поместья блокирована, верно, мистер Малфой? — Он бросил быстрый взгляд на Люциуса. — Либо… он вообще не человек. Есть существа, которые не оставляют следов. Или оставляют, но не такие.

Люциус побледнел. Он бросил быстрый взгляд на жену, но та смотрела прямо в чёрный прямоугольник открытой двери, будто ожидала, что оттуда сейчас выскочит что-то знакомое.

— Я пойду первой, — сказала Гермиона и решительно толкнула дверь.

Скрип петель прозвучал на редкость душераздирающе — точь-в-точь как крик существа, которого слишком долго пытали.

Внутри царил хаос, причём хаос старый, устоявшийся. Большая комната, похожая на приёмный покой, была завалена сломанной мебелью, пожелтевшими пергаментами и пустыми склянками. На стенах висели портреты лекарей в масках с птичьими клювами — все они были старательно исцарапаны или проткнуты чем-то острым. В углу валялась инвалидная коляска странного вида, с ремнями и застёжками, от которых Гермионе стало не по себе.

И посреди всего этого, на том, что когда-то было операционным столом, покрытым бурой коркой, лежала она.

Рита Скитер.

Тело было уложено аккуратно, почти бережно. Руки сложены на груди. Жёсткие завитые волосы, обычно собранные в безупречную укладку, были рассыпаны по грязному дереву, как блёклая солома. На шее, поверх мужской ночной рубашки, блестела серебряная цепочка, впившаяся в плоть. Гермиона сделала шаг вперёд, прищурилась, вглядываясь в металл. Теперь было видно больше — цепочка оказалась не просто удавкой. Тончайшая работа, почти невидимая застёжка… и на самом металле, едва различимая, проступала вязь — не руны, а какой-то вычурный, старомодный шрифт.

Гермиона замерла, оценивая картину взглядом следователя. Тело положили осторожно, почти ритуально. Не было следов борьбы, отчаяния, хаотичных движений — ничего, что говорило бы о ярости, панике или страсти. Это была не вспышка гнева. Это было исполнение. Холодное, методичное приведение приговора в действие. И этот контраст между жестокостью убийства и почтительной укладкой тела леденил душу сильнее, чем холод этого места. Гермиона взглянула на ночную рубашку на Рите Скитер. Мягкий шёлк, дорогой покрой… и крошечные, вышитые серебряной нитью инициалы на обшлаге. Люциус Малфой. «Он утверждает, что не прикасался к ней. Но эта рубашка… Она на ней. Значит, была близость. Физическая или метафорическая? Или это часть спектакля убийцы, чтобы сделать намёк ещё недвусмысленнее?»

— Не трогайте, — снова предупредил Нотт, когда Гермиона инстинктивно шагнула ещё ближе. Он медленно обошёл стол по кругу, вглядываясь не в тело, а в пространство вокруг. — Смотрите. Пол вокруг стола чистый. Слишком чистый. Пыль сметена. А вот там, — он ткнул палочкой в угол, где лежала груда книг, — следы борьбы: сломанный стул, разбитая склянка. Но от стола до угла — ничего. Как будто тело принесли и уложили уже после того, как здесь кто-то дрался.

— Откуда принесли? — спросила Гермиона, и её вопрос повис в ледяном воздухе.

Люциус стоял, не двигаясь. Нарцисса смотрела в пол.

— Мистер Малфой, — голос Нотта звучал безжалостно ровно. Он неспешно вынул из внутреннего кармана сложенный листок. — Анонимное сообщение, с которого началось это дело, было весьма… конкретным. В нём утверждалось, что тело находится «в постели Люциуса Малфоя». Записка вашего эльфа гласит: «Он велел». Так давайте проясним. Кто этот «он»? И где находилось тело на самом деле, прежде чем его принесли сюда?

Молчание затянулось, стало густым и колючим. Люциус побледнел так, что казалось, вот-вот рухнет. Он молчал так долго, что тишина стала невыносимой. Наконец он выдавил из себя слова, и они прозвучали хрипло, с надрывом:

— Да, в моей спальне. Она… она была там. Утром. Я не знаю, как она там оказалась. Клянусь, не знаю. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение. — Да, я испугался. Любой бы испугался. Мой первый порыв… он был идиотским, я понимаю. Избавиться, убрать, сделать вид, что ничего не было. Я приказал Дриззлу перенести её сюда. Думал, выиграю время, разберусь… — Он горько усмехнулся. — А в итоге своими руками привёл вас к ещё более страшной улике. Браво, Люциус. Гениальный ход. И теперь это выглядит так…

— Так, как оно и было? — мягко, почти сочувственно завершил Нотт. — Убийство в вашей постели. Самый очевидный мотив — у вас. Самая очевидная реакция — скрыть. Вы прекрасно сыграли свою роль, мистер Малфой. По сценарию убийцы.

«И, конечно, подальше от своей шеи», — мысленно закончила за него Гермиона. Первое побуждение виновного — скрыть, отдалить улику от себя. Но почему тогда он не избавился от тела полностью? Потому что не успел? Или потому что «он велел» в записке Дриззла — это не про него, а про того, кто всё это и задумал?

Признание Люциуса висело в воздухе тяжёлым, нездоровым запахом — смесью страха, лжи и чего-то недосказанного. Гермиона встретилась взглядом с Ноттом. «Первичное место осквернено, — сказал его бесстрастный взгляд. — Он там всё уже вымел и вылизал. А здесь — свежее. Здесь есть что ловить». Она кивнула. Осматривать сейчас спальню — значит гоняться за тенями, которые сам подозреваемый уже постарался развеять. А тут, в этом склепе, тело лежало недостаточно долго, чтобы убийца успел стереть все следы своего второго визита. Резко развернувшись, Гермиона вернула свет своей палочки к тому самому углу, где лежали обломки мебели и разбитая склянка.

— Итак, оставим пока в стороне, почему тело здесь оказалось, — сказала она, и её голос снова приобрёл чёткий, рабочий тембр. — Сначала — о том, как оно оказалось именно здесь и в таком виде. Смотрите: тело уложено, а там — следы борьбы. Может, Дриззл? — предположила Гермиона. — Принёс тело, испугался чего-то… Того самого «кого-то» в сапогах? Полез в угол, спрятался, там и столкнулся с ним. А потом убийца… прибрался? И ушёл? Но куда?

— Не ушёл, — тихо сказал Нотт. Он подошёл к единственному окну, забранному решёткой. Замок на решётке был покрыт ржавчиной и не открывался. — И в дверь не выходил. Значит, здесь есть другой выход. Потайной. Мы же в Малфой-мэноре.

Он наклонился, приблизив палочку к месту, где многолетний слой пыли был особенно потревожен — рядом с опрокинутым стулом.

— Здесь что-то сгорело, — произнёс он, пошевелив кончиком палочки над смешанной с пылью серой, едкой золой. — Очень чисто, почти без остатка. Запах… не могу вспомнить.

Люциус стоял у входа, будто не решаясь переступить порог. Он смотрел на шею Скитер, краска медленно отливала от его лица, делая его похожим на восковую маску.

— Эта цепочка… — прошептал он.

Все повернулись к нему.

— Вы узнали её? — резко спросила Гермиона.

Люциус медленно кивнул, потом покачал головой, будто отгоняя наваждение. Он сам не понимал, зачем говорит это им — Грейнджер, Нотту, тем, кому никогда бы не доверил и минуты своего времени. Но тело в его постели, мёртвый эльф, этот запах… Азкабан дышал в спину холодом, и страх оказался сильнее гордости. Люциус заговорил, почти удивляясь собственным словам:

— Этого не может быть. Это… это вещь моей прабабки по матери, Медузы Малфой, в девичестве Блэк. Я видел её в детстве, в её кабинете. Она говорила… говорила, что это ключ к самой большой тайне рода. Или замок, который нельзя открывать. Она хранилась в самой охраняемой витрине с тёмными артефактами. Я думал, она сгинула, потеряна или уничтожена после рейдов Министерства.

— Хм, — Нотт даже бровью не повёл, но в глазах мелькнул интерес. — И где же хранилась эта… достопримечательность? Если, конечно, не секрет.

— В подвале главного дома. В… в комнате, куда я не вхожу, — голос Люциуса дрогнул. — Её запечатали после того, как отец… случайно активировал один из предметов. Вышла… неприятность.

«Неприятность» в исполнении Малфоев, как знала Гермиона, могла означать что угодно — от взрыва, стирающего память, до внезапного появления дементоров на званом ужине.

— Значит, чтобы достать цепочку, нужно было проникнуть в запечатанный подвал, миновав охранные чары, — размышляла вслух Гермиона. — Или иметь доступ. Кто, кроме вас, имеет доступ в те части дома, мистер Малфой?

Люциус замолчал. Его взгляд снова, против воли, потянулся к Нарциссе. Она всё это время молчала, стоя в дверях, залитая тусклым светом, похожая на призрак.

— Я. — Нарцисса шагнула вперёд, и в этом шаге было столько достоинства, сколько не снилось и королеве. — Я хозяйка этого дома. Мне открыты все двери. Все тайны. Все… скелеты.

— Но вы же не… — начала Гермиона. Нарцисса встретила взгляд Гермионы прямо, без тени страха.

— Я не убивала эту женщину, — отрезала Нарцисса. Она говорила чётко, отчеканивая каждое слово. — Мне даже не нужно было бы пачкать руки. Если бы я хотела её смерти, она бы просто исчезла. Бесследно. Утонула бы в озере, разбилась бы в маггловском автомобиле, подавилась бы своим ядовитым пером. Вариантов много. Однако, — Нарцисса отвела взгляд в сторону, и на секунду её лицо исказила гримаса боли, — я видела цепочку. Три дня назад. На своём столике. Я подумала, — она сглотнула, — я подумала, что это Люциус решил напомнить мне о семейных реликвиях. Или… сделать подарок. Глупо, да? После всего, что было, я ещё могла ждать от него подарков.

Люциус уставился на жену, и в его глазах был немой, вопрошающий ужас.

— На твоём столике? В спальне? Почему ты мне не сказала?

