Лучик надежды (гет)

Стояла безмятежная майская ночь. Тихий ветерок мирно реял над пшеничным полем; молодая поросль серебрилась в лунном свете. В отдалении виднелась тёмная полоса непроходимой чащобы. Вдруг благоговейную тишину нарушил стук копыт, и вот уже в следующее мгновение из леса на дорогу выехал всадник на белом коне. Таинственный незнакомец в сером походном плаще, скрывающем его лицо.

Незнакомец спешился у поля, прихватив с собой дорожный сундучок. Он поставил его на землю и тут же раскрыл. Внутри сундука виднелось множество секций с зельями, целебными травами, книгами, но незнакомца интересовали не они. Он сразу потянулся за притаившимся в дальнем углу ларцом.

В ларце оказалось не что иное, как пригоршни сырой земли. Незнакомец стал неспешно ходить по полю, рассыпая вокруг землю из ларца и произнося слова, звучание которых было грубым и страшным — подобных не найти ни в одном языке. На слух они чем-то напоминали шипение змеи. Среди них можно было различить лишь одну лаконичную немецкую фразу:

— Komm zu mir… Mittagsfrau!

Покончив с этим причудливым ритуалом, незнакомец опустился на колени на краю поля и принялся ждать. Пролетела минута, вторая, но ничего не происходило. Затем ни с того ни с сего заволновался конь, дико заржал и встал на дыбы. Проследив за направлением его взора, незнакомец довольно улыбнулся.

Там, где была рассыпана земля из ларца, как по волшебству проросли колосья пшеницы. Между ними резво пробежала пара босых девичьих ножек. По полю разлилось золотистое сияние, словно от маленького солнышка. Издали послышалась грустная песня, и вот, наконец, к незнакомцу вышла высокая светловолосая дева в белоснежном платье и тепло ему улыбнулась.

— Не забыл ещё нашу песню?

— Такое забудешь, — сказал незнакомец, вставая с колен и отряхиваясь. — Ну, здравствуй, полудница. Давненько мы не виделись.

— Разве? А чувство такое, будто только вчера расстались, — полудница рассмеялась звонким смехом.

— Двадцать лет прошло, — тихо сказал он.

— А для меня всё едино, что двадцать лет, что день. Эх, — она покачала головой, — ввек мне вас, смертных, не понять! Но ладно. С чем пожаловал, добрый молодец?

— Да вот, — неспешно начал он, — дело у меня к тебе одно есть.

Незнакомец обращался к ней по-прежнему по-немецки, но она прекрасно его понимала, как и он её: ведь духам чужой язык — не преграда.

— Что за дело? — с любопытством спросила она.

— На близлежащую деревню повадилось набеги совершать страшное чудовище. Тебе оно известно под именем волколак, но местные окрестили его вервольфом. Я взялся за его поимку, и мне бы пригодилась твоя помощь.

— Чем же я здесь пригожусь? — засомневалась полудница. — Такому опытному колдуну, как ты, я, должно быть, буду только обузой.

— Это уж мне решать, — холодно сказал колдун, — к тому же разве ты откажешься от возможности поучаствовать в празднике? Нынче в деревне ожидается славное торжество: танцы, пир горой, зажгут Майские костры. Мне казалось, тебе это будет интересно.

При этих словах поблекла улыбка на устах полудницы, и она с грустью ответила:

— Смеёшься, что ли? Будто сам не знаешь, как суровы законы мира духов. Мне с поля вовек не сойти. А мне бы так хотелось, так хотелось хоть раз побывать на людском празднике! — с досадой воскликнула она.

— Закон суров, но и у него бывают исключения, — ничуть не смутился колдун. — Скоро Вальпургиева ночь. Здесь её, правда, зовут Майским праздником, но суть остаётся та же — сегодня нечисти позволено ходить среди людей, а значит, в моих силах обратить тебя в человека.

— Правда? — недоверчиво переспросила полудница.

— Истинная правда. Я никогда не лгу, — строго заметил он. — Можешь подумать, но поспеши, уж скоро рассвет. Чары, — с расстановкой сказал он, — должны быть наложены с началом Майского дня и развеются с первыми лучами следующего. Просто возьми меня за руку, а я сделаю всё остальное.

Полудница крепко задумалась. Затем тревожно взглянула на небо, которое к тому моменту и вправду уже порозовело от лучей восходящего солнца. Наконец она решилась и позволила колдуну взять её за руку. И пока всходило над полем солнце, колдун медленно, осторожно вёл полудницу за собой. Один робкий шажок, другой, и вот она и сама не заметила, как уже сошла с поля.

В тот же самый миг, как ноги девицы соприкоснулись с землёй за пределами поля, пропало то мягкое золотистое сияние, что прежде исходило от всего её тела. Будто потухла свечка. Она неверяще взглянула на свои руки, потом на колдуна, а затем дала волю так и рвущемуся из неё радостному, счастливому смеху.

— Итак, — невозмутимо провозгласил тот, — поздравляю. Мечты сбываются. До следующего восхода солнца ты простой человек из плоти и крови, ничем не хуже любого другого. Теперь тебе не помешает переодеться.

— Переодеться? — не сразу поняла девица.

— Конечно. Нельзя же не принарядиться на праздник. Я как раз привёз с собой пару подходящих платьев. И тебе потребуется человеческое имя, — добавил колдун, — что-нибудь неброское, в духе этой деревни. Может, Паулина? Хелена? Или... пожалуй... Берта?

— Берта, — твёрдо сказала бывшая полудница, — мне нравится Берта!

— Да будет так. Что же, — сухо сказал он, — добро пожаловать в мир людей… Берта.

* * *

— Готова? — спрашивал колдун; он стоял у края дороги, возле густых зарослей шиповника, и держал под уздцы своего коня, встряхивавшего белоснежной гривой.

