Детское горе (джен)

На дворе стояла глубокая ночь.

Именно этой ночью Уильям, Нойран, второй из сыновей герцога Сайнорского, в сопровождении отцовского слуги, Оскара, возвращался в особняк принца Бартоломью после небольшого отдыха рядом со своей семьёй..

Светила полная луна. Такая яркая и большая, что невозможно было на неё не смотреть хотя бы иногда. На небе не виднелось ни облачка. Давным-давно смолкла столица — замолчали торговцы, стих вечный гул и гам, не дававшие как следует сосредоточиться днём, не проносились всадники, не грохотали экипажи... Город казался чудеснее, чем когда-либо прежде. К тому же, в это время года погода в столице стояла тёплая и почти безветренная даже ночью, и Уильям, честно говоря, наслаждался дорогой и тем, какое необычное окончание имел сегодняшний чудесный день.

Всю прошедшую неделю Уильям, с позволения принца, провёл в стенах родового столичного дома, построенного кем-то из предков ещё, кажется, до воцарения Узурпатора, пообщался с Генри и Якобом и вдоволь нашутился и набегался с ними (что едва не стало причиной отцовского недовольства), увидел даже матушку и сестёр, приехавших в столицу, услышал, как сёстры научились за этот год играть на регале (и, надо сказать, Изабелла в том весьма и весьма преуспела), даже потанцевал с хихикающей Мартой, которую отец отчего-то не больно желал выводить в свет в этом году, несмотря на все матушкины уговоры...

Минуло уже немногим больше года с того дня, когда Уильям оказался в пажах принца Бартоломью. Этот год пролетел неожиданно быстро, хотя первый месяц Уильям и тосковал по родным — в особняке принца оказалось даже весело. Очень скоро Уильям сумел завести приятелей — и даже, кажется, одного друга — среди пажей его высочества, да и нанятые принцем учителя оказались, в сущности, добрыми. К тому же, принцесса Эмилия заботилась о них едва ли с меньшей теплотой, чем если бы они оказались её сыновьями.

Неделю назад — как раз в день прибытия сына домой — отец получил от его высочества письмо, в котором говорилось, что нареканий к поведению и прилежанию Уильяма Нойрана принц Бартоломью не имеет, что в науках у юноши наблюдаются некоторые успехи, а в фехтовании он и вовсе оказался лучшим среди своих одногодок. Письмом отец оказался доволен, а потому в кармане Уильяма теперь позвякивала дюжина серебряных монет, которые Уильяму разрешалось тратить по своему усмотрению.

Генри, прознав про дюжину монет, с завистью присвистнул — ему самому пока собственных денег не полагалось. А Якоб, смеясь и похлопав Уильяма по плечу, заметил, что его, Якоба, после первого года службы пажом вместо денег или сладостей от отца ждала порядочная головомойка за чрезмерное количество шалостей и весьма скромные успехи в учёбе.

Уильямом были довольны, по Уильяму все скучали, и это несколько усмирило все его прежние волнения, оставив лишь желание и впредь оказываться способным заслужить отцовскую похвалу и любовь братьев и сестёр.

Неделя пролетела так незаметно, словно то была не неделя, а несколько минут.

А теперь настала пора возвращаться к своему господину и наставнику... Потому что утром Уильяма ожидали на занятиях. И так как матушка, громко всхлипывая, обнимая и наставляя Уильяма перед долгой разлукой, несколько задержала его, теперь юноше приходилось возвращаться к его высочеству посреди ночи, когда большинство обитателей особняка уже видели десятый сон. Да что там особняка?.. Почти весь город видел сны.

В дом принца Бартоломью Уильям возвращался без страха и почти без сожалений. Даже с каким-то приятным предвкушением от скорой встречи с приятелями, хоть долгое прощание с матерью и оставило тяжесть на сердце.

У ворот его встретил слуга принца Бартоломью. Слуга, вероятно, был не больно то рад тому, что кто-то его разбудил в столь поздний час, но, надо сказать, повёл себя привычно вежливо. Уильям поблагодарил Оскара и прошёл в пустой сейчас сад. Затем вошёл в ту часть дома, где находились комнаты мальчиков-пажей и учебные классы, где они занимались, поднялся зачем-то по парадной, а не по чёрной лестнице на второй этаж и, случайно замешкавшись у двери музыкального класса, услышал всхлип. Через секунду всхлип повторился вновь.

Уильям остановился, раздумывая, стоит ли прервать уединение плаксы. И даже решил, что вмешиваться ему не стоит, но некто всхлипнул ещё раз. И ещё...

Уильям не выдержал, огляделся по сторонам и тихонько прошмыгнул в приоткрытую дверь музыкального класса. Портьеры были раздвинуты, и свет луны проникал в комнату, освещая стоявший у стены регаль, пару лютен и несколько жёстких кушеток, на которые обычно присаживались пажи, когда месье учитель просил кого-то из них сыграть.

Именно на кушетке и расположился плакса. Уильям пригляделся. Плакса был ниже любого из пажей ростом. Наверное — ростом с принца Максимиана. Догадка эта удивила Уильяма, и он шагнул чуть ближе. Затем шагнул вновь. Увидел при свете луны, как трясутся худенькие детские плечи, заметил темновлосую макушку...

— Ваше высочество? — удивился Уильям и осторожно присел на корточки рядом с вхлипывающим принцем Максимианом. — Ваше высочество, вы чего здесь?