— Потому что подумала, что это ты её туда положил! — выпалила Нарцисса, и в её голосе прорвалась горечь, копившаяся, видимо, годами. — Спросила тебя тогда же: «Это ты принёс?» Ты отмахнулся, даже не посмотрев. Я подумала — врёшь. Как обычно. Как по поводу неё, — она резко кивнула в сторону мёртвой Скитер.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Семейная драма на фоне убийства смотрелась особенно неловко.

Нотт, казалось, был единственным, кого это не смущало. Он уже отошёл от окна и изучал стену за операционным столом, постукивая палочкой по тёмным деревянным панелям.

— Итак, у нас есть мотив у миссис Малфой — ревность и месть. Есть доступ к орудию убийства — или к его символу. И возможность быть невидимкой в собственном доме. Но… — он постучал по одной из панелей, и раздался глухой, пустой звук. — Есть одна проблема. Убийца — не вы.

Нарцисса вздрогнула. Люциус смотрел на Нотта, будто тот заговорил на гоббледуке.

— Объясни, — потребовала Гермиона.

— Способ убийства, — сказал Нотт, отступая от стены. — Эта цепочка — она не просто задушила. Посмотрите на кожу вокруг: нет кровоподтёков, нет сломанной кости. Смерть наступила от магического воздействия через артефакт. Это требует знаний, очень специфических знаний о том, как эту штуку активировать. Этого в Хогвартсе не проходят и на светских раутах не обсуждают. Это знание хранителя. Коллекционера. Или того, кто очень долго изучал именно эту вещь.

Он повернулся к Люциусу.

— Вы сказали, ваша прабабка владела артефактами. У неё, наверняка, были дневники. Описания. Где они?

— Сожжены, — быстро ответил Люциус. — После инцидента с отцом.

— Жаль, — Нотт не выглядел разочарованным. Он снова повернулся к панели. — Но вернёмся к нашему таинственному гостю в сапогах, который не умеет выходить через двери. Что, если он не ушёл, потому что ему некуда было идти? Что, если он… здесь?

И он резко ткнул палочкой в едва заметный сучок на панели. Раздался сухой щелчок, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая чёрный провал потайного хода. Из него тут же ударил волной воздух — затхлый, леденящий и с той же сладковатой ноткой.

Запах крови и старой магии.

Но это было не самое страшное. Самым страшным было то, что стояло в проёме.

Фигура в длинном, истлевшем до лохмотьев плаще. Под капюшоном, нависающим глубокой тенью, не было видно лица. Но из-под подола плаща виднелись сапоги. Большие, мужские, в древней грязи. И в одной костлявой, обтянутой синеватой кожей руке, он держал старинный, потрескавшийся фолиант с металлической застёжкой в виде змеи.

Он не дышал. Не шевелился. Просто стоял, источая холод, от которого в воздухе будто выступила изморозь.

Гермиона вскинула палочку. Люциус отшатнулся, бормоча что-то невнятное. Нарцисса вскрикнула и вцепилась в косяк двери.

И только Теодор Нотт медленно опустил свою палочку. Он смотрел на фигуру без страха, с холодным, аналитическим интересом.

— Не бойтесь, — сказал он тихо. — Он не живой. По крайней мере, не в нашем понимании.

— Ещё одна жертва? — выдохнула Гермиона.

— Инфернал, — Нотт сделал осторожный шаг вперёд. — Страж. Поставлен охранять то, что здесь спрятано. Судя по книге в руках… возможно, те самые дневники, которые вы, мистер Малфой, «сожгли». Только их не сжигали. Их заперли, со стражем.

— Но… убийство? — прошептала Гермиона.

Нотт покачал головой.

— Этот не убивал. У инферналов нет своей воли, только приказы. Он страж, а не наёмник. Но он — ключ, кто-то пытался им воспользоваться. — Он показал на следы сапог, обрывавшиеся у самого проёма. — Наш гость в сапогах пришёл сюда. Возможно, хотел пройти. Была борьба — отсюда сломанная мебель. Но инфернал не убивает просто так — он охраняет. Значит, «кто-то» либо отступил, либо его отвлекли. А уже потом тело принесли сюда и уложили перед стражем. Как символ, как сообщение. Или как часть ритуала, который этот страж должен был увидеть.

Он обернулся к Малфоям.

— Вопрос в другом. Кому это сообщение? Вам, мистер Малфой? Вашей семье? Или, — его взгляд скользнул по лицу Риты Скитер, — ей самой? Может, она что-то знала? Что-то такое, за что её убили именно здесь, этим артефактом и выставили напоказ древнему стражу? Как предупреждение? Или как принесённую жертву?

Люциус молчал так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. Он стоял, вцепившись в спинку старого стула, и смотрел на тело Скитер с выражением, в котором смешались брезгливость и страх.

Наконец он заговорил. Голос его был тихим, но в нём не было и тени оправдания — только констатация фактов, которую он сам с трудом переваривал.

— Эта… женщина… — начал он и запнулся, подбирая слово, которое не оскорбило бы его собственный слух. — Она явилась ко мне не просто так. У неё был товар. Она сказала, что нечто накопало её маленькое злобное перо. Не про меня, заметьте. Про других. Про те семьи, чьи имена здесь, — он обвёл рукой склеп, — значат больше, чем просто буквы на пергаменте.

Он посмотрел на Нотта, потом на Гермиону, будто проверяя, способны ли они вообще понять, о чём он говорит.

— Она говорила о «скелетах», которые могут развалить пол-Британии. О тайнах, которые хоронили так глубоко, что даже Тёмный Лорд до них не докапывался. Имена? — он горько усмехнулся. — Она была не так глупа, чтобы их называть сразу. Она хотела торговаться. Сказала только, что держит в руках ключ к самому большому позору одного из Древнейших Домов.

Гермиона открыла рот, чтобы перебить, но Люциус остановил её жестом — и продолжил, словно боялся, что если замолчит сейчас, не решится уже никогда.

— Она просила доступ к моим семейным архивам. Якобы ей нужно было «сверить факты». — Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, сколько не вместил бы целый зал Визенгамота. — Я, разумеется, отказал. Даже если бы у меня и были эти архивы, я бы не стал пускать в них гиену. Это пахло самоубийством, мисс Грейнджер. Самоубийством и… предательством всего, на чём стоит наш мир. Я думал, она блефует. А она, — он перевёл взгляд на мёртвое тело, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалое понимание, — она, оказывается, не блефовала. Она нашла вход туда, куда никто не должен был войти. И заплатила за это.

— А если она шантажировала не только вас? — медленно проговорил Нотт. — Если она наступила на хвост змее… Не той, что шипит на поверхности, а той, что свернулась кольцами в самом сердце этого дома.

Он снова посмотрел на инфернала, на книгу в его руках, на змеиную эмблему. Затем отошёл от стены и ещё раз обратил взгляд на инфернала. Потом на книгу в его руках. Потом на Малфоев.

— Знаете, — начал он задумчиво, и в голосе его появилась та особенная, тягучая интонация, с которой он обычно формулировал свои гениальные догадки, — меня всегда восхищали женщины вроде вашей прабабки. Медуза, да? Красивое имя. Такие женщины коллекционируют не бриллианты. Такие женщины коллекционируют… рычаги давления. — Он посмотрел на Люциуса в упор. — Она ведь собирала не только артефакты, мистер Малфой? Она собирала чужие скелеты. Компромат на всех, кто был ей неудобен. На друзей, на врагов, даже на членов семьи.

Люциус побледнел, но промолчал.

— И вот вопрос, — продолжал Нотт, будто размышлял вслух, — что, если эти скелеты не сгорели? Что, если они здесь? Под замком, под охраной этого, — он кивнул на инфернала, — милого создания.

Он подошёл к телу Скитер и посмотрел на её лицо.

— А наша покойная, при всём моём к ней… э-э-э… уважении, обладала уникальным талантом: она умела нюхать, где зарыты кости. Особенно если кости были чьими-то чужими и очень дорогими. — Он вновь повернулся к Малфоям. — Ей каким-то образом удалось на это наткнуться. И кто-то, кто охраняет эти секреты, или считает себя их хранителем, или тот, кто хочет ими завладеть, узнал об этом. И решил заткнуть ей рот. Навсегда, стильно, с намёком.

Нарцисса вдруг заговорила, и голос её звучал отрешённо, будто она вспоминала давний сон.

— В детстве… мне рассказывали сказку. О Леди в серебряных цепях. Она знала все грехи рода и могла либо простить, либо покарать, навесив свою цепь на шею провинившемуся. Все думали, это просто сказка. Страшилка для детей, чтобы не лазили, куда не следует.

— Сказки редко рождаются на пустом месте, — заметил Нотт. — Особенно в таких семьях. Возможно, «Леди» — это не метафора. Возможно, это инструкция.

Внезапно инфернал пошевелился — неживо, бессознательно. Голова под капюшоном повернулась с сухим хрустом и остановилась, «глядя» прямо на Люциуса. Из глубины капюшона светились две тусклые, белёсые точки — слепые и пустые.

Из темноты послышался голос. Даже не голос, а его эхо, вшитое в самое существо. Скрипучее, без интонации:

— Грех отца… на сыне. Кровь за кровь… Малфой.

Затем инфернал медленно, как марионетка, поднял свободную руку. И указал. Не на Люциуса, не на Нарциссу. Костлявый, синеватый палец в тряпье был направлен прямо на Гермиону.

И тот же голос проскрежетал снова:

— Ищущий… найдёт. Хранитель… ждёт.

Свет в глазницах погас. Фигура замерла, снова став просто безжизненной статуей.

В лечебнице воцарилась тишина, которую нарушало только тяжёлое дыхание Люциуса.

Теодор Нотт проводил взглядом костлявый палец, указующий на напарницу. На его лице не отразилось ни страха, ни удивления — только лёгкое, почти эстетическое удовлетворение человека, который только что разгадал сложный ребус.

— Ну надо же, — протянул он с ленивой, тягучей интонацией. — А я-то думал, меня пригласят первым. Я обижен.