— Да, уже почти… готова!

Полудница развела ветви шиповника, выбралась из зарослей — и с радостной улыбкой крутанулась на месте в своём новом наряде.

— Как же приятно впервые за вечность надеть что-то новое! И... каково твое суждение будет?

И она развела руками, будто в танце, показывая новый костюм во всей красе; она была дивно хороша. Золотые волосы, прежде распущенные, были заплетены в косы и уложены на голове короной; теперь стало заметно, какая у неё красивая, грациозно-лебединая шея. Полудница по-детски радостно, неверяще рассмеявшись, погладила яркую вышивку на пышных рукавах рубашки, тронула тёмный с золотым шитьем корсаж, облегавший её тонкую гибкую талию. Пуговки на лифе так и блестели на солнце. Прежде она носила только белое, а теперь... полудница приподняла край юбки — ах, какая это была юбка! Пышная и вся в тонкую разноцветную полосочку — охристый, зелёный, красный, жёлтый! Это великолепие было прикрыто спереди хрустящим белым фартуком, расшитым кружевом по краю. Рисунок кружева составляли колоски пшеницы и полевые цветы...

Полудница притопнула ножкой — прежде всегда босая, нынче она была обута в тёмно-зелёные, почти чёрные сапожки с золотыми пряжками.

— Ну, какова?

— Вполне недурно.

— Ты даже не взглянул на меня! — с укором воскликнула полудница, уперев руки в бока.

Но прежде чем колдун успел что-то сказать, откуда-то издалека послышались постепенно приближающиеся звуки праздника: звучала весёлая музыка, пел хор, доносился радостный гомон множества голосов... И вот уже в следующее мгновение на дороге появилось торжественное шествие — поселяне в красивых нарядах, с цветочными венками на головах и зелёными веточками в руках.

— Никому ничего не говори, пока я сам тебя не представлю, — торопливо зашептал колдун полуднице, — эта деревня живёт закрыто и замкнуто, здесь редко появляются люди извне, и относятся к ним весьма настороженно.

Не успела полудница ничего ответить, как шествие уже поравнялось с ними. Возглавляла его юная красавица, обликом своим напоминавшая саму полудницу — такую, какой она была ещё недавно: в белоснежном платье, с распущенными волосами и пышным венком из летних цветов на голове. Девушка шла впереди всех; она пела песню, и её чистый и звонкий молодой голосок вёл за собою весь хор. Селяне пели не очень стройно и слаженно, но прочувствованно, с душой.

Заприметив колдуна, красавица кивнула ему как старому знакомому и кинула любопытный взгляд на полудницу. Они тут же без слов присоединились к праздничному шествию и двинулись вместе с ним. Вместе они прошли по лесу, по полям, по улицам деревни, распевая песни с просьбами благословить урожай и даровать благодатное лето.

Лишь с окончанием шествия, когда праздничная толпа рассеялась и разделилась, возглавлявшая торжество девушка подошла к колдуну и его спутнице.

— Уж простите меня, герр Голдерфилд, не могла я сразу вас поприветствовать как подобает. У Майской королевы столько забот... Да и вы так неожиданно объявились. Я Марта. Вас я уже знаю. А с этой прелестной девушкой вы нас познакомите?

— Фроляйн Берта, — представил её колдун.

— Ой, — чему-то сильно удивилась Марта, — но вы ведь такой… старый, а она так молода! — и она, вдруг смутившись и будто пожалев о сорвавшихся с языка словах, покраснела и с ещё бо́льшим любопытством взглянула на ничего не понимающую полудницу.

— Проведёшь нас в дом к твоей матушке, Марта? — резко сменил тему колдун. — Мне бы хотелось ей тоже представить свою... попутчицу, да и коня мне на время праздника надобно оставить на конюшне у достойных людей.

По хорошенькому личику Марты пробежала тень — казалось, она колеблется и не знает, что сказать.

— Матушка... уж не прогневайтесь, но не знаю, позволит ли она, — нахмурилась Марта, — но хорошо, пойдёмте. У меня есть ещё немного времени до ярмарки.

— Голдерфилд? — с интересом переспросила полудница, когда уже Марта удалилась немного вперёд, ведя их за собой.

— Неразумно раскрывать своё настоящее имя, — невозмутимо откликнулся он, — в особенности практику магии.

— Голдерфилд, — задумчиво повторила она, — забавно звучит!

— Der Herr der goldenen Felder. Хозяин золотых полей. Или господин с золотых полей. Так я называл себя в чужих краях. Люди обычно думают, что золотые поля — это название какой-то усадьбы, и представить себе не могут, что я не родился дворянином, — он мрачно усмехнулся. — Со временем я начал сокращать это как Голдерфельд, что в диалекте этой деревни звучит как Голдерфилд.

— А как вообще деревенские осмеливаются устраивать праздник... когда волколак рыскает неподалёку? — спросила тут полудница.

— О, — вмешалась в разговор Марта, — сразу видно, что вы не местная. Чего нам бояться, если нас всех защищают слепые жрецы великого Вотана? Под защитой Вотана нам никакая нечисть не страшна.

— Вотан — это местный бог, — пояснил колдун, — а жрецы управляют от его имени деревней.

— Ой! — воскликнула тут Марта. — Какой ужас!

Они вышли в этот момент на одну из улиц деревни, и их взорам открылась картина ужасного, возмутительного беспорядка. Чистенькие, аккуратные домики, ровные, крепкие и ладные изгороди — но внутри, вокруг них творилось нечто невообразимое. Посреди дворов были разбросаны как попало лопаты и мётлы, тележные колёса, хомуты и конская упряжь. На изгородях были развешены лошадиные попоны и ковровые дорожки вперемежку. На деревьях красовались, аки необычайные плоды, мелкие предметы обихода...

Марта огляделась, недовольно покачала головой и двинулась дальше.

