Планы и розы (джен)

Да что же они творят!..

Немерис чувствовал, как в груди поднимается буря истинной ярости. Того неистового гнева, что, должно быть, заставлял Узурпатора сжигать живьём целые армии: здесь, в кафедральном соборе Сан-Эдгарцитты, Стефан выглядел смертельно раненым. Не то, чтобы невыносимая мука на его лице была всем очевидна. Нет. Он лучезарно улыбался и держал спину ровно как на параде. И вообще держался словно бы спокойно. Только вот Немерис знал, что за этим хрупким внешним спокойствием у его друга Стефана Балара всегда скрывались от чужих глаз кровоточащие сердечные раны.

Подлинные чувства Стефана всегда прекрасно читались в едва заметных не особо внимательным людям мелочах. В повороте головы, позволявшем ни единого мгновенья не смотреть на прелестную невесту, лик у которой тоже был весьма скорбный. В секундной заминке, прежде чем опуститься на генуфлекторий, а потом — позволить надеть на свою голову венец. В чуть более прямой спине. В чуть более задранном подбородке. В слишком солнечной улыбке, которая у Стефана всегда означала скрываемую боль, презрение и ненависть. В слове «да», которое за Стефана поторопился сказать император Максимиан. В так и не склонённой голове.

И... О, Создатель, какой же Стефан стал худой!.. Он всегда был строен до изящества, но сейчас... Сейчас он казался таким хрупким, что стоит лишь дотронуться — переломишь пополам.

И Немерису хотелось немедленно кинуться к алтарю, оттолкнуть всех, схватить Стефана за руку (или за ворот расшитого баларскими драконами венчального плаща) и увести подальше. Может быть — кинуть в первый попавшийся ялик и отправиться хоть на край света. Куда-нибудь, где не будет ни Августа, ни императора Максимиана, ни этой тоненькой девицы, по выражению которой можно было подумать, что её тошнит прямо сейчас.

Но Немерис не мог. Он знал — Стефан не простит ему, если он кинется сейчас, наплевав на всё.

Потому что стража императора Максимиана не даст Немерису ни единого шанса подобраться достаточно близко, чтобы хотя бы дотронуться до рукава принца Стефана. Потому что стоит Немерису кинуться туда, к алтарю, в следующее мгновенье он окажется мёртв. Окончательно и безвозвратно. А Стефан лишится ещё одного близкого человека.

Действовать стоило тоньше, сколь бы Немерису не претило бездействие в данный момент. Действовать стоило так, чтобы действительно помочь Стефану хотя бы на капельку, а не сделать его ещё более несчастным, поддавшись сиюминутному порыву. Даже если сиюминутный порыв хоть немного утолил бы ярость и жажду Немериса отомстить за всю эту боль, которую несло всем сегодняшнее венчание.

В конце концов, смысл-то был не в том, чтобы бесславно погибнуть во цвете лет, так ничего и не добившись.

— Он мог бы хотя бы сделать вид, что ему немного жаль мою сестру и племянников! — буркнул едва слышно Джон Кернкол, комкая в руках носовой платок. — Что он хотя бы расстроен, если не горюет!.. Мог хотя бы соблюсти приличия и выдержать положенный траур!..

Со дня смерти — гибели — Лиззи и мальчиков прошёл месяц. Немерис не знал, как они погибли. Немериса не было в Неймарре последние полгода. Быть может, если бы он только находился здесь, он сумел бы спасти Лиззи? Сумел бы не дать погибнуть ей и мальчикам? Хотя бы кому-то одному из них!.. А он даже не имел возможности видеть Стефана до венчания с... как там звали эту рыжую девчонку, воротившую нос?..

И от собственного бессилия Немерису становилось почти физически больно.

Других Кернколов — кроме Джона, у которого от слёз были красные глаза — на этой пытке не было. Джордж предавался горю и обильным возлияниям, лишившись в одночасье сестры, племянников, любовницы, собственного незаконного сына и одного из младших братьев, а Ричард... А Ричард просто исчез. На следующее утро после смерти Лиззи.