Он подошёл к Гермионе и встал у неё за плечом, глядя на инфернала.

— Поздравляю, Грейнджер. Тебя только что официально признали Ищущей. Местные власти, так сказать, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вопрос теперь в том, что именно ты ищешь. И готова ли ты за это заплатить. Потому что, судя по нашей мёртвой подруге, — он кивнул на Скитер, — цена здесь кусается. В прямом смысле.

Палец инфернала, всё ещё указывающий на Гермиону, казался единственной твёрдой вещью в мире, полном зыбкого, леденящего ужаса. Гермиона стояла неподвижно, ощущая, как холод просачивается под кожу. Это был не страх. Это была ясность: её втянули в игру, где правила написаны кровью и шифрами, а партнёры по умолчанию — враги.

— Любопытно, — нарушил тишину Нотт. Он подошёл к инферналу и, не проявляя ни малейшего трепета, ткнул палочкой в его заплесневевший плащ. — Механизм реагирования завязан на семейную магию. Он должен был среагировать на Малфоя. Но указал на вас. Значит, либо в вас течёт кровь Малфоев, что маловероятно, либо, — он повернулся к Гермионе, — либо он среагировал на намерение. Буквально. «Ищущий найдёт». Примитивный детектор лжи наоборот — он находит не того, кто врёт, а того, кто хочет правды.

— Я не собираюсь следовать указаниям ожившего трупа, — отрезала Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— А он, кажется, не предлагает, — Нотт кивнул в сторону проёма. — Судя по всему, это не угроза. Это… маршрут. Или тест. Отказ может быть воспринят как неуважение к гостеприимству. А с такими хозяевами шутки плохи.

— Мы можем вызвать подкрепление и запечатать всё это, — сказала Гермиона, уже обращаясь к Люциусу. — Это место преступления.

Люциус молчал. Он смотрел на инфернала, и в его глазах боролись ужас и какое-то странное, почти голодное любопытство — как у человека, который наконец увидел, где спрятаны кости его семьи.

— Вы не запечатаете то, что вшито в стены, — тихо произнесла Нарцисса. Она всё так же держалась за косяк, но теперь её взгляд был прикован к книге в руках стража. — Эти заклятья… они как корни. Они вплетены в саму ткань дома. Если дёрнуть — обрушится всё, пойдёт реакция. Как с той цепочкой.

— Вы знаете, что там? — резко спросил Нотт.

— Легенды, — медленно покачала головой Нарцисса. — Что под лечебницей — склеп. Не для тел, для… памяти: грехов, договоров — всего, что семья Малфой хотела скрыть, но не могла уничтожить. Медуза Малфой была не просто коллекционером, она была архивариусом позора.

— Прекрасное семейное хобби, — сухо заметил Нотт. — И кто-то, судя по всему, решил этим архивом воспользоваться. Или поджарить его на костре. Ваша прабабка, мистер Малфой, она была параноиком? Помимо зомби, какие сюрпризы там могут быть?

Люциус сглотнул. Казалось, он говорил против своей воли, будто слова вытягивали из него силой:

— Говорили… про ловушки, реагирующие на кровь. На намерения. Там хранились не простые бумаги — там хранились клятвы на магической крови. Контракты с… не совсем людьми. Компрометирующие свидетельства против самых влиятельных семей Европы. Если это правда… и если это всплывёт…

Он не договорил, но всем стало ясно: последствия будут похлеще любой войны, просто тише и грязнее.

— Рите Скитер что-то стало известно об этом архиве, — заключила Гермиона. — Она хотела это использовать. Кто-то её опередил. Но зачем оставлять тело тут, напоказ? Ритуал? Или… часть ключа? Кровь как отмычка?

Нотт внимательно посмотрел на серебряную цепочку на шее Скитер.

— Возможно. Но тогда ритуал не завершён. Или его завершили иначе. — Он снова повернулся к проёму. — Есть только один способ выяснить.

— Я не разрешаю… — начал Люциус, но голос его сорвался.

— С точки зрения закона, — холодно напомнил Нотт, — вы главный подозреваемый. Ваше поместье — место преступления. А это, — он кивнул на проём, — вероятно, связано с ним. Мы имеем полное право на осмотр. Вы можете помогать или ждать здесь под присмотром мёртвых «друзей». Выбор за вами.

Люциуса в очередной раз загнали в угол. Он кивнул, сжав губы.

— Я пойду. Там… могут быть вещи, которые нужно объяснить.

— И я, — неожиданно сказала Нарцисса. Голос её звучал твёрдо, как лёд. — Если там хранятся секреты семьи, я как хозяйка должна это видеть.

Гермиона хотела возразить, но Нотт едва заметно мотнул головой: пусть идут. Свидетели, да еще и эмоционально вовлеченные, часто болтают лишнее.

Нотт шагнул в проём первым. За ним — Гермиона, освещая путь синеватым шаром света, который казался здесь совсем неживым. Люциус и Нарцисса последовали за ними.

Коридор за дверью был узким, вырубленным в скале. Стены сочились влагой, воздух был спёртым и ледяным. Они шли минуты три, но расстояние казалось бесконечностью — только шаги, тяжёлое дыхание Люциуса и давящая тишина.

Наконец коридор упёрся в круглую каменную дверь без ручки и замочной скважины. На её поверхности был вырезан барельеф: змея, кусающая собственный хвост, образуя круг. Внутри круга — руна, которую Гермиона узнала: древний символ памяти, но перевёрнутый. Символ принудительного забвения.

— Как открыть? — спросила она.

Нотт осмотрел дверь. Ни щелей, ни механизмов.

— «Ищущий найдёт», — процитировал он. — Возможно, нужен не ключ, а правильный вопрос. Или правильный человек.

Он посмотрел на Люциуса. Тот молчал, уставившись на барельеф.

— Мой отец, — Люциус говорил с трудом, будто слова царапали горло, — он называл это «испытанием правдой». Говорил, что дверь откроется только тому, кто готов увидеть всё дерьмо, на котором стоит наш род. Он, знаете ли, так и не решился.

Нотт пристально посмотрел на него.

— А вы?

Люциус горько усмехнулся. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на отчаяние, но он быстро спрятал его за маской высокомерия.

— Я, мистер Нотт, и так уже увидел достаточно дерьма за последние сутки. Ещё немного — и я рискую в нём утонуть. Так что нет. Я не готов. Но выбора у меня, как я понимаю, нет?

Нарцисса вышла вперёд, отодвинув плечом мужа. Она подошла к двери, вгляделась в перевёрнутую руну, и на её губах мелькнула тень горькой усмешки.

— Мужчины всегда трусят, когда дело доходит до семейного позора, — тихо сказала она, ни к кому не обращаясь.

Она положила ладонь на холодный камень, прямо в центр уробороса.

— Я, Нарцисса Малфой, урождённая Блэк, принимаю бремя памяти этого дома. — Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась вибрация — будто она читала заклинание, от которого зависит жизнь. — Пусть правда откроется. Какой бы отвратительной она ни была.

Камень под её ладонью дрогнул, руна засветилась тусклым зелёным светом. Змея на барельефе шевельнулась — не иллюзия, а движение камня — и разомкнула пасть, выпустив хвост. Раздался скрежет, и массивная дверь бесшумно отъехала в сторону.

Открылось помещение. Оно не было склепом в привычном понимании, скорее это была библиотека, лаборатория и музей чужого безумия в одном флаконе. Сводчатый потолок терялся в темноте. Полки из чёрного дерева, покрытые пылью и паутиной, уходили ввысь. На них стояли не книги, а странности: запечатанные свитки, светящиеся кристаллы, затуманенные стеклянные шары с шевелящимися тенями внутри, небольшие саркофаги из слоновой кости. В центре — огромный каменный стол, покрытый сложными схемами. Над ним парили хрустальные сферы, медленно вращаясь и отбрасывая призрачный свет.

И повсюду — та же эмблема. Уроборос. Змея, кусающая свой хвост.

Но самое жуткое было в другом. Вдоль стен, между стеллажами, стояли фигуры. Не статуи — люди. Десять, может, двенадцать. Одежда разных эпох — от средневековых роб до викторианских сюртуков. Лица обращены к центру, глаза закрыты, руки сложены. Они не были мумиями: кожа выглядела восковой, но не мёртвой. Казалось, они просто… замерли.

— Духи-хранители? — прошептала Гермиона.

— Хранители, — поправил Нотт. Он подошёл к ближайшей фигуре — мужчине в напудренном парике. — Но не призраки. Это консервация, магический анабиоз. Они живые, но их сознание… слито с архивом. Они и есть архив — живые записи.

Он ткнул палочкой в руку мужчины. Кожа была холодной, как мрамор, но податливой.

— Медуза Малфой была тюремщиком, — тихо сказала Нарцисса, оглядывая комнату. — Для тех, кто знал слишком много.

Внезапно одна из фигур — женщина в платье эпохи Регентства — едва заметно пошевелилась. Её веки медленно поднялись, открыв пустые, молочно-белые глаза без зрачков.

Из её полуоткрытых губ вырвался звук. Эхо, искажённое и наложенное само на себя, будто говорили сразу несколько человек.

— Приветствуем наследницу Блэк. Искатель. Грешник. Архив пробуждён.

Фигуры вдоль стен, не открывая глаз, повернули головы в их сторону. Медленно, синхронно. Хрустальные сферы закружились быстрее, свет стал резким, режущим.

— За вопрос назначена цена, — продолжала фигура.

Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине, но заставила себя не отводить взгляд.

— Какая ещё цена? — голос её прозвучал резче, чем она ожидала. — Мы пришли сюда не торговаться. Если вы знаете, кто убийца — скажите прямо.

— Память за память. Тайна за тайну.

— Это ловушка, — прошептал Люциус. — Она высасывает воспоминания. Отец… предупреждал: бабка Медуза сошла с ума, она хотела коллекционировать умы.

— Мы ничего не берём, — заявил Нотт. — Мы ищем информацию об убийстве Риты Скитер.

Фигуры замерли. Звук стих, затем возобновился, но теперь это был один голос — женский, простуженный и усталый.