— Это всё Ганс и его друзья, — по пути пояснила она гостям, — жуткие проказники! Это у них забава такая: в честь Майского праздника чужие вещи по всей деревне разбросать, а потом свалить это на происки нечистой силы. Жрецы им уж сколько раз говорили прекратить, мол, это непочтение к Вотану, а им хоть бы что. Так, мы пришли. Вы идите, а я на ярмарку уже пойду, можете меня там потом нагнать. Её тоже Ганс устроил. Эх, — вздохнула она, — всё-таки парень он не промах!

Голдерфилд прежде всего отправился в сторону конюшни и бросил поводья коня резво подоспевшему работнику. Затем с полудницей отправился к порогу дома, где их уже поджидала хозяйка — матушка Марты.

— Фроляйн Берта, — снова представил полудницу Голдерфилд, — моя подопечная из... одной далёкой деревни. Прошу на время праздника принять её как гостью, позаботиться о ней.

— Ну, не знаю, не знаю, — нахмурилась хозяйка, — могу ли я такую принять. И так хлопот невпроворот в связи с праздником.

При виде непрошенной гостьи её явно охватили сомнения. Придирчивым взглядом окинула она полудницу, встретилась с её искренним, полным мечтательной восторженности взором — и не выдержала. Такой чистотой дышал весь облик девушки, что сердце доброй хозяйки растаяло — и она сжалилась над незнакомкой.

— Ладно уж, приму её в своём доме, — сказала хозяйка, и чувствовалось, что это великая честь и одолжение, переступила она сейчас через что-то важное, — только в память о вашей дружбе с муженьком моим Изенгримом, где бы этот остолоп сейчас ни пропадал.

— А что же, Изенгрима до сих пор не нашли? — вкрадчиво переспросил Голдерфилд.

— Да куда там! — махнула рукой хозяйка. — Казалось бы, староста, вся деревня на ушах должна стоять из-за его исчезновения, а воз и ныне там. А, да и пусть Вотан о нём позаботится! Ушёл, небось, к другой бабе, а через неделю снова объявится как ни в чём не бывало весь пьяный.

— А я к вам с подарком, — будто не заметив обвинительной речи хозяйки, сказал Голдерфилд и достал из-под плаща прекрасное ожерелье.

— Ой, что вы, не стоит же так, — засмущалась хозяйка, — вечно вы всё так, задариваете.

— Берите-берите, — настаивал Голдерфилд, — для хорошего человека не жалко. Это из моей недавней поездки в Румынию, пришлось там разобраться с одним вампиром, вот и захватил сувенир по дороге.

— Щедрый вы всё-таки. Вот и он тоже всегда ваши подарки хвалил, — вернулась она к теме мужа, — нет бы разбогатеть, как прошлый староста. Тот своё дело знал! Всех обложил сборами, знал, за что спросить деньгу. И земли себе лучшие отхватил. Мельницу построил, к нему до сих пор все на помол зерно возят — а мой муженёк что? Ходит, тяжбы разбирает, а взяток не берёт, честный больно, видите ли! А ещё и книжки у него завелись... из внешнего мира... Сдались ему эти бредни…

Тут она рот рукой прихватила, поняв, что сказала лишнее, но Голдерфилд только холодно улыбнулся этим словам.

— Да ведь я сам эти книги ему и завозил, хозяйка. Что же в них дурного?

— Ну, в любом случае, ищи его теперь да свищи, — заключила она. — Вы уж тоже при случае посмотрите, где он, а? Вдруг и впрямь приключилось чего.

— Всенепременно. У меня есть некоторые догадки, — мрачно сказал Голдерфилд, — но пока они не подтвердились, говорить о них рано.

— Это хорошо, — рассеянно сказала хозяйка, — пусть бы Вотан за нас заступился, сделал так, чтобы всё и правда обошлось. Бросил он нас, как пить дать, бросил! А что до вашей... вашей подопечной, — искоса взглянула она на полудницу, — как бишь её, Берта? Неприлично, конечно, но раз уж дело такое, я о ней позабочусь, можете не переживать.

На том и сошлись.

* * *

Когда Голдерфилд с полудницей заявились на ярмарку, та уже была в полном разгаре. На деревенской площади стояли украшенные зелеными веточками и крытые пёстрыми ковриками лавки с нехитрым деревенским товаром: деревянные ложки и игрушки — лошадки да медведи, плетёные корзины, девичье рукоделие, вышиванье и шитье, и многое другое. Девушки и парни, пересмеиваясь, бойко предлагали друг другу свой товар. Кто-то что-то покупал. Сквозь пиликанье сельской скрипки раздавались громкие возгласы, детский смех. Старшее поколение, степенные матроны и главы семейств, смотрели на это веселье несколько задумчиво.

Полудница и Голдерфилд прошли мимо Майской королевы Марты — она как раз о чём-то говорила с приятного вида пареньком. Невольно гости подслушали часть их разговора.

— Зря ты всё-таки это затеял, ну, идею с благотворительностью, — обеспокоенно говорила она, — признайся, ты это тоже у церковных подсмотрел? И так уже на ножах со жрецами.

— А что дурного? Распродадим своё добро, соберём денег, купим лекарства те, что сиротам бедной Сельмы нужно! Хорошее же дело, — задорно отвечал паренёк. — А жрецам всё на свете не любо, что хоть немного идёт против обычая, издревле заведённого, каменного. Нечего на них всё время оглядываться.

— Ты это брось, Ганс! Такое кощунство, — в ужасе прикрыла рот ладошкой Марта.

— Ладно тебе. Послушай, — Ганс глянул по сторонам и понизил голос, — ты правда не обязана делать, как сказали жрецы. Всё ещё можно…

— Ганс, ты славный парень, правда, но... — она вымученно улыбнулась, — не надо. Пожалуйста. Я уже всё решила.

