Знакомый напев (джен)

Конни напевает эту песенку везде: и за обедом, и во время тренировки, и перед сном. Ее пела и пра, и бабушка, и мама в далеком, но таком родном Рагако. Иногда ему кажется, что эта незамысловатая песенка настолько осела у него в душе, что он сам будет петь её своим внукам. Если доживёт, конечно. "Отставить!", командует он сам себе. Не если, а когда. Вчера госпожа Ханджи его похвалила, это хорошо.

Надо будет написать об этом маме. Она опять пришлёт целую корзинку еды своему вечно голодному сыну и не забудет про его друзей, положит им сладостей. Сколько раз он ей говорил прекращать это делать, деньги не вечные, но разве до нее достучишься? Опять напишет про то, что ему скоро жениться и что у них в команде ("Это не команда, мам!") куча красивых девочек, особенно та, которая постоянно смеётся, по ней видно, что она готовит вкусно.

Конни плохо понимает намёки, а потому протягивает письмо Жану. Он хмурится: "Это она о Браус, что ли?", а затем они одновременно кривят лицом: кошмар какой, Саша своя в доску, какое "жениться"? И вообще, какая любовь? Столько домашки задали, жить-то когда?

* * *

Конни мычит про себя эту песенку, когда они начинают ходить в экспедиции.

Когда тело несётся за тросами, зацепиться взглядом можно только за деревья, в ушах свистит ветер, а внизу бродят титаны, нужен какой-то якорь в голове. Ритм мелодии на четыре счёта помогает. Сосредотачиваться удаётся лучше, понимаете?

"Нет, — качают головами, — ты так только отвлекаешься! Ещё титанов навлечёшь!" — бормочут.

Они просто не пробовали. К тому же титаны явно глуховаты.

Кто-то крутит пальцем у виска, когда в перерывах между экспедициями они успевают дурачиться, но Конни знает, что будет жить за двоих, за троих, за десятерых. Чтобы павшие видели там, где-то наверху, что их жертва не напрасна. Саша и Жан рядом, это хорошо. Всё будет хорошо.

* * *

Конни становится собраннее, хмурее, серьёзнее. А может просто взрослее. Петь он прекращает. Слух людей острее, чем слух титанов.

Да какие сейчас, к чёрту, титаны?

Все постепенно сходят с ума, и только Саша остаётся такой же, как раньше. Конни очень хочется врезать по лицу предателю Райнеру и, по возможности, Эрену. Но он закрывает глаза и вспоминает взгляд матери. Не тот, что сейчас. Вдох, выдох. Она бы хотела, чтобы сын был счастлив. Сложно. Плохо, очень плохо.

Дура-девчонка, наверное, даже младше, чем они были при поступлении в кадетское, стреляет в Сашу и чудом её не убивает. Ему хочется прибить её на месте, но Саша смотрит на него укоризненно, и Конни сдерживается, разжимает кулаки. Он не может себе представить мысли в голове девчонки, но там явно нет никаких мозгов.

* * *

А может, и есть. Просто... другие. Он понимает это гораздо позже, когда сидит глубокой ночью в лесу, сторожа сон её друга, такого же юного мальчишки. Он понимает. Ударить теперь никого не хочется, только себя. За тугодумие.

Мария, какие же все они идиоты! Если у Конни спросят, кто "они", он не сможет дать внятного ответа. Элдийцы, марлийцы, остальной мир... Да какая разница? Все.

Мальчишка вздыхает прерывисто во сне, хмурится, сжимается в клубок, и Конни накидывает на него своё одеяло, вспоминая о временах в деревне и о кошмарах маленьких сестрёнок. Тихонько напевает ту самую мамину песенку, больше для себя, чем для мальчишки, но видит, как медленно расслабляется его лицо, и позволяет себе улыбнуться.

Потому что теперь он ясно это видит. Бороться не "за". Бороться — ради. И от этой мысли в голове становится хорошо.