— Она искала грязь. Нашла дневник сторожа лесов. Хотела торговать. Её нашли. Пометили цепочкой памяти. Урок для роющих могилы прошлого.

— Кто её нашёл? — настаивал Нотт.

— Тень с лицом друга. Голос из зеркала. Пришёл за своим.

— За своим? Чем?

— Договор. Подписанный кровью. Между Малфоем… и Той, Что Ждёт в Тенях. Цена — первенец.

Люциус ахнул, будто его ударили в живот. Он отшатнулся, наткнувшись на стол.

— Что… что это значит?

Голос фигуры затих, но эхо её слов всё ещё висело в воздухе, отравляя его. Нарцисса смотрела на Люциуса, и в её глазах, только что спокойных и холодных, разгоралось безумие.

— Люциус? — переспросила она. Голос её дрогнул, ледяная королева дала трещину. — Что она несёт? Какой ещё первенец? О чём они говорят?

Люциус молчал, и его молчание было страшнее любого крика.

— Это про Драко? — вдруг выкрикнула Нарцисса, и её голос, сорвавшись на визг, разнёсся под сводами проклятого склепа. — Они говорят о моём сыне? О моём мальчике? — Она вцепилась в руку Люциуса с такой силой, что наверняка оставила бы синяки, будь он живым человеком, а не восковой фигурой.

Фигура в платье медленно подняла руку и указала на дальнюю стену, где в нише стоял алтарь из чёрного обсидиана. На нём лежал один предмет: пожелтевший пергамент, свёрнутый в трубку и перевязанный чёрной лентой с печатью. Печать была не гербом Малфоев. На тёмном воске был оттиск — стилизованное око с вертикальным зрачком, окружённое щупальцами.

— Печать Пожирателей? — выдохнула Гермиона. — Но… как будто древнее.

— Это не их печать, — голос Нотта прозвучал непривычно напряжённо. — Вероятно, это печать того, кому они служили. Или боялись. Древняя гадость из сказок, в которые не верят умные люди. Пока не увидят.

— Договор скреплён. Кровь Малфоя — задаток. Первенец будет принят, когда тени сойдутся. Молчание куплено властью. Власть требует платы.

— Это про Драко? — повторила Нарцисса, и её голос сорвался в истерике. — За что? За какие твои грехи, Люциус? Что ты наделал?

Люциус отшатнулся от стола, будто тот был раскалённым. Жену он будто не видел и не слышал, погружённый в свои собственные страшные мысли. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость, неверие и леденящий ужас.

— Это… это что же выходит? Мой отец? Абраксас? Он… — Люциус замолчал, переваривая информацию. — Он всегда говорил, что у него есть «особые договорённости». Что Малфои выживают не за счёт силы, а за счёт ума. Я думал, это про взятки, про нужных людей в Министерстве. А он… он, оказывается, торговал будущими детьми? Своими внуками? — Его голос сорвался на хрип. — И молчал. Все эти годы молчал. Знал, что где-то там, в темноте, записано кровью, что Драко… что мой сын… — он не договорил, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— И Рите Скитер удалось найти этот договор, — связала факты Гермиона. — Или узнать о нём. Её убили, чтобы скрыть не сам договор — его наверняка невозможно уничтожить, — а то, что она о нём знала. Предупреждение другим.

— Но кто? — настаивал Нотт, обращаясь к фигурам. — Кто убийца? Тот, с кем договор? Или тот, кто его исполняет?

Фигуры замолчали. Затем голос прозвучал снова, тише, почти шёпотом, полным странного сожаления:

— Убийца… здесь. Среди ищущих. Носит маску правды. Хранит тайну в сердце. Идёт за долгом… или спасением.

Взгляды всех встретились. В тесном кругу под землёй — Люциус, Нарцисса, Гермиона, Нотт. Убийцей, по словам таинственных фигур, был один из них.

Нотт медленно опустил палочку, не целясь ни в кого. Его лицо было непроницаемой маской.

— Интересный поворот, — произнёс он. — Значит, наш убийца привёл нас сюда не просто так. Он хотел, чтобы мы нашли договор. Чтобы… испугались? Отступили? Или стали свидетелями чего-то ещё?

Внезапно свет хрустальных сфер погас. На мгновение воцарилась абсолютная, густая тьма и тишина. Потом где-то в глубине раздался звук — сухой, как треск ломающейся кости. И затем — тихий, знакомый шелест пергамента.

Гермиона не успела даже произнести «Люмос», как свет вернулся.

Пергамент с алтаря исчез. А у ног Люциуса Малфоя, на каменном полу, изящной змеёй лежала серебряная цепочка. Совершенно такая же, как была на шее Риты Скитер. Или та же.

И на ней висела бирка с одним-единственным словом: «Следующий».

Серебряная цепочка у ног Люциуса лежала, как приговор, выписанный ледяным почерком. Слово «Следующий» сверкало на бирке в призрачном свете хрустальных сфер.

Наступила мёртвая тишина, в которой был слышен только прерывистый, хриплый звук дыхания Люциуса.

«Убийца здесь, среди ищущих».

Гермиона медленно отступила на шаг, её взгляд метнулся от бледного лица Люциуса к застывшей в ужасе Нарциссе, к невозмутимому, как всегда, Теодору Нотту. Её мозг, привыкший к логическим построениям, лихорадочно пытался собрать воедино разрозненные куски мозаики. Все ключи должны быть на виду. Прямо сейчас.

— Не двигайтесь, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо в подземной тишине. — Нотт, осмотри полки вокруг алтаря. Ищи следы, пыль, любое нарушение.

Нотт кивнул, без возражений. Его палочка выбросила узкий луч света, который пополз по стеллажам и каменному полу.

Гермиона не спускала глаз с остальных. Люциус смотрел на цепочку с таким отвращением, будто это была живая гадина. Его рука дрожала, но он не пытался её поднять. Почему? Потому что боится оставить отпечатки? Или потому что знает, что это — часть спектакля, нацеленного на него?

Нарцисса, напротив, смотрела не на цепочку, а на мужа. В её глазах бушевала буря: ужас, подозрение, материнская ярость. «Договор о первенце». Эта фраза явно ударила в неё больнее всего. Она была готова разорвать в клочья любого, кто угрожал Драко. Мотив есть. Доступ к артефактам есть. Знание о тайнике? Возможно. Но убить и так эффектно выставить тело? Слишком театрально для сдержанной, гордой Нарциссы.

Нотт склонился у алтаря.

— Интересно, — произнес он ровным, бесстрастным голосом. — Пыль на алтаре нарушена. Есть два чётких прямоугольных следа. Один — от свитка, который лежал здесь веками. Второй… больше и шире. Похоже на след от книги. Той самой, что держал страж наверху.

Он поднял голову, его тёмные глаза встретились с глазами Гермионы.

— Значит, наш убийца побывал здесь дважды. Сначала взял книгу стража — возможно, тот самый «дневник сторожа лесов», о котором говорил архив. Потом вернулся и забрал сам договор.

— Это невозможно, — резко сказала Гермиона. — Мы все были на виду.

— Не все, — поправил Нотт. Он выпрямился и указал лучом света вглубь зала, за стеллажи. — Когда свет гас, была абсолютная темнота на несколько секунд. Вполне достаточно, чтобы человек, знающий планировку, пробрался к алтарю, взял свиток и вернулся на место. А цепочку… подбросил.

— Но зачем? — вырвалось у Нарциссы. — Зачем воровать этот ужасный договор? И зачем оставлять эту… эту вещь?

— Чтобы запутать следы, — сказала Гермиона, размышляя вслух. — Или чтобы направить подозрения. Цепочка у ног Люциуса явно говорит: «Он следующий». Но если убийца хотел его устранить, он бы не предупреждал. Это отвлекающий манёвр. Чтобы мы смотрели на Люциуса, пока настоящий преступник… что? Скрывается с договором.

— Или, — медленно проговорил Нотт, — чтобы мы подумали, что убийца — Люциус, который пытается таким образом отвести от себя подозрения, инсценируя угрозу самому себе. Классический двойной блеф.

Люциус фыркнул, и в этом звуке было что-то горькое и надломленное.

— Очаровательно. Просто замечательно. Я либо невинная овечка, которую ведут на заклание, либо гений интриги, который решил подставить сам себя, разыграв целый спектакль с древними стражами и договорами. Признаюсь, даже для меня это слишком витиевато.

— Не обязательно, — сказал Нотт. Он подошел к одной из неподвижных фигур — мужчине в одежде начала XX века. — Архив сказал: «Убийца идёт за своим долгом или за своим спасением». Что это может значить в контексте договора о первенце?

Он повернулся к каменным лицам хранителей.

— Они сказали, Риту Скитер «пометили цепочкой памяти», чтобы все знали. Убийство было посланием: «Смотри, — говорит убийца, — я знаю твою тайну. И я могу действовать так же изощрённо, как твои древние покровители».

Мысль поразила Гермиону, как молния. Она повернулась к Нотту.

— Тот, с кем заключен договор… он требовал «первенца». Но договор старый. Заключён, вероятно, дедом или отцом Люциуса. А что, если… требование уже было исполнено?

Люциус замер. Нарцисса резко вдохнула.

— Что ты хочешь сказать? — прошептала она.

— Я хочу сказать, что у Абраксаса Малфоя, вашего отца, мистер Малфой, был первенец — вы. Но вы живы. Значит, либо договор был о другом «первенце» — например, о первом ребёнке в каждом поколении, и тогда под ударом Драко. Либо… требование было исполнено другим способом. Не физической смертью, а чем-то иным. «Принят» могло означать «взят на службу», «обращён», «лишён наследства».

Она посмотрела на Нотта, ища подтверждения своей догадке. Он смотрел на неё с тем же аналитическим интересом, с каким разглядывал улики.

— Продолжай, — просто сказал он.

— Предположим, — говорила Гермиона, шагая по залу, — договор был о молчании в обмен на власть или защиту, а «платой» должно было стать некое служение первенца. Но Абраксас нашел лазейку, он откупился. Или… подменил «первенца». Не буквально сына, а… преемника — того, кто будет нести бремя этого договора дальше. Того, кто станет «хранителем тайны».