— Не думала, что роль Майской королевы — это такое тяжкое бремя, — задумчиво сказала полудница. — Она выглядит чем-то расстроенной.

— Майская королева отвечает за ход всего праздника, — сказал Голдерфилд, — королевами выбирают только самых благовоспитанных и красивых девушек деревни. Конечно же, это большая ответственность.

Слово за слово, и они вышли к украшенному пёстрыми лентами столбу — Майскому дереву на самой середке площади. Здесь разгорелось соревнование в мастерстве танца. Множество лихих молодцев и девушек-раскрасавиц сбились в пары и кружились вокруг столба в быстрой, едва ли не дикой пляске.

При виде этого дивного зрелища полудница словно засветилась изнутри.

— Помнишь, как мы когда-то давно танцевали на полях? Тогда, когда ты был ещё простым юношей... крепостным, служащим при барыне?

— Признаюсь, мне недостаёт былой прыти, всё же возраст берёт своё, — мрачно отвечал он, — но в танце не откажу.

При этих словах полудница тут же радостно увлекла его за собой в толпу весело пляшущих людей, не обращая внимания на чужие осуждающие взгляды. Голдерфилд смело обхватил свою спутницу за талию и закружил — её пышная полосатая юбка так и взметнулась пёстрой волной. Полудница невольно ахнула, но со свойственной духам переимчивостью тут же схватила суть чужестранного танца. Они кружились, подпрыгивали (полудница заливалась смехом, подскакивая и стукая каблучком о каблук), переплетали руки, вновь кружились... Голдерфилд вёл девушку в танце легко и уверенно, и с каждым мгновением к нему будто возвращалась частичка прежней юношеской летящей удали.

Вот, наконец, они умаялись и отошли в сторонку, вновь принялись бродить по ярмарке. Полудница с восторгом разглядывала товары на прилавках, в то время как Голдерфилд равнодушно посматривал по сторонам.

— Должен сказать, искренность простонародных танцев и обычаев нравится мне куда больше, чем развлечения высшего света, — лениво заметил он. — В наши дни в светском обществе по-прежнему слишком много внимания уделяется флирту и галантным ужимкам, а по сути всё это — не более чем глупая, вздорная ложь, которую никто всерьёз не воспринимает. Всё это так фальшиво и бездарно. Безусловно, мне пришлось изучить эту... науку. Но, признаться, светские развлечения не доставляют мне и сотой доли той радости... какую приносит такой вот народный танец. Это... освежает, как порыв весеннего ветра.

Полудница слушала его — и улыбалась светло и радостно, а на щеках её играл очаровательный румянец. Она снова вспомнила, как плясали они в дни его юности, и счастлива была, что он про то не забыл и что роскошь высшего света не заслонила от него истинной силы искреннего чувства... и она, как говорится, принялась витать в заоблачных высях.

Впрочем, вскоре пришлось спуститься на землю.

— А что это за странное ощущение такое, — озадаченно спросила полудница. — Когда в животе у тебя пусто и так, как будто, — она сделала неопределённый жест руками, — урчит?

— Это значит, что ты голодна. Пойдём, — Голдерфилд кивнул в нужном направлении, — здесь рядом как раз устроено славное пиршество.

Все местные хозяйки расстарались и украсили столы, вынесенные на свежий воздух, самыми лучшими яствами, и вокруг носился аппетитный аромат выпечки и жареных колбасок.

Когда к угощению подоспели полудница с Голдерфилдом, к столу, простукивая путь посохами, как раз вышли трое сгорбленных, дряхлых стариков — слепые жрецы. Они пришли первыми попробовать лучшие блюда и отобрать самые жирные и большие куски для жертвоприношения Вотану.

Все трое носили волчьи шкуры, сверху донизу увешанные оберегами, с низко сдвинутыми на лица капюшонами. При их появлении полудница поёжилась — отчего-то вдруг холодок пробежал у неё по шее.

— Вотан благословляет этот пир! — наконец объявили жрецы, и поселяне резво приступили к трапезе.

Полудница ела торопливо и жадно, не думая о манерах. Голдерфилд смотрел на неё, сам ни куска в рот не взял.

— Не торопись так глотать, сначала всё надо прожевать. И как ты держишь ложку, право слово? — терпеливо поправлял он.

— Но оно фсё такое фкусное! — восторженно восклицала она с набитым ртом, — ф жизни бы не подумала, что есть может быть так приятно. Я теперь поняла, почему люди едой так одержимы.

Со стороны на полудницу искоса оглядывались местные кумушки и оживлённо между собой шептались.

— Гляньте, гляньте! Откуда такая взялась? Вроде платье не барское, но чистое, новенькое! И дорогое, сразу видать. А руки и лицо совсем белые, холеные — не работница она...

— Может, она того, из этих? — мотнула головой одна из кумушек.

— Да нет, не похоже. Держится она не так... чиста больно, как росинка.

— А! — озарило одну из них. — Должно быть, она барышня переодетая. Нынче у них такое развлечение — под крестьяночек переодеваться и дурачить честных людей. А может, от родных сбегла? С колдуном-то?

А с другой стороны стола мужчины, изрядно напившись, принялись толковать о делах военных.

— Что скажете, как там француз поживает? — сказал один, ударяя кружкой об стол.

— Как-как, — лихо усмехался сосед, — разбили мы французов начисто! Вести из больших земель сюда идут медленно, но в этом все сходятся. Всё Прусское королевство нынче празднует!

Но полудница все эти толки и не слышала совсем. Наевшись до отвала, она теперь с любовью смотрела на Голдерфилда, отмечая каждую перемену в его облике. Серебрились редкие седые пряди в его золотистых кудрях; голубые глаза, по-прежнему прекрасные, таили какую-то неописуемую тяжесть. Бледное лицо его осунулось и было отмечено шрамами; а рот с тонкими поджатыми губами напоминал кривую щель.