Ему не ответили. Только плечи замерли, а спустя, должно быть, полминуты, затряслись с новой силой.

Сначала Уильям Нойран даже испугался.

— Ваше высочество, расскажите, что случилось? — вновь попытался получить ответ Уильям и положил осторожно ладонь на плечо принцу Максимиану.

Принц Максимиан только дёрнулся, сбрасывая руку, отвернулся и всхлипнул ещё горше. Уильям почувствовал себя неловко и глупо. Ему хотелось немедленно уйти отсюда, он уже жалел, что решил войти в музыкальный класс вместо того, чтобы пробраться побыстрее в свою комнатушку и улечься спать, а наутро — коли бы кто-то задал ему такой вопрос — сказать, что всё равно ничего не слышал и не знал.

А что делать теперь? Бежать будить принца Бартоломью?.. Уильям ни за что не решился бы на такой шаг. Не из-за простых рыданий. Разбудить кого-то из слуг или учителей, а те пусть сами решают, насколько вопрос требует вмешательства его высочества?.. Просто уйти спать, оставив расстроенного ребёнка — пусть даже сына императора — одного переживать своё горе?.. С каждым новым всхлипом последний вариант казался всё более и более привлекательным.

— Я глупый, — сквозь очередной всхлип едва слышно признался принц Максимиан, когда Уильям уже думал оставить своё бесполезное занятие и всё же пойти спать, пока для того оставалось хоть половина ночи. — Я пропускаю куски слов, когда читаю, и вечно путаю, как пишется слова, даже если целый день потрачу, чтобы вызубрить правило... Я путаю буквы, и путаю, в какую сторону пишутся цифры... Я очень стараюсь... Я правда очень стараюсь!..

Тут принц Максимилиан разревелся в голос.

Уильям вдруг сообразил, что прошло чуть больше года не только с того момента, когда он сам попал в пажи к принцу Бартоломью, но и с того, когда принц Максимиан обрёл в своём дяде наставника. А это означало, что где-то в то время, когда Уильям гостил у родителей, принца Максимиана должны были экзаменовать, и на экзамене наследника должен был присутствовать его отец, император Стефан.

Кажется, Уильям даже слышал пару недель назад, что принц Бартоломью и принцесса Эмилия переговаривались о том, что Максимиан может сдать экзамен плохо. Что что-то у мальчика не получалось... Нехорошие подозрения закрались в голову Уильяма.

— Ваш отец... Его величество вас высек за не сданный экзамен, ваше высочество? — с сочувствием и очень тихо поинтересовался он.

Принц Максимиан замер и медленно повернул к Уильяму своё заплаканное лицо. И взгляд у мальчика был донельзя удивлённый. Так, словно сама мысль о подобном наказании никогда не приходила ему в голову.

Похоже, не только не высек, но и не пригрозил, что высечет в следующий раз.

— Накричал? — предположил Уильям не уверенно.

— Отец никогда не кричит, — сквозь всхлип рассмеялся принц Максимиан, вытерев рукавом ночной рубашки слёзы. — Только смотрит... Он так смотрит на меня пороя, что я от этого взгляда могу только реветь. И он злится, и потому уходит...

Уильям было хотел сказать, что хотел бы, наверное, чтобы его собственный отец только смотрел, но в следующее мгновенье вспомнил тяжёлый пронзительный взгляд императора, который ощутил на себе в день присяги принцу Бартоломью, и осёкся.

Второй раз Уильяму не захотелось бы ощущить этот взгляд. И ему показалось, что он был готов на что угодно, лишь бы император не смотрел на него так.

— Они все думают, что я дурак, — едва слышно прошептал принц Максимиан, и Уильям не нашёлся, что можно ответить. — Не только Август. Просто отец и дядя Берти не говорят вслух. Но я знаю, что они тоже так думают. И я хочу к маме... То есть, хочу, чтобы мама была жива, и я к ней пришёл... И комната, где мамины клавикорды стоят, заперта... И я пришёл сюда...

Наверное, стоило что-то сказать, что-то сделать, как-то помочь. Но Уильям не знал, что. Он не был уверен, что принц Бартоломью в принципе может так думать о любимом племяннике, с которого здесь, в особняке, едва ли не пылинки сдували. Не был уверен, что принц Бартоломью вообще может так думать о ком-либо.

И тем более, Уильям не знал, что сказать о покойной императрице Марии. Слова сочувствия? Но были ли они сейчас нужны?

— Сесили только пять, но она уже читает лучше меня, — принц Максимиан ещё немного приподнялся, а потом сел на кушетке, свесив ноги. — А Август засмеялся и сказал, что ещё немного, и Лиззи тоже научится читать лучше меня. И что, когда моему отцу было девять лет, как мне сейчас, Август уже перестал понимать содержание книг, которые он читал. А я едва азбуку освоил... И буквы вечно путаю... И никогда не могу пересказать, что только что прочёл...

Глупая, опасная мысль мелькнула в голове Уильяма. Он подумал мгновенье, стоит ли её озвучивать при принце, а потом всё же не выдержал.

— Стало быть, его высочество герцог Туаредский тоже дурак, раз не может понять того, что читал его девятилетний племянник? — поинтересовался Уильям, поднимая руку, чтобы утереть слёзы на лице принца Максимиана. — Не плачьте, ваше высочество. Вы ещё всему научитесь.

Губы принца Максимиана задрожали, и в следующее мгновенье мальчик кинулся Уильяму на шею и зарыдал.