Её взгляд упал на серебряную цепочку на полу.

— Цепочка — «память». Она помечает тех, кто знает. Риту Скитер убили, чтобы заставить её молчать навсегда, и пометили, как предупреждение другим. Люциуса… помечают сейчас. Почему? Потому что он — нынешний глава семьи, несущий бремя договора? Или потому что убийца считает, что он нарушил его условия?

— Я ничего не нарушал! — голос Люциуса дрожал от сдерживаемой ярости и отчаяния. — Я знать не знал об этом… об этом чудовищном договоре! Мой отец унёс эту тайну в могилу, и если бы не жадность этой мёртвой журналистки и не ваше желание тут всё разнюхать, она бы так там и осталась!

— Но кто-то знал, — тихо сказала Нарцисса. Её глаза были прикованы к пустому алтарю, будто она надеялась, что пергамент материализуется обратно, если просто подождать. — Кто-то знал и хотел этим воспользоваться. Убийца забрал договор, но зачем? Чтобы уничтожить? Или чтобы шантажировать?

— Или чтобы исполнить, — мрачно добавил Нотт. — Если убийца верит в силу этого договора и считает, что Малфои нарушили свою часть сделки… он мог решить забрать «плату» сам. То есть, Драко. Убийство Скитер — демонстрация силы и серьёзности намерений. А цепочка для Люциуса — последнее предупреждение: «Отдай, что положено, или будешь следующим».

Логика выстраивалась, жуткая и железная. Но в ней оставалась дыра. Кто?

Кто в этом кругу мог быть настолько поглощён древним договором, чтобы совершить ритуальное убийство? Кто имел доступ ко всем элементам: к цепочке из спальни Нарциссы, к архиву, к дому?

Гермиона посмотрела на Нотта. «Носит маску правды, хранит тайну в сердце». Следователь. Человек, чья работа — искать правду. Идеальная маска. У него был доступ в Министерство, к архивам, он мог узнать о расследовании Скитер. Он был умным, холодным, способным на расчёт. Но мотив? Личная месть Малфоям? Слишком расплывчато. Служба тёмным силам по договору? Маловероятно, он всегда держался особняком.

Нарцисса? Мотив — защита сына. Если она узнала о договоре и решила уничтожить его и всех, кто о нём знает… Но убийство в спальне мужа — слишком рискованно, слишком эмоционально для расчётливой Нарциссы. И зачем тогда оставлять цепочку на своём туалетном столике и признаваться в этом?

Люциус? Он казался слишком напуганным, слишком растерянным. И подставлять себя, оставляя тело в собственной постели — чистое безумие.

Гермиона поджала губы, её взгляд метнулся от Люциуса к Нарциссе, к Нотту. Архив сказал: «Убийца здесь, среди ищущих». Но «ищущие» — это не только они в подземелье. Это все, кто искал правду с самого начала.

Гермиона сделала шаг в центр зала. Глаза её горели — Нотт уже знал этот взгляд, означающий «сейчас я всё разложу по полочкам».

— Давайте пройдёмся по фактам, — сказала она, и её голос, тихий и чёткий, резал тишину. — У нас есть тело. У нас есть орудие — артефакт семьи Блэков-Малфоев, который три дня назад лежал в спальне миссис Малфой. Кто имел к ней доступ?

— Все, кто живёт в доме, — сказал Нотт, соглашаясь с её ходом мыслей. — И те, кто может входить незаметно.

— Дриззл, — продолжила Гермиона. — Он умер, написав: «Простите, хозяйка». Он обращался к вам, миссис Малфой. Почему?

Нарцисса медленно подняла голову. В её глазах, обычно холодных, бушевала внутренняя борьба.

— Потому что предавал не Люциуса, — тихо сказала она. — Предавал… семью. Или того, кого считал её частью.

— Кого? — резко спросил Люциус. — О ком ты говоришь?

Нарцисса закрыла глаза. Когда она заговорила, её голос звучал глухо, будто она выдавливала из себя отраву.

— Драко был здесь. Три дня назад. Я… я не сказала тебе, Люциус. Он пришёл тайно, через старый камин в Западном крыле, как вор, — она сглотнула. — Он просил денег. Опять. На свои «предприятия», которые пахнут тёмной магией и отчаянием. Ты бы видел его глаза… там не было ничего, кроме пустоты и злости. Мы поссорились. Ты был прав, отказав ему. Но когда он уходил…

Она открыла глаза, и в них стояли слёзы, которые она отказывалась ронять.

— Он прошёл через мою спальню. Я слышала, как он шарит в ящиках. Я думала… думала, он ищет деньги, драгоценности. А он… он знал эту цепочку. Он боялся её в детстве, говорил, что она шепчет ему по ночам. Если он взял её… если он это сделал… — её голос сорвался, — то это я во всём виновата. Я не убрала. Я не досмотрела. Я…

Люциус побледнел ещё сильнее.

— Драко? — переспросил он, и голос его сел. — Ты хочешь сказать, наш сын… он мог?..

Нарцисса молчала.

— Это абсурд, — отрезал Люциус, но в его голосе не было уверенности. — Он трус. Всегда был трусом. У него не хватило бы духу… — Он запнулся, вспомнив, на что способны трусы, загнанные в угол. — Хотя… Мерлин свидетель, я сам его таким воспитал.

— Я думаю, что у него был мотив! — выкрикнула Нарцисса, и в её голосе прорвалась безнадёжная, материнская ярость, смешанная с ужасом. — Он отчаянный, озлобленный, ему нечего терять! А эта Скитер… она всегда вынюхивала слабости. Что, если она на что-то наткнулась? На его тёмные делишки? И шантажировала его? Он мог убить! В припадке ярости! Он мог!

— А потом подставить меня, оставив тело в моей постели? — хрипло спросил Люциус.

— Чтобы отомстить! — беззвучно прошептала Нарцисса. — Чтобы ты почувствовал, каково это — быть в ловушке, как он чувствует себя каждый день!

В библиотеке повисло тяжёлое молчание. Версия была чудовищной, но… логичной. Слишком человечной на фоне древних договоров.

Нотт вынул из кармана сложенный листок — ту самую анонимку, с которой началось дело.

— «Как в его старом любимом трюке», — процитировал он. — Мы думали, это о Люциусе. А если о Драко? Было у него что-то подобное после школы? Что-то, о чём могла знать Скитер?

Гермиона вспомнила. Вспомнила разговоры, слухи, пробегавшие после войны. Драко Малфой, лишённый поддержки отца, сидевшего в Азкабане, былой власти, денег, статуса, сначала пытался встроиться в новый мир. Но в итоге стал тенью — не опасной, а жалкой. Ходили разговоры, что он связался с остатками тёмных культов, искал утерянное могущество семьи… и совершал мелкие, жестокие пакости, чтобы почувствовать силу. Однажды нашли изувеченную шишугу в подвале его лондонского дома. Говорили, он использовал какое-то серебряное заклятье, оставлявшее на коже следы, похожие на цепочку. Детская жестокость, возведённая в ранг магии.

— Было, — тихо сказала Гермиона. — Возможно, было.

— Тогда логика проста, — заключил Нотт. — Скитер шантажировала Драко. Он направил её сюда, в дом его отца — возможно, самое безопасное для него место, где он мог чувствовать себя хозяином. Они встретились, она требовала что-то, угрожала разоблачением. Он… вышел из себя. У него был под рукой страшный, но знакомый артефакт — цепочка, которую он боялся и ненавидел с детства, символ всего гнёта этого дома, всей власти его отца, которой у него теперь не было. Он использовал её. Не как ритуал, а как орудие ярости и отчаяния. А потом… испугался. Или, наоборот, холодно всё обдумал.

Нотт кивнул, дорисовывая картину.

— Он оставил тело в постели отца. Не только чтобы подставить его, но и как сообщение: «Посмотри, до чего ты меня довёл. Это твоя вина». Он знал об архиве, о легендах — Люциус или Нарцисса могли что-то рассказывать в детстве. Он использовал эту мистификацию, чтобы запутать следы, направить нас в сторону древних ужасов. Он забрал дневник стража и договор из архива не для себя, а чтобы усилить этот эффект, убрать возможные «земные» улики о своих делах, которые могли там быть. А Дриззла… Дриззл увидел его. Увидел молодого хозяина с телом. Драко приказал ему молчать и перенести тело в лечебницу позже, когда это будет нужно для его плана. Эльф, привыкший повиноваться Малфоям по крови, не мог ослушаться прямого приказа. Но его мучила совесть перед Нарциссой, которую он, возможно, любил по-своему. Отсюда — «простите, хозяйка».

Люциус стоял, опустив голову. Казалось, он с каждым словом уменьшался, превращаясь в тень.

— А цепочку у моих ног… — хрипло произнёс он.

— Это был его финальный акт, — сказала Гермиона. — Пока свет погас, он пробрался сюда — он знал потайные ходы с детства. Он взял договор, чтобы мы его не нашли и ещё больше поверили в мистическую подоплёку. И подбросил вторую цепочку — не как угрозу вам, а как… насмешку. Как напоминание о том, что «трюк» теперь принадлежит ему. Или как попытку окончательно свести счёты, сделав вас главным подозреваемым.

Она посмотрела на Нарциссу. Та не плакала. Слёз не было. Была только бесконечная, бездонная пустота в глазах.

— Где он сейчас? — спросила Гермиона мягко.

Нарцисса медленно вытащила из складок платья маленькое, изящное зеркальце. Не говоря ни слова, она провела по нему пальцем и прошептала: «Освещённая комната».

В зеркальце проступило изображение: не её отражение — комната. Кабинет в другом крыле Малфой-мэнор, тот самый, где Люциус когда-то принимал гостей. За столом сидел Драко Малфой. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели. Перед ним на столе лежала стопка бумаг и тот самый старый дневник сторожа лесов. Он что-то быстро писал, время от времени оглядываясь.

Он был здесь. В доме. Всё это время?