— Что смотришь? — заметил он её тревожный взгляд и горько усмехнулся, — да, мало что осталось от моей красоты. Я же говорил, человеческий век мучительно короток. Это дух может не заметить, как пролетят двадцать лет, а я… Я уже одной ногой в могиле, хотя ещё так мало сделал.

— Да ладно тебе, — смутилась полудница, — не так уж ты и изменился! Расскажи лучше, как жизнь сложилась твоя после нашей разлуки? — сменила она тему. — Я ведь и не знаю ничего толком. Только слухи, которые мне передавали перелётные птицы. Говорят, ты стал могущественным колдуном! Так скажи, как всё вышло после того, как граф-колдун взял тебя в ученики и забрал из барского дома?

— Рассказывать почти не о чем, — равнодушно начал Голдерфилд, — я выучился колдовскому мастерству у графа, затем выкупил себя у барыни. После смерти графа получил в наследство имущество, титул... вращался в высшем свете. Только он мне быстро наскучил. Приёмы большого света смешны и лживы, и мне среди аристократов не нашлось места. Вот я и пустился в странствие по белому свету, как когда-то давно мечтал, — объездил всю Европу.

Он вдруг замолчал и уставился куда-то далеко-далеко, в пустоту, невидящим взором, о чём-то крепко призадумавшись.

— Думал, люди окажутся лучше там, на чужой стороне. Но нет, — он покачал головой, — они ничем не лучше наших. Столь же охотно лгут, воруют и прислужничают. В чём-то они, может, даже хуже. В конце концов хвалёные чужеземные красоты тоже набили мне оскомину, и я посвятил себя науке. По пути боролся с порождениями нечистой силы — так, потехи ради. Да-а, — протянул он, — как видишь, я уже давно не тот наивный крестьянский мальчишка, которого ты повстречала когда-то на полях.

— А помнишь, как мы тогда, в барском доме, мечтали о побеге? Думали, как вместе пустимся странствовать по белому свету? — мечтательно вздохнула полудница.

— Я ничего не забываю, — прозвучал сухой ответ. — Помню и обещание, данное тебе при разлуке.

— Неужели?.. — послышалась робкая надежда в голосе полудницы.

— Да, думаю, я нашёл способ для духа обрести бессмертную душу, — твёрдо заявил Голдерфилд, — придётся немного подождать, но может так статься, сегодняшний день станет лишь началом твоей смертной жизни.

— О, — с ноткой разочарования сказала полудница, — да, это звучит… это звучит замечательно.

— Я знал, что ты будешь рада.

— А твой отец? — спросила тут полудница, — Немец, от которого ты родился у матери-крестьянки. Великий изобретатель. Ты сумел его разыскать? Ты ведь так хотел с ним встретиться!

На лицо Голдерфилда при этих словах будто набежала туча.

— Это долгая история… — нахмурился он.

Но прежде чем колдун успел что-то ответить, раздались душераздирающие крики, и к пирующим прибежал Ганс, паренёк с ярмарки.

— Там!.. — пыхтя и отдуваясь, воскликнул он, — вервольф!.. У него Марта! Скорей!

Не успел он договорить, как люди уже кинулись в сторону ярмарки, хватая по пути ножи, табуретки и всё, что только могло служить оружием.

* * *

Когда Голдерфилд с полудницей подоспели к ярмарочной площади, то застали весьма плачевное зрелище. Перевёрнутые прилавки, разбросанный товар. Однако на весь этот беспорядок они не обратили внимания — всё их внимание занял он.

Громадный волк размером по меньшей мере с медведя. Жутко рыча, он медленно приближался к бедной Марте, зажатой в угол. У неё, перепуганной насмерть, не было даже сил кричать или молить о пощаде, она лишь выпученными от ужаса глазами смотрела на зверя, не в силах отвести взгляд.

— Но в этом нет никакого смысла, — хладнокровно размышлял вслух Голдерфилд, пока деревенские пытались найти способ совладать с чудищем, — вервольфы нападают ночью, при свете полной луны, а не в разгар дня.

В самый последний момент, когда судьба девушки, казалось, уже была решена, вервольф остановился, его рык сорвался на жалкий стон, будто он заскулил, как простой пёс — и зверь стремительно убежал прочь; селяне бросились врассыпную. Проследив взгляд Голдерфилда, полудница поняла, в чём дело — в сторону зверя направили свои посохи слепые жрецы. Губы их бесшумно шевелились: они творили чары.

Марта бессильно упала на колени. Ганс тут же подбежал к ней.

— Доволен, Ганс? — сердито воскликнули жрецы, — Это твоих рук дело. Наигралась молодёжь в нечистую силу, вот она и взаправду постучалась в наши ворота. Будете впредь знать, как подражать священникам. Говорили мы вам, эта ярмарка с самого начала была дурной затеей. Нет, наш покровитель — Вотан, и лишь сплотившись вокруг него, мы сможем выстоять. И недавний неурожай, и чудовищный вервольф — всё послано в наказание за вашу неверность. Знаем мы, что некоторые из вас знакомство со священниками водят, а вот то-то же, — они назидательно подняли пальцы вверх, — это будет вам уроком.

Ганс помог Марте подняться; она оперлась на его плечо, и так они удалились. Жрецы же, уходя, поманили за собой Голдерфилда.

— Пойдём, сынок. Нам есть о чём поговорить. Наедине, — остановили они жестами полудницу, — в присутствии Миттагсфрау нет нужды. Да, — один из них усмехнулся, — от нас не укрылась твоя природа. Нам, незрячим, открыто больше, чем иным видящим.

— Иди вслед за Мартой, — примирительно сказал Голдерфилд, — ей как раз сейчас не помешает поддержка. Я зайду за тобой позже.

