Дракон севера (джен)

Принца Августа, герцога Туаредского, когда-то давно прозвали Великим драконом севера — по примеру того, как его предка, Узурпатора, первого из династии Баларов, когда-то прозвали Великим драконом юга.

Говорили, что прозвище это было дано принцу Августу за присущие ему свободолюбивый гордый нрав, искреннее презрение к любым условностям, неукротимый, бурный темперамент и неуёмную жажду жизни. Пожалуй, в этих словах была определённая доля правды. Но говорили также, что прозвали так принца Августа за не знающую равных жестокость в бою, поразительную и недостойную любого дворянина грубость в повседневной жизни, крайнюю степень неуживчивости и изрядный аппетит как до вина и вкусной еды, так и до славы, почестей, земель и, кажется, женщин.

Свой удел — огромные, но тогда еще нищие северные земли — принц Август получил еще при жизни своего отца, а за пятьдесят пять лет правления старшего брата превратил их в процветающий богатый край, цветущий не совсем в прямом значении этого слова. Кто-то говорил, что герцога Туаредского так любили на севере, что готовы были умирать за него что на поле боя, что от усталости в шахтах или поле. Ходили слухи, впрочем, что секрет преображения севера был не только в самоотверженном труде местных шахтёров, но и в том, что принц Август предпочитал водить дружбу с пиратами, что могли — за определённую плату, само собой — искать в землях герцога защиты и убежища.

— Во всей империи нет человека опаснее герцога Туаредского, так что, держись от него подальше и постарайся не попадаться ему на глаза, — шепнул Уильяму отец, указав на статного седовласого мужчину, одетого как простой северянин, в тот день, когда при странных обстоятельствах погиб на охоте принц Оноре.

Уильям молча кивнул отцу. Тот одобрительно потрепал сына по голове и, завидев герцога Ноарского, всё своё внимание перенёс на него. А Уильям, разглядывая вышивку на дублете его светлости герцога Ноарского, подумал, что отцу не обязательно было напоминать о том, как себя стоило вести поблизости с принцем Августом.

Надо сказать, Уильям и без того к своим тринадцати годам знал, что от герцога Августа Туаредского ему стоит держаться подальше — хотя бы из уважения к собственному деду, герцогу Сайнорскому, скончавшемуся лет сорок пять назад после двух дней мучений от страшных ран, когда Август Туаредский поднял мятеж против брата-императора. И пусть братья в итоге и примирились, герцог Туаредский всё ещё был для Уильяма и всей его семьи кровным врагом.

Впрочем, герцога Туаредского в тот день Уильям видел впервые и, должно быть, не сумел бы распознать заклятого врага в человеке, одетом так просто, что впору было принять его за мелкого дворянина. Однако даже одного дня Уильяму хватило, чтобы оценить то впечатление, которое герцог Туаредский производил на окружающих — высокий, статный даже в свои семьдесят лет, с коротко остриженной копной густых вьющихся седых волос, с пронзительным чуть самодовольным взглядом и со столь звучным голосом, что он, словно звук трубы, разносился по любой из зал, где герцог Туаредский имел счастье находиться.

И всё же — человека неприятнее Уильям не сумел бы представить.

Оставалось лишь благодарить провидение и своего родителя за то, что едва ли у Уильяма будет много возможностей столкнуться с герцогом Туаредским — в конце концов, с герцогом не особенно охотно общались племянники, кроме самого младшего, четвёртого по старшинству, а Уильям должен был стать пажом третьего принца, Бартоломью, как было оговорено ещё в год его, Уильяма, рождения.

Церемония посвящения в пажи обычно проходила пышно после первой в году королевской охоты, но в этот раз всё оказалось отложено из-за внезапной трагической гибели принца Оноре и траура по нему. А в день похорон принца Оноре отошёл к Создателю и император. А спустя ещё день — скончалась после тяжёлых родов супруга нового императора, императрица Мария, которую Уильям запомнил как красивую и грустную молодую женщину...

Так как тянуть больше не было возможности — все мальчики должны были стать пажами до солнцеворота — пышной церемонии в этом году не случилось. И именно со дня похорон молодой императрицы было принято решение отсчитывать трёхлетний срок службы Уильяма — и ещё трёх мальчиков из благородных семейств, что становились пажами принца Бартоломью в этом году — в должности пажа. И сегодня Уильям должен был принести принцу Бартоломью клятву верности.