— Зеркала, — тихо сказал Нотт. — Система связи. Он использовал её, чтобы следить за нашим продвижением, оставаясь невидимым. «Голос из зеркала», как сказал архив.

Гермиона кивнула. Всё сошлось. Мотив — шантаж и отчаяние. Возможность — знание дома и доступ к артефактам. Средство — семейная реликвия. И поведение — театральное, демонстративное, полное ненависти и желания свалить вину на отца, в чьей тени он прожил всю жизнь.

— Нам нужно наверх, — тихо сказала Гермиона, и в её голосе была непоколебимая уверенность.

Она наклонилась и, не касаясь, подняла серебряную цепочку с пола кончиком палочки, опустив её в пакет для улик.

— Тогда пойдёмте, — сказал Нотт. — Пора заканчивать спектакль. Актёры уже заждались.

Они повернулись к выходу, оставляя за собой молчаливых хранителей и пустой алтарь, унося с собой цепочку-предупреждение и осознание того, что самое опасное — не древние договоры, а живые люди, готовые на всё, чтобы их тайны остались погребёнными.

Возвращение из подземного ледяного мрака в натянутую тишину главного дома Малфой-мэнора было похоже на выход из каменной гробницы в зал суда. Воздух здесь был теплее, но тяжелее — отягощённый невысказанными подозрениями, которые теперь висели между ними плотной пеленой.

Пока они поднимались по лестнице в Западное крыло, каждый шаг отдавался в тишине, как удар молотка по гробу. Нарцисса шла впереди, её плечи были напряжены под тонкой тканью мантии. Люциус — за ней, лицо закрыто маской холодного отречения. Гермиона и Нотт замыкали шествие, с палочками наготове.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Из щели лился слабый свет и доносилось быстрое, нервное шуршание бумаг.

Гермиона кивнула Нотту. Он толкнул дверь.

Кабинет был таким же, каким она видела его в зеркальце Нарциссы: мрачные панели, тяжёлые шторы, массивный стол. За ним сидел Драко Малфой, перед которым лежала стопка документов и тот самый потрёпанный дневник сторожа лесов. Он не испугался, не вскочил. Он просто поднял на них серые глаза — пустые, как пепелище.

— Драко Малфой, — чётко сказала Гермиона. — Мы…

— Знаю, зачем вы пришли, — перебил он, махнув рукой. — Я думал, вы никогда не подниметесь.

Гермиона нахмурилась:

— Откуда ты знал, что мы здесь?

Драко усмехнулся и кивнул на старинное трюмо в углу кабинета. Его мутное зеркало было обращено прямо к ним.

— Это зеркало связано с системой в главном холле. Достаточно было прошептать пароль, и я видел всё, что происходит у парадной лестницы. Очень удобно, когда не хочешь спускаться к незваным гостям, — произнёс он, и его голос был усталым до глубины души. — Думаете, это я? Убил ту стервятницу? Подставил отца? — он горько усмехнулся. — О, у меня были причины. И возможности. Но нет, не я.

— Тогда что ты здесь делаешь? — резко спросил Нотт, его взгляд скользнул по дневнику.

— Искал ответ, — Драко откинулся на спинку кресла. — После того, как эта… тварь начала рыться в наших делах, я стал искать, чем она могла завладеть. Нашёл упоминания об архиве, о дневнике. Решил посмотреть сам. Пока вы любовались моим отцом, я спустился через старый ход из винного погреба. Страж уже успокоился после вашего визита, забрать дневник было делом минуты. Кстати, я нашёл тут кое-что интересное, — он ткнул пальцем в страницы дневника. — Не глупый договор о первенце — переписку. Нежную, заботливую переписку двух сумасшедших старух о «чистоте крови» и «необходимости очищения». И упоминания о… проводнике. О слуге, который «слышит зов и исполняет волю».

Драко провёл пальцем по выцветшему пергаменту.

— Вот, смотрите, — он прочёл вслух хриплым, нарочито бесстрастным голосом: — «Грязь, прилипшая к корням рода, должна быть счищена без жалости и без шума. Иначе она прорастёт и отравит всё древо». — Он поднял глаза. — Слышите? Это она не про полы, это про людей. И дальше: «Один верный слуга понимает это. Его рука будет моей рукой, его тишина — моим ответом».

Он оторвал взгляд от дневника и посмотрел на них.

— И далее, через несколько страниц, — Драко перелистнул, нашёл нужное: — «Слуга явился. Он слышит шёпот из рам. Он знает, где лежит цепь памяти. Он будет ждать знака». — Драко захлопнул дневник и отбросил его на стол. — По-моему, покойная прапрабабка Медуза готовила исполнителя своих безумных планов. И, судя по всему, её приготовления дали всходы. Но кто именно шептал из рам, предоставлю угадывать вам. Я не собираюсь облегчать жизнь министерским ищейкам и их слизеринским прихвостням. Ну а слуга…

Драко посмотрел на Нарциссу.

— Он здесь, мама. В этом доме. Он всегда здесь. И он слышит нас прямо сейчас.

Они замерли, прислушиваясь. Тишина в кабинете стала иной — наполненной, живой, зловещей. Казалось, сами стены затаили дыхание.

«Шёпот из рам»? Внезапно Гермиона вспомнила странную деталь, мелькнувшую в самом начале, когда убили домовика. Что-то, что не имело прямого отношения к убийству, но теперь обрело зловещий смысл. Портрет на лестнице, предок в напудренном парике — он ухмыльнулся и поднёс монокль. Портреты в главном доме и в галерее молчали. Но тот, один, на удалённой лестнице в холле — отреагировал. Почему он не «спал», как другие?

Потому что он не был частью декора. Он был наблюдателем. И, возможно, больше, чем просто картиной.

— Нотт, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал с новой уверенностью. — Когда мы только пришли, ты заметил что-нибудь необычное в поведении портретов? Кроме того одного на лестнице?

Нотт на секунду задумался, затем медленно кивнул.

— Да. Он был единственным, кто проявил интерес. Остальные либо спали, либо делали вид, но этот… он смотрел. С интересом коллекционера.

— Коллекционера, — повторила Гермиона. — Как Медуза Малфой. Что, если не все портреты в этом доме — просто изображения? Что, если некоторые из них… настоящие? Не духи, а сознания, перенесенные в краску и холст? Как те хранители в архиве, выставленные на всеобщее обозрение, но замаскированные.

Люциус резко поднял голову.

— Отец… однажды обмолвился, что прабабка Медуза экспериментировала с переносом сознания умирающих в портреты, чтобы сохранить их знания. Но это считалось абсурдом даже среди самых тёмных магов. Слишком близко к созданию исковерканной бессмертной души.

— Идеальный способ шпионить за своими потомками, — заключил Нотт. — И передавать информацию через поколения. Возможно, тот портрет и есть «хранитель» договора. Или его блюститель. И именно он мог подсказать кому-то из живых, где искать артефакты, как попасть в архив.

— Но кто из живых? — настаивала Гермиона. — Кто мог общаться с портретом? Тот, кого портрет сам выбрал для контакта.

Кто-то, кто мог свободно перемещаться по поместью, не вызывая подозрений.

И тогда, наконец, кусочки сложились в уме Гермионы в чёткую, неопровержимую картину. Не все, но достаточно, чтобы увидеть контур фигуры в тени.

Она вспомнила крошечную, казалось бы, незначительную деталь из их первого разговора с Ноттом в холле. Он говорил о домовых эльфах, делающих «грязную работу». И о том, что Дриззл мог видеть, как кто-то берёт цепочку. Но был ещё один, кто видел всё. Кто был невидимкой, тенью, слугой. И потенциально — орудием.

Домовой эльф. Но не Дриззл — он был мёртв. Как и Добби.

В огромном поместье Малфоев, с его многовековой историей, мог быть не один, не два, а множество эльфов. Некоторые — настолько старые, что помнили ещё Медузу. Некоторые — настолько преданные тёмным традициям семьи, что могли считать договор священным заветом.

И тот эльф, слуга-призрак, мог общаться с портретом-хранителем. Мог знать все тайные ходы. Мог взять цепочку и подбросить её. Мог убить, выполняя приказ не Люциуса, а своего истинного хозяина — давно умершего мага, чья воля жила в стенах дома. Эльф мог быть орудием, но за ним должен был стоять чей-то разум, чья-то воля.

Чья?

«Идёт за своим долгом или за своим спасением».

Долг перед семьёй, перед древним договором? Или спасение от чего-то? От обязательств, от прошлого?

Гермиона посмотрела на Люциуса и Нарциссу, застывших в ожидании. На Драко, которого, казалось, мало интересовало происходящее. Посмотрела на Нотта, который наблюдал за ней, будто ожидая, когда она дойдёт до финала сама.

И она поняла. Последний ключ лежал не здесь. Он скрывался в мотиве, который был у всех на виду, но который все проигнорировали, потому что он казался слишком мелким, слишком человеческим на фоне древних ужасов.

Рита Скитер была убита не из-за договора о первенце. Это было ширмой, театром. Её убили за то, что она собиралась сделать. За материал, который она готовила — за «компромат на старых друзей».

И этот компромат, как росток, пробившийся сквозь толщу семейных тайн, был единственной реальной, осязаемой причиной смерти в этом деле. Всё остальное — цепочки, стражи, архив — было дымовой завесой, призванной скрыть простую, грязную правду о том, что кто-то очень не хотел, чтобы старые грехи увидели свет.

И у того, кто убил, был самый простой и человеческий мотив из всех: страх. Страх разоблачения, страх потерять всё, что у него осталось.

— Нам нужно вернуться в главный холл, — сказала Гермиона, уже двигаясь к выходу. — Настоящая разгадка не здесь.

Нотт слегка улыбнулся, едва заметно. Это была не ухмылка, а что-то вроде уважительного кивка.

Они вышли, оставив Драко в кабинете. Гермиона хотела бы расспросить его дальше, вытянуть имена, детали. Но Нотт коснулся её локтя и едва заметно покачал головой. «Бесполезно, — говорил его взгляд. — Он сказал ровно столько, сколько хотел. Выжимать дальше — только укреплять его в желании молчать назло». К тому же внизу, в холле, их ждал настоящий убийца, а не этот сломленный наследник, играющий в загадки.