* * *

— Как здесь мило… — заметил он, входя в обитель жрецов, — по меркам деревни. В любом случае, мою цену за поимку вервольфа вы уже знаете. Я рад, что вы наконец образумились.

— Многовато спеси для выходца из рабов, — невозмутимо заметил один из жрецов, и губы его исказила кривая усмешка. — Да, нам ведомо и это, «господин с золотых полей». Мы не нуждаемся в помощи жалкого колдунишки.

— Тебя позвали с иной целью, — заметил другой жрец.

— Неужели, — холодно сказал Голдерфилд, а затем добавил, как бы между прочим: — Мои соболезнования по поводу Изенгрима. Жаль, что он пропал.

— Нам тоже, — откликнулся главный жрец, — жаль. Хороший староста... был. Но время не ждёт, и надо идти дальше. Сегодняшний праздник всё исправит. Голдерфилд, — строго добавил главный жрец, — мы больше не желаем видеть тебя у нас. Можешь остаться на эту ночь, повеселись на празднике, но затем уезжай.

— Как же так? — саркастично откликнулся он. — Неужто я навлёк на себя гнев великого Вотана?

Они лишь покачали головами.

— Это наше последнее предупреждение. Второго не будет.

* * *

Голдерфилд застал полудницу в доме Марты. Вдвоём с матерью успокаивали плачущую навзрыд Майскую королеву.

— Она так уже полчаса, — в тревоге сказала ему полудница, — должно быть, это всё из-за волколака. Совсем перепугалась бедняжка.

— Да причём тут этот зверь! — воскликнула Марта сквозь слёзы. — Ах, если бы дело было только в нём. Берта, если бы ты только знала!

— Молчи, молчи, дурная! — замахнулась на неё мать. — Нечего тут при чужаках болтать. Вы её простите, — просительно улыбнулась она Голдерфилду с полудницей, — это всё от усталости. Впереди же ещё разжигание Майских костров.

При этих словах Марта зарыдала ещё сильнее.

— Выйдем, нужно поговорить, — мотнул головой Голдерфилд, не придав ни малейшего значения развернувшейся перед ним сцене.

Оказавшись снаружи, полудница печально вздохнула.

— Бедная девушка! Хотела бы я ей помочь.

— Вполне возможно, что можешь, — невозмутимо сказал Голдерфилд. — И ей, и всей деревне.

— Как так? — удивилась полудница.

— Я давно подозревал это, но сегодня окончательно убедился, когда увидел, как легко жрецы прогнали вервольфа, — решительно начал он. — Это они его создали. И они же им управляют.

— Но зачем им?.. — непонимающе нахмурилась полудница.

— Потому что только угроза... страх перед чудищем держит культ Вотана на плаву. Я годами разыскивал о нём сведения по всему Прусскому королевству, и поверь, найти эту деревню было совсем нелегко. Жрецы запутали тропы сюда чарами, сделали всё, чтобы свет цивилизации не добрался до деревни и культ Вотана уцелел, но этого оказалось мало.

— К чему ты это говоришь?

— Потому что я знаю способ покончить со жрецами, а значит, и с волком. Я сумел найти место, в котором они хранят свои секреты. В глубинах леса под корнями одного старого дерева притаился вход в их сокровищницу. Одна беда, — Голдерфилд мрачно усмехнулся, — войти в эту сокровищницу может лишь тот, кто не жив, но и не мёртв.

— Так вот зачем тебе понадобилась моя помощь! — догадалась полудница.

— Да. В твоём нынешнем состоянии ты не совсем жива, но и не мертва, а значит, тебе под силу войти в сокровищницу. Там лежат горы драгоценностей, но мне нужно, — и Голдерфилд достал из-за полы плаща шкатулку тёмного дерева, окованную серебром, — только это. Со шкатулкой из сокровищницы, что выглядит точь-в-точь, как эта, я смогу одержать верх над жрецами. Без неё, — он покачал головой, — нет шансов. Они веками изощрялись в магическом искусстве, и даже я им не соперник. Справишься ли ты? Могу ли я на тебя рассчитывать?

— Хорошо, — набравшись храбрости, сказала полудница, — я достану её.

— Это ещё не всё, — сказал Голдерфилд и протянул ей кинжал с инкрустированной золотом рукояткой.

* * *

Голдерфилд оказался прав — между корнями старого "священного" дерева и правда скрывалась крутая лесенка, ведущая в сокровищницу. Полудница медленно спускалась по ней, порой бросая тревожный взгляд на кинжал, зажатый в её руке, и в памяти её вновь и вновь всплывали слова колдуна.

— Вполне возможно, вервольф попадётся тебе на пути. Глупо со стороны жрецов было бы не воспользоваться таким мощным защитником. Тогда убей его этим кинжалом. Кинжал не простой, волшебный. У вервольфов по две жизни. Убив его, ты заберёшь одну, и тем самым обретёшь бессмертную душу, а его избавишь от страданий. Всё, как я обещал.

Полудница совсем не знала, хватит ли у неё духу покончить со зверем. Сколь бы тот ни был грозным и страшным, а всё же тоже живое существо из плоти и крови, тоже заслуживает жизни. Однако Голдерфилд сказал, что это — единственный способ покончить с его муками. “Не нашли ещё способа излечить проклятье вервольфа”, — таковы были его точные слова.

Бродя по пещере между горами из древних золотых монет, между раскрытыми сундуками, где блестели драгоценные камни, кубки и ожерелья, полудница высматривала шкатулку. Наконец, она заприметила в дальнем углу тусклый блеск старого серебра — и кинулась туда.

Среди блестящих драгоценностей искомая шкатулка выглядела тёмной и неприметной, но исходила от неё какая-то страшная и вместе с тем притягательная сила. Лишь полудница коснулась шкатулки, как издалека послышался страшный рёв, затряслись подземные своды, посыпалась сверху земля.