Сегодня всё происходило совсем не так, как начиналось в день охоты...

Весь двор был одет в чёрное. Даже дети молодого императора. Даже младенец, которого держала на руках одна из кормилиц — и тот был в чёрных пелёнках. Скорбные лица, испуганные лица, взволнованные лица... Они были повсюду, и Уильям уже терялся в них. Ему казалось — приглашённые на похороны дамы и вельможи сливались в одну чёрную реку. И эта чёрная река то шумела и бурлила, то замедляла своё течение и замолкала.

Прошло отпевание в кафедральном соборе... Кажется, детей молодого императора куда-то увели ещё до начала чина погребения — должно быть, чтобы не плакали во время похорон матери.

Признаться, Уильям, занявший место рядом со своим отцом ещё до службы, сначала не больно вслушивался в речи священника и не больно-то смотрел в сторону алтаря — неделя ожидания в столице несколько утомила его, тем более, что всю эту неделю отец заставлял его зубрить историю их рода, историю рода Баларов, и теперь Уильяму казалось куда более интересным рассматривать нацарапанные кем-то на на спинке церковных скамеек надписи, чем слушать священные тексты. А потому Уильям даже как-то не сразу заметил, что гробов перед алтарём стояло пять. Два больших, один поменьше, а два совсем маленьких. На всех пяти был герб рода Баларов.

Уильям подумал, что можно было бы объяснить один — или даже два — маленьких гроба тем, что ребёнок императрицы не выжил в родах (но тогда — кем был младенец на руках у кормилицы?), но кому принадлежали остальные?

Со своего места Уильям не сумел бы увидеть тех, кто лежал в гробах. Даже если бы встал. И всё же, узнать, кого ещё хоронили сегодня, хотелось жутко.

— Один гроб — императрицы Марии, но кто в остальных? — шёпотом поинтересовался Уильям у отца, когда священник начал читать отрывки из Писания, и все присутствующие в соборе разом поднялись со своих мест.

— Елизавета Кернкол, первая супруга его величества Стефана и трое маленьких принцев, их дети, — так же шёпотом ответил отец, а потом, склонившись над самым ухом Уильяма, добавил. — Его величество желает, чтобы их тоже похоронили в императорской родовой крипте, а не на севере, потому как его самого когда-нибудь упокоят здесь.

Даже слышать подобное было... жутковато. Сколько лет пролежали в земле принцесса Елизавета и её трое детей, если старшему сыну императрицы Марии было уже восемь? Что осталось от их тел?.. Уильям взглянул на отца, окинул взглядом и других присутствующих в соборе, чтобы понять хоть что-то на их лицах. Но понять ничего так и не сумел.

Уильям увидел издалека высокую прямую фигуру молодого императора, увидел и грузного неповоротливого принца Карлоса и седовласого герцога Августа Туаредского, стоявших прямо за императором. За спинами принца Карлоса и герцога Туаредского стояли их жёны, вдова принца Оноре и принц Бартоломью с супругой...

Император подошёл к первому из больших гробов и склонился, чтобы поцеловать лежащую там женщину в лоб, затем по очереди склонился над каждым из маленьких гробов, едва поклонился второму большому гробу и тут же выпрямился, отошёл в сторону. За ним настала очередь всех остальных прощаться с покойниками. Некоторые из фрейлин молодой императрицы не могли сдержать слёз.

Большинство, увидел Уильям, целовали только ту, кто лежал во втором большом гробу — исключением, помимо молодого императора, были герцог Туаредский, принцесса Анна и ещё с пяток довольно молодых мужчин, которые подошли к гробам после императорской семьи и фрейлин покойной императрицы.

Через некоторое время подошёл черёд и Уильяма. В первом большом гробу и трёх маленьких лежали уже просто кости, и мальчик не сумел себя заставить поцеловать пусть даже и ленты, покрывавшие лбы умерших. Лишь поклонился каждому из них. А, остановившись перед вторым большим гробом, Уильям невольно залюбовался красивым лицом покойной императрицы Марии, на котором навечно застыло страдание, которого обычно не было на лице умерших. И поспешил вслед за отцом, уже отходившим от последнего из гробов.

Императрицу Марию, принцессу Елизавету и трёх маленьких принцев похоронили в крипте кафедрального собора — в том же зале, где тридцатью тремя годами ранее упокоилась их свекровь и бабушка, императрица София.