Во всяком случае, все так говорили.

— Вот скажи мне, Джон, ты совсем дурак?! — Немерис сердито пихнул Джона локтём.

Да Стефан выглядел так, будто подохнет прямо сейчас! Как Джон, выросший в Туареде вместе с ними мог этого не видеть? Даже мерзкий старик в короне это понимал, хотелось добавить Немерису, но он снова сдержался.

Не стоило искушать судьбу до того, как выдастся случай хотя бы немного облегчить муки Стефана. Пусть мерзкий старик и сидел достаточно далеко и не сумел бы расслышать дерзких слов в свой адрес, Немерис не был уверен, что неподалёку не найдётся соглядатаев, способных утащить его куда-нибудь в застенки на выходе из собора.

Джон так ничего и не понял, а потому надулся, вскинул голову и отвернулся, пряча от Немериса заплаканные глаза.

Оставшаяся часть церемонии пролетела в молчании. Не считая, конечно, молитв о молодой семье и здоровье императора, возносимых епископом. И весь остаток венчания Стефана с этой... заграничной инфантой... Немерис думал, как именно может облегчить страдания своего друга.

И, пожалуй, Джон немного мог ему в этом помочь.

Вообще-то, идея Немериса была весьма рискованной.

Но она определённо выглядела куда лучше мыслей кинуться в самое пекло в соборе и героически — или не очень — помереть перед почти всеми дворянами Неймарры, так ничего толком и не добившись.

План был в том, чтобы из покоев Августа пробраться в спальню молодожёнов (им как раз не дадут побыть на пиру и оставят наедине), вытащить Стефана из постели молодой жены (возможно, за шиворот) и оттолкать в сторону какого-нибудь эдгарциттского заведения... определённого характера. Немерис даже знал одну даму, которая вполне способна была предоставить комнату, вино и, если Стефан того захочет, даже девушек. А главное — способна была молчать о предоставленных услугах.

И, наверное, основной нюанс был даже не в том, как именно Немерис собирался пробираться из покоев Августа (там, слава Создателю, стража всегда стояла только на входе) к Стефану в спальню в императорском дворце, а то, насколько вообще идея тащить молодого вдовца в подобное заведение была здравой. Стефан и в прежние-то счастливые времена не больно посещал такие заведения. На памяти Немериса — лишь один раз, до свадьбы с Лиззи и после подначек со стороны Немериса и (вот это было уже неожиданно) Юджина.

Впрочем, выбора особого не было. И за неимением лучших идей салон почти приличной дамы тоже был неплохим местом.

Покои Стефана во дворце императора Максимиана, к счастью, находились достаточно близко к покоям Августа... Ещё ближе находились лишь покои принца Оноре, но туда Немерис не стал бы соваться даже при том, что принц Оноре никогда не строил из себя высоконравственного человека и, кажется, относился к пиратскому выродку с куда меньшим презрением, чем кто-либо не из Туареда.

На праздничный ужин ни Немерис, ни Джон не пошли. Это ни у кого не вызвало лишних вопросов — Джон ещё не снял траур по сестре и племянникам, и если появление его в соборе ещё было сколько-нибудь необходимым, раз уж император решил всех заставить посмотреть на несчастье младшего сына, то присутствие на пиру было не столь уж важным, а Немериса и вовсе никто из неймаррских дворян на приёмах не ждал. В конце концов, Немерис по воле судьбы являлся незаконнорождённым, а это накладывало определённый — и не то чтобы совсем не приносящий пользы — отпечаток.

Вся Туаредская шумная братия жила в покоях Августа — благо, единственному брату императора полагалось довольно-таки много комнат. Так что, то обстоятельство, что Джон и Немерис отправились туда, тоже не вызывало у кого-либо удивления.