Не успела полудница опомниться, и вот уже перед ней предстал зверь — чудовищный волколак. Он медленно наступал на неё, оскалив громадные клыки, грозя вот-вот разодрать её на мелкие кусочки... Но зверь остановился. Отчего-то он не спешил приступать к трапезе. Полудница в одной руке судорожно сжимала шкатулку, а другой выставила перед собой кинжал — всё пыталась решиться, но, наконец, бессильно опустила оружие.

— Не могу, — она упала на колени, обмякнув всем телом, — даже если это единственный путь к тому, чтоб обрести бессмертную душу... и иначе мне никогда не стать навсегда человеком... и жить мне всю оставшуюся вечность узницей полей, я... не в силах... тебя... убить.

Она в страхе зажмурила глаза, готовая принять свою судьбу. Но сколько она ни ждала, ничего не происходило. Наконец полудница приоткрыла один глаз, а затем и второй. Удивлённая сверх меры, она обнаружила перед собой не страшного зверя, а бледного и измученного мужчину в жутких лохмотьях.

— Спасибо тебе, девушка, — просипел он, — пощадила ты старика.

— Неужели ты, — прошептала она, не веря своим глазам, — волколак?

— Да, — бессильно промолвил он, — я Изенгрим, староста деревни. Слепые жрецы превратили меня в страшного зверя и заставляли устраивать набеги на деревню, в наказание за то, что я обратился против них.

— Но… почему?

— Многие века жрецы пользовались дарами тёмной магии. Но они копали слишком жадно, слишком глубоко и наконец своими действиями навлекли на деревню ужасную кару. Вечный неурожай, болезни, смерти — всё это следствие их игр в бога. Однажды я заподозрил неладное, проследил их путь и обнаружил эту сокровищницу. А они узнали об этом, и вот итог. В этой шкатулке таится темнейшее из их открытий, — указал он на шкатулку в руке полудницы, — секрет бессмертия.

— Но откуда ты столько знаешь? — всё никак не могла взять в толк полудница. — Как простой староста…

— Мне всё это время помогал один человек. Навязался однажды в друзья, а я, простодушный дурачок, поверил в его доброту. Книги дарил, за душу говорил, а как бы между прочим расспрашивал про жрецов и их секреты. Я же староста, кто к ним ближе? А когда я обнаружил сокровищницу, то именно он понял... что это значит — и подсказал открыто пойти против них. Сказал, когда жрецов не станет, взять любые сокровища, а ему отдать только простую, неприметную шкатулку. Вот я против жрецов и выступил. Эх… Будь ты проклят!.. Владыка золотых полей.

— Голдерфилд, — неверяще прошептала полудница, — но зачем… зачем?! Он бы никогда не стал…

Полуднице никак не хотела верить в то, что её старый друг мог так поступить. Она отчаянно хотела возразить старосте, встать на защиту Голдерфилда, но тут в ней проснулись сомнения — и будто луч беспощадно яркого солнца выглянул из-за туч, развеял сумрак, и неясные очертания предметов и лиц обрели пугающую чёткость.

Непрошено явилось воспоминание, как колдун даже не попытался прийти на помощь Марте, когда над ней нависал волколак. И как он же и не подумал утешить девушку, рыдавшую в объятиях матери... Не говоря уже о его непривычной холодности и отстранённости по отношению к самой полуднице на протяжении всей ярмарки.

“Он же не мог так измениться… пусть даже за двадцать лет… не мог! Ведь не мог же?” — эти мысли так и мучили полудницу.

— О боже! — снова нарушил тишину Изенгрим. — Они ведь погубят мою дочку!

— Марту? — взволнованно переспросила полудница. — О чём вы?

— В конце нынешнего праздника Майскую королеву сжигают на костре. Приносят в жертву, чтобы задобрить богов. Такова воля Вотана, — в отчаянии обхватил голову руками Изенгрим, — а я ничего не могу сделать. Скоро проклятье снова одержит надо мной верх, и я обращусь в зверя. О, бедная моя, бедная дочь! И всё это ради власти и обогащения кучки сбрендивших стариков. Что же делать…

— Я спасу её, во что бы то ни стало спасу! — воскликнула полудница. — Может, если не к зверю, то хоть ко мне они прислушаются.

— Напрасно, — покачал головой Изенгрим, — всё без толку. Наши люди никогда не пойдут против воли жрецов.

Но к этому моменту полудница уже исчезла из сокровищницы со шкатулкой в руках. Её лёгкие ножки торопливо бежали по ступенькам потайной лестницы — наверх, наружу...

* * *

Голдерфилд поджидал полудницу у опушки леса верхом — уже стояла глухая ночь, и силуэт всадника на белом коне будто светился призрачно в темноте. Стоило полуднице появиться, как он тут же спросил тоном, показывавшим, что дело не терпит отлагательств:

— Достала?

— Да, — рассеянно откликнулась девушка.

— Отлично, давай её скорее сюда.

— Прежде скажи, — в смятении начала полудница, — почему ты не рассказал мне про Изенгрима? Ты ведь знал, должен был знать, что это он скрывается под личиной волка. Так почему же тогда послал меня его убить?

— Я догадывался, — Голдерфилд слегка поморщился, будто съел что-то кислое, — но, в сущности, это ничего не меняет. Я так понимаю, ты оставила его в живых? Что ж… тем хуже для тебя. Я никогда не лгу; убив его, ты правда могла навсегда остаться человеком. Но выбор твой.

— А как же жрецы?! — воскликнула полудница. — Зачем ты направил его против них? Ты же наверняка понимал, что ему с ними не справиться.

— В одиночку — нет. Откуда мне было знать, что он так сглупит? Я полагал, что он настроит против жрецов всю деревню, и оказал ему всю нужную поддержку. Дал честный шанс, и не моя вина, если он не сумел им воспользоваться.