Уильям этого уже не видел. Он покорно шагал за своим отцом. Будто бы плыл в этой чёрной скорбной реке. И старался не отставать, не потеряться в этой толпе, потому что потеряться теперь, когда одежды всех присутствующих сияли одним-единственным цветом... Одна мысль об этом пугала.

Отец перемолвился парой слов с герцогом Ноарским — старик был так слаб, что, кажется, едва держался на ногах, — затем с графом Ольмандом и с графом Цельтором. Уильям всё это время стоял за отцовской спиной и старался вести себя как можно более тихо и незаметно...

Герольды громко затрубили, обозначая конец сегодняшней траурной церемонии, и Уильям невольно вздрогнул.

Теперь, когда пажеская служба должна была начаться так скоро, волнение и страх потихоньку заполнили всё естество Уильяма. Что принесут ему эти три ближайших года? Будет ли принц Бартоломью добр к своим пажам? Не забудут ли его, Уильяма, младшие брат и сестра? Скоро ли он увидит в следующий раз отца и мать?

Мысли роились в его голове, и он с трудом понимал, что делает и что происходит вокруг. Уильям осознавал, что вновь шагает куда-то вслед за отцом, которого боялся потерять в этой чёрной толпе, но сердце не хотело понимать, куда именно.

— Ваше высочество, — склонился в поклоне перед принцем Бартоломью отец, когда они, наконец, оказались рядом с его высочеством, — я привёл к вам своего среднего сына, и отдаю его в ваше распоряжение.

Уильям поднял взгляд на стоявшего перед ними принца. Принц Бартоломью — во второй раз — показался Уильяму человеком куда более приятным, чем герцог Туаредский. Возможно, принца Бартоломью никто из дам не счёл бы красавцем, но взгляд у него был добрый, и во всей фигуре, казалось, нельзя было отыскать ни одной резкой линии, ни одного острого угла. Всё в его облике говорило о сдержанности и спокойствии. И голос принца Бартоломью, вспомнил Уильям, был мягким, негромким и ничем не напоминал резкий звук трубы...

Отец шагнул чуть в сторону, позволяя подойти, и легонько подтолкнул Уильяма в спину, и тот тоже поклонился.

— Милорд, я клянусь служить вам и почитать как родного отца, — в горле Уильяма от волнения пересохло, и слова клятвы, должно быть, были едва слышны.

И всё же, принц Бартоломью положил свою тёплую ладонь на макушку Уильяма. От этого незамысловатого жеста стало немного спокойнее.

— Принимаю вашу клятву, мальчик, — прошелестел принц Бартоломью, а потом обратился к стоявшему неподалёку мужчине. — Оливер, я должен взять на службу ещё троих. Будь так добр, передай месье Тиборру, что я отправлюсь сейчас во дворец, а ждать пажей с их отцами буду уже вечером у себя в доме.

Уильям почувствовал некоторую досаду из-за того, что отец так поторопился — стояло утро, и часть сегодняшнего дня ещё можно было провести дома, с отцом, а не подле своего сеньора. Быть может, удалось бы даже поболтать с братьями — младшим, Генри, которого отец вперУвые взял с собой в столицу, и старшим, Якобом, которого недавно зачислили в гвардию.

Впрочем, Уильям ведь становился пажом принцу Бартоломью, а не герцогу Туаредскому, верно? В отличие от герцога Августа Туаредского, принц Бартоломью редко покидал столицу или её окрестности, и, если Уильям проявит себя послушным и исполнительным, то видеться с Якобом, должно быть, получится не так уж и редко.

Стало быть, стоило постараться.

— А вы, мальчик, идите за мной, — обратился принц Бартоломью к Уильяму, вырывая мальчика из его мыслей.

Тот поторопился поклониться поскорее отцу и покорно побрёл за своим сеньором.

Скоро Уильям оказался в карете вместе с принцем Бартоломью и принцессой Эмилией. Принцесса украдкой утирала белым носовым платочком слёзы. Уильяму от этого стало неловко, и он вёл себя ещё тише, чем десятью минутами ранее рядом с отцом.

— Бедная девочка, — со вздохом обронила принцесса Эмилия, когда карета тронулась. — Она ведь могла стать женой нашему мальчику!.. И бедные дети! Лишиться матери — в таком-то нежном возрасте! Так жаль его величество — потерял уже вторую супругу!.. Должно быть, это разбило ему сердце.