Там Джон Кернкол рухнул в кресло, закрыл лицо руками и, судя по дрожащим плечам, вновь разрыдался, не в силах больше сдерживаться. А Немерис поспешил открыть ближайший дорожный сундук, выудил оттуда два плаща, оба надел на себя, на всякий случай захватил с собой запасные бриджи (с императора сталось бы оставить Стефана наедине с молодой женой без возможности добраться до верхней одежды), засунул за пазуху кошель с золотыми монетами (к дамам определённо не стоило и показываться без золота) и, пробравшись в спальню Августа, как обычно, не запертую, распахнул окно и ступил на карниз.

Дальше всё зависело только от ловкости и удачи Немериса, а и с тем, и с другим у него обычно был полный порядок.

Если Немерис всё правильно понимал, стражники едва ли его заметят — их внимание было по большей части направлено на тех, кто собирался проникнуть внутрь или петлял между баларскими покоями. На него же едва ли обратят взгляды. Во всяком случае, на это стоио надеяться. Вот Немерис и надеялся.

На опустившуюся на Сан-Эдгарцитту... не темноту, конечно, в это время года, но хоть что-то. И на безалаберность дворцовых стражников, конечно же. И на крепость выпивки в бокалах неймаррской знати, пировавшей в совсем другом крыле.

В общем-то, всё вышло именно так, как Немерис Аджентон изначально и планировал. Если не считать мгновения, когда Немерис, задумавшись, едва не оступился и не улетел вниз в розовые кусты. Одно окно, другое... Там вообще-то находились покои Оноре, который, зная его, если не сидел на пиру, то пил где-нибудь внизу и проигрывал кому-нибудь в карты астрономические суммы, при известии о которых император придёт в ярость. Принцесса Хельга же и вовсе давно не посещала покоев супруга, с которым уже вот как пару лет жила раздельно.

Наконец, показался балкон, и Немерис спрыгнул на перила, а потом и на пол, пригнулся — чтобы кто-нибудь ненароком его не заметил и дополз до противоположного края. Оттуда до небольшого балкончика спальни Стефана оставалось... Ещё два окна.

И, очутившись на балкончике и столкнувшись взглядом со Стефаном (кажется — весьма удивлённым появлением друга, судя по лихорадочному блеску янтарных глаз), стоявшим у самого окна, Немерис едва не хлопнул себя по лбу — стоило подумать о том, что Стефан не станет ложиться в постель с девицей, которой хотели заменить Лиззи. Не так скоро. Только не Стефан. Не то чтобы, правда, это не играло на руку самому Немерису.

Так спасать Стефана было даже... легче...

Немерис приподнял бровь, и его тут же пропустили в комнату. Натоплено в ней было... Для конца мая-то и с хозяином, предпочитавшем забывать о каминах сразу же, как успевал растаять снег... Признаться, даже для куда более теплолюбивого Немериса было... жарковато.

А ещё в комнате пахло розмарином — у Стефана, конечно, болела голова — и отчего-то... розами. Странно, удивился Немерис. Все в Туареде знали, как невыносим для Стефана был этот запах — так, вроде бы, пахло в покоях его покойной матери. И об этом, насколько Немерис знал, император Максимиан очень часто напоминал младшему сыну.

Юная принцесса испуганно натянула одеяло почти до самого носа. Стало даже немного её жаль. Наверное, ей бы стоило выйти замуж за кого-нибудь другого. За Карлоса-младшего, например — тот был премилым юношей, даже если Стефан его не слишком любил. Не то чтобы Немерису — по большому счёту — не было плевать на какую-то девчонку, которую он видел во второй раз в жизни.

— Что-то острое есть? — прохладно поинтересовался Стефан, и Немерис ошарашенно кивнул, распахивая свой плащ и показывая рукой на пояс.

Стефан снял кинжал с пояса Немериса, потянул того за руку к самой постели и неглубоко полоснул по его, Немериса, ладони. Несколько капель упали на простыню, окрашивая её в алый. И глядя на это пятно, Немерис не сразу сообразил, что руки и ноги принца и принцессы, должно быть, осмотрят наутро.