Каждый шаг отдавался эхом в слишком тихом доме. Они были на пороге финала. Подозрение пало на младшего Малфоя, но из его тени уже проступал истинный контур убийцы — старый, скрипучий, безумный. И ему теперь некуда было деваться.

Ибо они знали правду. И, как сказал архив, за правду нужно платить. Оставалось только выяснить, кто заплатит последнюю цену.

— «Голос из зеркала, тень с лицом друга», — произнесла Гермиона, когда они подошли к последнему пролёту мраморной лестницы. Она смотрела на портрет предка с моноклем на стене. — Архив говорил не о Драко. Он говорил о чём-то другом — о чём-то, что использует дом, семью… как инструмент.

Нотт достал свой детектор остаточной памяти и провёл им перед холстом. Шар затуманился, в нём замелькали образы: серебристая нить, тянущаяся от рамы; искажённый, скрипучий женский голос, произносящий одно слово: «Чистота».

— Связь, — заключил Нотт. — Этот портрет — ретранслятор. Источник голоса находится в другом месте: в доме, связанном кровью.

Нарцисса, всё ещё дрожа, прошептала:

— Тётя Вальбурга? В доме на Гриммо-плэйс. Её портрет… он яростный. Фанатичный. Она могла… она могла слышать через сеть портретов, если они связаны. Если кто-то поддерживал связь.

— Кто? — спросил Люциус. — Кто мог поддерживать связь между домами?

И тогда Гермиона окончательно поняла. Вот он, последний ключ — не человек, а существо, чья магия была вплетена в саму ткань обоих домов.

— Домовой эльф, — сказала она. — Тот, кто служил и Малфоям, и Блэкам. Тот, чья привязанность пережила хозяев.

Нотт кивнул, его острый ум уже нащупал ту же нить.

— Кричер, эльф Сириуса Блэка. После его смерти и «освобождения» Поттером он остался без хозяина. Но эльфы с такой магией… они не освобождаются по документам. Его истинной хозяйкой могла остаться последняя «настоящая» Блэк, с которой он общался — через портрет. Вальбурга. А через неё, — он посмотрел на Нарциссу, — он мог считать обязанным служить и вам, как продолжению крови.

— Но зачем убивать Скитер? — вскрикнула Нарцисса. — Какое дело эльфу до журналистки?

Гермиона вспомнила слова Люциуса о вечере с Ритой.

— Она говорила про «древние гербы», про позор древних семей. Она копала в прошлое Блэков, искала доказательства нечистоты крови. Для фанатичной Вальбурги Блэк, чья воля, возможно, жила в портрете, это было бы худшим кощунством. А для её преданного слуги… Приказ, — прошептала Гермиона. — Не прямой. Но голос из портрета, твердящий о чистоте, о позоре… Эльф, чья реальность сводится к службе, мог понять это как приказ защитить честь семьи. Убрать угрозу. И сделать это… с намёком. Использовать артефакт семьи, о котором он знал. Оставить тело в доме Малфоев, чтобы связать скандал с ними, а не с Блэками. Это была не месть, это была… хирургическая операция по удалению позора.

Логика была леденящей. Не человек. Не древний договор. Фанатизм мёртвой аристократки, переданный через магию портрета верному слуге, который исполнил его с чудовищной, бесчеловечной эффективностью.

— Он здесь, — тихо сказал Нотт, вслушиваясь в тишину дома. — Драко был прав. Он в доме. Он часть его. И он слышит нас сейчас.

В этот момент со второго этажа донёсся звук — тихий, но отчётливый. Скрежет. Как ноготь по холсту.

Все вздрогнули.

— Кричер, — прошептала Нарцисса.

— Он не придёт сюда, если мы будем просто стоять и говорить, — тихо сказал Нотт. — Ему нужен импульс. Причина явиться. Наживка.

— Какая? — спросил Люциус.

Гермиона уже понимала. Она посмотрела на книжные полки, которые занимали в холле небольшой угол, на старинные фолианты. На Нотта.

— Он защищает тайну, — сказала она. — Тайну крови. Значит, нужно нанести удар именно по ней.

Нотт медленно кивнул. Его план был готов.

— Тогда нам нужно в библиотеку — там больше места и больше… провокационного материала.

В библиотеке воздух казался густым от невысказанных имён и ужасных догадок.

— Приманка, — повторил Теодор Нотт, обводя взглядом высокие стеллажи. — Нужно говорить о том, чего он не сможет терпеть — о маггловской крови в роду Блэков.

Нарцисса резко вскинула голову, её глаза сверкнули ледяным протестом:

— Это клевета! Даже если бы это была правда… произносить такое здесь…

— Именно поэтому это сработает, — перебил её Нотт, безжалостно логичный. — Если он слушает, он воспримет это как новое осквернение, как продолжение работы Скитер. И явится защищать… или мстить.

Гермионе было физически нехорошо от этой затеи — использовать самую болезненную, постыдную тайну как наживку. Но другого пути не было. Они имели дело не с преступником, которого можно выследить по уликам, а практически с призраком в системе дома.

— Хорошо, — сдавленно сказала она. — Но надо не просто болтать. Нужно сделать вид, что мы нашли доказательство — конкретное, материальное.

Она огляделась и схватила со стола старый, пыльный фолиант в кожаном переплёте — «Генеалогическое древо знатнейших магических семейств Британии, том I». Это был блеф, но выглядело убедительно.

— Предположим, — громко, чётко начала она, листая страницы, — что Рите Скитер удалось обнаружить в архивах одного шотландского маггловского прихода метрическую книгу. И там, под определённой датой, значится рождение ребёнка у некоей Изабель Блэк. С пометкой священника о… «незаконнорождённости от лица, не принадлежащего к приходу». Запись — рядовая, будничная, такая же, как о дочерях местного кузнеца или фермера. Никаких гербов, никаких указаний на магический род. А в соседней записи о браке — свадьба этой самой Изабель с магглом-кузнецом через полгода. Всё официально, всё по-маггловски, всё… обыденно.

Она выдумывала на ходу, но каждое слово било точно в цель. Нарцисса побледнела ещё больше. Люциус смотрел на неё, словно видя впервые.

— Это был 1742 год, — продолжала Гермиона, вкладывая в голос ложную уверенность. — Ветвь, идущая от Сириуса Блэка I. Если это подтвердится, то каждая семья, породнившаяся с этой ветвью… — Она бросила многозначительный взгляд на Люциуса и Нарциссу.

Гермиона не успела закончить.

Воздух в центре библиотеки схлопнулся. Не со вспышкой или грохотом, а с тихим, противным звуком, словно лопнул огромный пузырь сырого воздуха. И в образовавшейся дымке появился он.

Кричер.

Он выглядел не просто старым. Он выглядел древним, как само зло. Его кожа, похожая на плесневелый пергамент, была стянута над костями так, что, казалось, вот-вот порвётся. Огромные, выпученные глаза горели холодной, ясной и абсолютной ненавистью. В одной костлявой руке он сжимал серебряную цепочку — точную копию орудия убийства.

— Ло-ож-жь, — проскрежетал он. Звук был похож на скрип ржавой двери в склепе. — Грязные языки врут о благородных господах. Ло-о-ожь о крови.

Он не смотрел на Люциуса или Нарциссу, его взгляд был прикован к книге в руках Гермионы, а потом перешёл на её лицо. В нём не было ничего человеческого, только фанатичная преданность идее, пережившей своих создателей.

— Кричер, — тихо сказала Гермиона, и сердце её бешено колотилось. — Ты убил Риту Скитер.

— Затк-к-кнул пасть, — с гордостью ответил эльф, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Она воняла ложью. Хотела марать имя благородной госпожи Вальбурги! Её род! Кричер слушал. Всё слушал. Через стены. Через портреты. Госпожа Вальбурга шептала… шептала, что грязь надо счищать. И Кричер счистил.

— Как?.. — спросил Нотт. Его палочка была направлена на эльфа, но он не атаковал- он записывал показания. — Как ты попал сюда?

Кричер скрипуче рассмеялся.

— Дом знает Кричера. Кровь госпожи Нарциссы зовёт. Старые ходы для слуг ещё работают. Кричер пришёл, взял цепочку госпожи Медузы… Она тоже знала, что чистота важна. Кричер помнил эту цепочку. Давным-давно, когда мир был правильным, госпожа Медуза вешала её на шею тем слугам, кто ослушался. И тем дальним родственникам, в чьей крови сомневались. Цепочка помнила боль. Цепочка помнила, как надо наказывать. А потом… Кричер ждал. Ждал, когда вонючая журналистка приползёт к господину Люциусу. Она приползла. Говорила свои гадости. Кричер всё слышал. И когда господин напился и заснул… Кричер сделал всё тихо. По-настоящему тихо. Как учат слуг. Чтобы не тревожить дом.

Его рассказ был ужасающе простым и логичным с точки зрения его извращённого мира.

— А цепочка… на столике госпожи? — спросил Нотт, подлавливая его. — Зачем ты её туда положил?

Кричер на мгновение замер, его огромные глаза сузились, будто он вспоминал сложную мысль.

— Чтобы показать. Чтобы госпожа Нарцисса увидела. Увидела вещь, которая помнит позор. Если бы она убрала её, спрятала — значит, поняла. Поняла, что грязь близко. Но она только спросила. Только спросила! — Его голос сорвался на визгливую обиду. — Не поняла. Значит, Кричер должен был понять за неё. И убрать грязь сам. Забрал цепочку обратно. А потом… нашёл, кому её надеть. Той, что воняла ложью громче всех.

— А Дриззл? — спросила Гермиона, с трудом выдавливая слова.

Лицо Кричера исказилось презрением.

— Слабый. Глупый. Увидел Кричера. Запищал. Но Кричер приказал. От имени госпожи Вальбурги. От имени старой крови. Он послушался. Помог отнести вонь в старую лечебницу. Но потом… плакал. Хотел рассказать хозяйке. Слабость! Кричер освободил его от слабости. — Он сказал это с таким же спокойствием, с каким говорил бы об уборке пыли.