— Мне очень жаль Марию, — кивнул принц Бартоломью, — и ещё более жаль троих несчастных сироток. Мой брат никогда не был... Тем человеком, что сумеет подарить кому-либо достаточно тепла и ласки. Не уверен, что он вообще умеет кого-то любить.

Уильям не был уверен, что стоит обсуждать в подобном тоне его величество императора. Но осуждать принца Бартоломью не посмел бы. В конце концов, принц Бартоломью приходился молодому императору родным братом и, вероятно, имел гораздо больше прав осуждать его или в чём-то с ним не соглашаться, чем кто-либо другой.

— В восемнадцать лет он ведь женился на Лиззи Кернколл, — неуверенно заметила принцесса Эмилия, — хотя все — даже Август при всей свободе его взглядов — были против этого брака. Вероятно, её он любил.

— Мне иногда кажется, что женился он на ней лишь потому, что желал посильнее разозлить отца и Августа, Милли, — покачал головой принц Бартоломью. — Разве ты не помнишь — он и Лиззи не улыбнулся ни разу.

Вблизи молодого императора Уильям видел лишь однажды — в день королевской охоты. Император — тогда ещё принц — Стефан почти не смотрел ни на отца, ни на братьев, ни на дядю. Он — вопреки всем правилам приличия — пришёл в тот день с книгой и, расположившись в одном из лагерей, читал, неторопливо перелистывая страницы.

Принц Стефан был сильно моложе всех своих братьев — на вид ему едва ли можно было дать больше тридцати, тогда как остальным сыновьям покойного императора Максимиана было уже за пятьдесят, — выше их всех и даже герцога Туаредского, носил длинные волосы,

Принц Стефан не привлёк внимания Уильяма, более обеспокоенного предстоящей службой и бурным спором герцога Туаредского с принцем Оноре...

— Всё же, хорошо, что твой брат пообещал отдать маленького Максимиана нам, — обронила принцесса Эмилия.

— Да, Милли, — кивнул принц Бартоломью, — хорошо.

Карета остановилась, и Уильям поспешил выйти — чтобы подать руку принцессе Эмилии, когда та будет спускаться. Принцесса Эмилия была даже ниже его ростом — худенькая, бледная, очень хрупкая. Уильяму казалось, что фигурой и ростом она выглядела как совсем ещё девочка. И только глубокие морщины и уставший взгляд выдавали истинное положение дел.

Помимо кареты принца Бартоломью, во дворе стояла ещё карета принцессы Хельги, вдовы принца Оноре. Сама принцесса Хельга тоже ещё стояла рядом с каретой. В отличие от принцессы Эмилии принцесса Хельга была женщиной... довольно-таки грузной, если не сказать более грубо. Своей фигурой она могла скорее составить пару принцу Карлосу — они оба были грузны, почти тучны, и обоих Уильям прежде видел лишь с обиженным выражением на лице.

Принцесса Эмилия поцеловала мужа в щёку и подошла к ятровке. Женщины обнялись и куда-то отправились вместе.

Принц Бартоломью жестом приказал Уильяму следовать за ним, и мальчик покорно зашагал следом.

Он старался не слишком глазеть по сторонам, и всё же не мог отказать себе в этом удовольствии — резные деревянные панели закрывали стены, висели в рамках старинные портреты, из которых больше всего невольно привлекал к себе внимание красавец-Узурпатор, Великий дракон юга, устланные дорогими коврами узорчатые полы... Уильям невольно казался сам себе неловким деревенским увальнем, простачком на фоне великолепных кресел, старинных светильников и королей и императоров со старинных портретов...

Принц Бартоломью шёл быстро — быстрее, чем отец, — и Уильям с трудом за ним поспевал. Перед ними раступились стражники, пропуская вперёд — в небольшую, по сравнению с теми великолепными залами, комнату.

Рядом беседовали какие-то юноши возраста Якоба, и Уильям ненадолго замешкался, не зная, не стоит ли ему остаться рядом с ними. Но так как никаких распоряжений от принца Бартоломью не последовало, Уильям подумал, что, наверное, стоит продолжить следовать за ним, а не самовольничать.