— Благодарю, — коротко сказал Стефан, возвращая кинжал в ножны. — А теперь — пошли.

Немерис вновь кивнул, чувствуя себя весьма неловко. Пробормотал как-то едва внятно «мадам» в сторону новоиспечённой неймаррской принцессы и вернулся к балкону.

Со Стефаном они — в абсолютной тишине — вернулись к покоям Августа той же дорогой, которой Немерис сюда пришёл. Залезли всё в то же окно августовой спальни. А там Стефан нащупал ненастоящую книгу в шкафу, открывавшую тайных ход, что вёл... Как оказалось — в малый северный сад. Заброшенный лет пятьдесят назад.

Уютное, в общем-то, местечко. А главное — укромное. И как только Немерис умудрился о нём совсем позабыть, когда разрабатывал свой план?

Там, кажется, никто почти и не бывал. На него выходили окна комнат, когда-то принадлежавших покойной императрице Луизе, матери нынешнего императора и Августа, которую ни Немерису, ни Стефану не довелось увидеть иначе, чем на портретах.

И в этом саду Стефан присел прямо на траву, прижал к груди колени и весь словно сжался. Как порой сжимался ещё ребёнком после того, как приезжал из Сан-Эдгарцитты обратно в Туаред. Словно само пребывание в столице приносило ему боль. Немерис поспешил сесть рядом, и в следующее мгновенье почувствовал, как лоб друга уткнулся в его плечо.

Стефан не плакал. Должно быть, ему стало бы легче, если бы слёзы всё же пролились, подумал Немерис с некоторым сожалением. Но Стефан словно бы не мог. Очень давно не мог. Едва ли не дольше, чем они двое были знакомы.

— Мне всё время кажется, они не сами умерли, — выдохнул Стефан едва слышно. — Мне кажется, я схожу с ума. Мне никто ничего толком не говорит. Но моя свадьба с Марией была делом решённым уже... в тот день, когда мне сказали, что Лиззи умерла. Что наши дети тоже умерли... Немерис, я тоже умер...

Немерис молчал, зная, что не стоит прерывать Стефана сейчас. Молчал, и на душе становилось очень страшно. Ему казалось, что он что-то упускает. Что-то не понимает, не видит — под самым своим носом. И что друг тоже не видит. Просто не может увидеть из-за чудовищной боли.

— Это так глупо, что я вообще об этом думаю... — прошептал Стефан куда-то в плечо Немерису, — но, знаешь... От неё так пахнет розами... Я должен ненавидеть отца, должен ненавидеть Августа, что они даже не дали мне права на траур, права оплакать свою жену, своих детей, а из-за этого запаха злюсь на девочку, которая не виновата ни в чём, кроме того, что пахнет розами...

Да уж, подумал Немерис, хлопая Стефана по спине. Юной принцессе определённо стоило посоветовать другие благовония, если она надеялась — не сейчас, конечно, когда боль от потери Лиззи была столь сильна, что едва ли Стефан вообще был в состоянии в чью-либо сторону посмотреть — на сколь-нибудь тёплые отношения с супругом.

— Немерис... — вновь окликнул его Стефан и получил в ответ лишь угуканье.

Стефан отстранился, поёжился, словно ему было холодно, а потом поднялся на ноги. Постоял молча, словно о чём-то думая. Немерис, удивлённый такой переменой, и сам встал.

— Убирайся прочь из Неймарры, — сказал, наконец, Стефан вновь гордо выпрямляя спину и в одно мгновенье снова становясь тем холодным принцем, которым был сегодня на венчании. — Пока мой отец жив — не смей и носа сюда совать.

И глядя в удаляющуюся спину друга, Немерис — всё ещё пребывавший в недоумении от переменившегося настроения Стефана — вдруг подумал, что его самого, кажется, тоже желали... спасти?