«Освободил» — убил. Гермионе стало не по себе.

— Следы в лечебнице, — резко спросила она. — Большие сапоги. Кто это был?

Кричер скривил губы в брезгливой гримасе.

— Чужак. Вонял чернилами и чужими заклинаниями. Лез, куда не звали. Страж прогнал. Кричер видел, но ему было неинтересно. Грязь была та, что воняла ложью. — Он кивнул в сторону, где лежало воображаемое тело Скитер.

— Я вспомнил тот горелый запах в лечебнице, — внезапно «включился» Нотт. — Пахло расплавленным кристаллом. Одноразовый портальный прыжок. Дорогая игрушка. Значит, наш гость в сапогах не просто забрёл — он пришёл с конкретной целью и подготовил путь к отступлению. Столкнулся со стражем, активировал кристалл и испарился. Конечно, это были следы не убийцы. А того, кто пытался проникнуть в архив раньше — вероятно, информатора Скитер. С этим разберёмся позже, — Нотт снова посмотрел на домовика. — А цепочка у ног Люциуса? — продолжил допрос он. — Ты хотел убить и его?

Кричер скривился, будто вопрос был оскорбительно глупым.

— Господин Люциус — кровь. Кричер кровь не трогает, — в его голосе послышалась обида, что его могли заподозрить в таком кощунстве. — Кричер чистит вокруг. Чтобы господин понял, — проскрипел Кричер, бросая на бледного как смерть хозяина дома взгляд, полный странного, служебного упрёка. — Понял, что впускает грязь. Чтобы боялся. Чтобы помнил, чья кровь у его жены.

— Договор из архива? — не отступал Нотт.

— Договор… красивая сказка. Пусть думают на сказки. Не на правду. Правда должна быть тихой. Как смерть.

Он закончил и стоял, выпрямившись во весь свой невысокий рост, как солдат, доложивший об успешно выполненной миссии. В его позе не было ни страха разоблачения, ни раскаяния. Было лишь ожидание. Возможно, похвалы. Или нового приказа.

Гермиона смотрела на него, и всё, во что она верила, рушилось окончательно. Она видела в нём жертву — жертву жестокости, рабства, промывания мозгов. И он был всем этим. Но он также был и палачом — идеальным, эффективным, безжалостным орудием. И её стремление защищать права эльфов, её убеждённость, что достаточно дать им свободу и доброту, дала трещину перед этим существом, чья «свобода» обернулась фанатичным убийством.

— Ты не свободен, Кричер, — с горечью сказала она. — Ты в цепях хуже любого ошейника. Ты в цепях их ненависти, и ты тащишь эти цепи за собой, душа всех, кто рядом.

В глазах эльфа на секунду мелькнуло что-то похожее на искру непонимания, даже обиды. Затем оно погасло, сменившись привычной ледяной яростью.

— Грязнокровка не понимает. Кричер служит. Кричер защищает дом. Кричер… — он вдруг замолчал, его голова повернулась к дальнему книжному шкафу. Его огромные уши дрогнули, прислушиваясь к чему-то, чего никто из них не слышал. — - Госпожа… — прошептал он, и в голосе его впервые за всю речь появилось что-то похожее на страх. — Госпожа зовёт? Кричер слышит… Кричер идёт…

Он собрался было исчезнуть, но Нотт был быстрее. Он не выкрикнул «Инкарцеро», он произнёс другое заклинание, тихо и быстро: «Винкулум Аура!» Не путы, а невидимые силовые поля сомкнулись вокруг Кричера, не давая ему телепортироваться. Это была узкоспециализированная магия, созданная для борьбы с существами, способными к моментальному перемещению.

Кричер взвыл — высоко, пронзительно, нечеловечески. Он затрепыхался в невидимой клетке, как пойманная птица. И тогда произошло нечто странное: воздух вокруг него задрожал, и из его рта, из его ушей, из самой его кожи стали выползать тонкие, чёрные, как чернила, нити. Они тянулись вверх, к потолку, растворяясь в нём.

— Связь! — крикнул Нотт. — Он связан с портретом! Рвёт канал!

Чёрные нити оборвались с тихим свистом. Кричер рухнул на пол, словно марионетка с перерезанными нитями. Он не умер — он просто… обмяк. Его взгляд, ещё секунду назад полный фанатичного огня, стал пустым и тусклым. Он что-то бормотал, глядя в пустоту:

— Госпожа… Вальбурга… не слышит… Тихо… так тихо… Кричер… один…

Он замолк, уткнувшись лицом в пыльный ковёр.

В библиотеке повисла гробовая тишина. Разрушенная связь казалась осязаемой, как запах озона после грозы. Гермиона подошла и, преодолевая отвращение, осторожно надела магические наручники на тонкие, костлявые запястья эльфа. Он не сопротивлялся.

— Дело… закрыто, — произнесла она, но в её голосе не было триумфа. Была только бесконечная усталость и горечь.

Они поймали убийцу. Но победы не чувствовалось. Они раскрыли тайну, которая оказалась гнилой и банальной: старый фанатизм, переживший своих носителей, нашёл себе новое, ужасающее воплощение в вечном слуге.

Нотт подошёл к окну и выглянул в темноту парка.

— Утром его вывезут. Суд… я не знаю, какой суд будет судить домового эльфа, действовавшего по приказу портрета. Но технически — да, дело раскрыто. Все ключи были: и его связь с Нарциссой в прошлом, и его фанатизм, и знание артефактов, и служебные ходы, и мотив защиты «чистоты». Всё было на виду.

Он повернулся к Гермионе.

— Твоя теория об угнетённых существах, Грейнджер, — сказал он беззвучно, — она красива. Но мир, увы, сложнее. Иногда ошейник — это не только символ рабства, но и единственное, что сдерживает древнее зло внутри. И, снимая его, нужно быть готовым встретиться с этим злом, лицом к лицу.

Он был прав. И эта правда была горше любого яда.

На следующий день, когда серое утро заглянуло в окна Малфой-мэнора, Гермиона Грейнджер стояла на пороге, глядя, как чёрный министерский экипаж увозит скрюченную, маленькую фигурку в наручниках. Хозяева дома не соизволили проводить.

Выходя из дома, Гермиона взглянула на портрет предка Малфоев с моноклем. Тот, кто всё это время наблюдал за ними с хищным интересом, теперь напоминал лишь пустую раму с выцветшим холстом. Глаза на портрете потускнели, став такими же мёртвыми, как у фигур в подземелье. Связь оборвалась — и «голос из рам» умолк навсегда.

Позже, когда отчитаются авроры, выяснится и про «чужака в сапогах». Мелкий информатор, которого Рита Скитер наняла для поиска компромата, — трусливый воришка, специализировавшийся на краже старых фолиантов. Он не был могущественным магом, но у него нашли обрывки пергамента с расписанием смены охраны поместья — Скитер умела добывать информацию, а он умел читать схемы. Он проник через старый служебный вход, о котором не знали даже нынешние хозяева, — такие лазейки всегда оставались в домах, строившихся веками. Он проник в лечебницу по заданию Скитер, наткнулся на стража и в панике активировал одноразовый портальный кристалл, который Рита же ему и выдала. От него самого толку не добились — он знал только, что ищет «бумаги Блэков», и понятия не имел, зачем они ей на самом деле.

— Идёшь, Грейнджер? — Нотт стоял у камина, в руке — летучий порох. — Я в отдел. Хочу успеть записать показания, пока в голове не перемешалось. Ты со мной?

— Я позже, — ответила она, не оборачиваясь. — Догоню.

Нотт хмыкнул — то ли одобрительно, то ли с усмешкой — и исчез в зелёном пламени. Гермиона осталась одна.

Переступив порог Малфой-мэнора, она обернулась на особняк. В окне спальни на втором этаже мелькнул светлый силуэт. Нарцисса стояла там, глядя, как увозят Кричера. Она просто смотрела, и в её лице читалась такая глубина усталости и отвращения, будто она присутствовала на собственных похоронах.

Гермиона встретилась с ней взглядом. Нарцисса не отвернулась. Она лишь медленно, церемонно, кивнула — то ли прощаясь, то ли признавая поражение. А затем задвинула тяжёлую бархатную штору, отрезая себя от мира.

В это же время в окне библиотеки Гермиона увидела Люциуса. Он стоял, как статуя, глядя на удаляющуюся повозку. Их взгляды пересеклись на секунду. Люциус не кивнул, он просто медленно, с едва уловимой иронией, поднёс два пальца к виску, отдавая салют — то ли ей, то ли уходящей эпохе. А затем тоже отдёрнул штору, оставив Гермиону наедине с серым утром и мыслью о том, что правда, какой бы она ни была, всегда оставляет горький привкус.

Дело было закрыто. Но в воздухе навсегда остался сладковатый запах старой пыли, крови и невысказанной правды о том, что самые страшные монстры иногда носят не маски властителей, а ливреи вечных слуг и шепчутся краской на потускневших холстах.

В старом кабинете Малфой-мэнора было тихо, только догорающий камин бросал багровые отсветы на стены. В кресле — тяжёлом, резном, из которого Люциус Малфой когда-то вершил судьбы, плёл интриги, принимал гостей, — сидел Драко. На столе перед ним лежал древний пергамент — тот самый, что исчез с алтаря в тайном архиве. Печать с оком, окружённым щупальцами, была сломана. Драко не помнил, как вскрыл её. Не помнил, как читал то, что было внутри. Но пальцы его всё ещё сжимали договор, а в глазах, пустых и стеклянных, отражался не только огонь. Там, глубоко, за радужкой, шевелилось что-то тёмное. Тонкая, едва заметная чёрная нить пульсировала на его виске, уходя куда-то под кожу.

В углу комнаты, там, где портрет прадеда Алгебраса висел пустой рамой, вдруг мелькнула тень. Не человек. Не эльф. Нечто, что всегда было здесь. И всегда будет.