В небольшой комнате напротив окна, в кресле, сидел, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, император Стефан. В унизанной перстнями руке он держал бокал вина и, казалось, задумчиво смотрел на то, как играют солнечные лучи в прозрачном напитке.

— Не тебе это решать, дорогой брат, — несмотря на почти ласковую улыбку и расслабленную, почти домашнюю, позу, голос молодого императора был настолько ледяным, что, казалось, мог бы заморозить всю столицу даже жарким летом. — И не тебе, Август. Я решил, что моего сына не будет воспитывать ни один из вас. И это решение не изменится.

— Ты мог бы хотя бы объясниться, — обиженно просопел принц Карлос, расположившийся на обитой бархатом скамье.

Стоявший у камина герцог Август Туаредский резко развернулся и через какое-то мгновенье подошёл — или скорее подлетел к окну, загораживая солнце от императора.

— Я редко это говорю, но я, в кои-то веки, согласен с Карлосом! — отчеканил герцог Туаредский, чуть подавшись вперёд. — Я требую, чтобы ты объяснился! Я всю душу вложил в твоё воспитание! И это — благодарность?

— Объясниться? — император лениво повернул к брату голову и усмехнулся. — Что же... Извольте! Если я отдам Максимиана на воспитание кому-либо из вас, вы быстро передерётесь, а то и переубиваете друг друга. А мне — пока что, во всяком случае — нужны и дядя, и брат. И предпочтительнее, чтобы они при этом оба были живы.

Уильям увидел, как принц Бартоломью присаживается на ещё одну скамью и сам проворно встал за спинкой этой скамьи.

— Это третьи похороны в нашей семье на этой неделе, — мрачно обронил принц Бартоломью, — и всё это — в десятилетнюю годовщину кончины моего милого Карлоса, а вы ругаетесь, как и всегда, и даже горе не заставляет вас примириться.

О принце Карлосе-младшем Уильям знал мало — только то, что тот был единственным ребёнком принца Бартоломью, что отец Уильяма полагал Карлоса милым и набожным юношей, с которым империя непременно расцвела бы, и, от принцессы Эмилии сегодня, что императрица Мария могла стать супругой Карлосу, а вовсе не Стефану.

— Да уж, задалась неделька! — бесцеремонно хохотнул герцог Туаредский, и Уильяму показалось, что он подмигивает императору.

От подобного жеста вмиг стало неловко.

— Что я всегда в тебе любил, Август, так это твоё неуместное чувство юмора, — услышал Уильям бархатный голос молодого императора, — но, будь добр, прояви хотя бы видимость уважения к моей покойной жене.

— Об уважении к какой из своих жён ты говоришь, милый Стефан? — хмыкнул герцог Туаредский. — Если речь идёт о бедняжке Марии, то неуважение к ней ты проявил первый, выставив помимо её гроба на отпевании ещё четыре. Впрочем... Речь, должно быть, о Лиззи? Но Лиззи никогда не потребовала от меня того уважения, что заставило бы меня не шутить.

Если до того мгновения глаза императора Стефана были чуть прикрыты, то теперь Уильям увидел, как они распахнулись. И как сжались и без того тонкие губы. Уильям успел подумать, что на месте герцога Туаредского провалился бы под землю от стыда и страха, если бы кто-то посмотрел на него таким взглядом. А в следующее мгновенье убедился, что это желание действительно возникло — когда император Стефан резко повернул к нему голову и впился внимательным пронзительным взглядом.

— Бартоломью, — припечатал император, вмиг выпрямляясь в кресле, и, с щёлканьем каблуков, ставя обе ноги на пол.

И коротко кивнул на Уильяма.

Принц Бартоломью повернулся и рассеяно моргнул, и тогда Уильям совсем растерялся. Принц Бартоломью растерялся, кажется, не меньше. Уильяму оставалось лишь промямлить извинения и свои неловкие оправдания. Сердце мальчика колотилось так быстро и так сильно, что было готово выскочить из груди. И Уильям, продолжая мямлить оправдания и извинения, поспешил выскочить из той комнатки, и в отчаянии прикрыл лицо руками, когда оказался за её пределами.

— Ну, к счастью для юнца, мы ещё не успели наговорить такого, что осталось бы только убить его и где-нибудь закопать! — услышал Уильям насмешливый голос герцога Туаредского за своей спиной.

А в следующее мгновенье император почему-то расхохотался.