— А Майская королева? — не унималась она. — Когда ты собирался мне рассказать о том, что Марте грозит смерть на костре?!

— А какое это имеет значение? — мрачно усмехнулся колдун. — Какое мне дело до судьбы глупой девчонки? Она по доброй воле отдаёт себя в жертву, отказалась от побега. Мне ли её отговаривать? Теперь, прошу — шкатулку! — И он протянул руку в требовательном жесте.

— Нет! — полудница отступила на полшага от всадника, прижимая шкатулку к груди. — Теперь я вижу. Ты использовал Изенгрима! Назвался его другом, только чтобы добраться до жрецов и их сокровищ. Он рассказал мне, что лежит здесь. Темнейшая магия. Я слышала слухи о твоих похождениях, — в её глазах стояли слёзы, — но не хотела им верить. Но ты правда пошёл дорогой чернокнижника. Ты использовал его… — и тут на неё обрушилось осознание, — точно так же, как игрался со мной. Что сейчас, что тогда... в усадьбе твоей барыни. Ты никогда не любил меня, не так ли? С самого начала не собирался сбежать со мной. Просто смеялся над моими чувствами всё это время! — выкрикнула она ему это в лицо.

— Будь честна, — холодно, очень холодно ответил Голдерфилд, — разве я когда-нибудь говорил, что любил тебя? О, полудница, моя милая, наивная полудница. Одно дело встречи на полях, и совсем другое... — он покачал головой с кривой усмешкой. — А теперь будь хорошей девочкой, — в его глазах в этот момент заплясали опасные огоньки, — отдай мне шкатулку.

— Нет! — снова повторила полудница. — Каждый сам творит свою судьбу… так? Вот и я творю свою.

— Как хочешь, — пожал плечами Голдерфилд.

Он сделал пас рукой, и шкатулка сама собой вырвалась из рук полудницы и перелетела к нему.

— На этом наши пути расходятся. Больше мне от тебя ничего не нужно, — он спрятал шкатулку под плащом, — можешь хоть в землю себя закопать, мне всё равно.

И он уже повернул коня на путь прочь из деревни, как вдруг со стороны леса послышался страшный волчий вой, и не успел колдун опомниться, как его уже резко сшиб оземь прыгнувший на него из чащобы зверь — заколдованный Изенгрим.

— Я знал, он не даст забрать шкатулку! — прорычал бывший староста. — Беги, добрая девушка, беги и спаси мою дочь, пока не поздно!

Полудница торопливо потянулась к упавшей на землю шкатулке, но в этот момент её схватил за локоть извивающийся под мощной тушей зверя колдун.

— Глупая, глупая девчонка! — впервые он изменил своей привычной холодности. — Это дурачьё из деревни... всю жизнь слепо следовало... за волей обезумевших старцев. Думаешь, твоих слов хватит, чтобы их переубедить?! Как можно быть такой наивной!

— Да как иначе жить на белом свете, если не верить, что в каждом человеке есть зёрнышко доброты?! — воскликнула полудница, решительно вырываясь из цепкой хватки Голдерфилда. — Даже в ком-то с такой насквозь прогнившей душой, как твоя! — с горечью добавила она.

— Ты хотела узнать про моего отца ранее, так? — хрипел он, ожесточённо вырываясь из хватки зверя. — Думала, он великий изобретатель, как было в моих сладких фантазиях? А знаешь, кого я нашёл на самом деле? Безмозглого пьяницу, проигравшего всё своё состояние в карты. Вот они — те люди, к которым ты так хочешь присоединиться! — из последних сил выкрикнул он, отчаянно отбиваясь от волка. — Ничтожества все до единого. Никто из них не заслуживает спасения.

Но полудница его уже не слушала. Волколак лишь едва-едва удерживал Голдерфилда, чары, которые творил колдун той рукой, какую ему удалось высвободить, сдерживали зверя. У полудницы не было времени дождаться исхода схватки; она поспешила обратно к деревне. Лишь раз она обернулась к колдуну, чтобы сказать ему напоследок:

— Знаешь… ты мне нравился больше, когда был простым крестьянским мальчишкой.

И ушла вместе с подобранной с земли шкатулкой.

* * *

Вся деревня собралась вокруг столба с приготовленными подле охапками хвороста; туда жрецы под дрожащее торжественное пение вели Майскую королеву. На лице её не было ни слезинки — она гордо шла вперёд, не склоняя головы и не обращая внимания на затаившую дыхание толпу. С убитым видом шёл позади всех Ганс. Казалось, он идёт не по своей воле, а влачится, как марионетка в руках неопытного кукловода.

— Не бойся, Марта, — шептал ей один из жрецов, — твоя жертва спасёт деревню. Следующее лето выдастся благодатным, и всё благодаря тебе.

— Остановитесь!

Полудница резко вбежала в гущу толпы.

— Не троньте её!

— Так-так, — осклабился второй жрец, — и что же тут забыл беглый дух полей? Не пора ли тебе, деточка, возвращаться на положенное место?

Полудница запыхалась, прежде прекрасная причёска её совсем растрепалась, а платье всё порвалось и помялось. Тем не менее, было в её облике некое непередаваемое величие, которое сразу ощутили и жрецы, и деревенские жители. Нечто невероятно древнее, как сама жизнь, сама земля. Полудница гордо — сверху вниз! — взглянула на жрецов и повторила:

— Не троньте её! Послушайте, — обратилась она уже к толпе, — жрецы всё это время обманывали вас. Они прокляли старосту Изенгрима и превратили его в того самого волколака, который держал в страхе вас. Это из-за их игр с магией случились все беды: и неурожай, и болезни, а вовсе не из-за неверности Вотану. Вам не нужно, нельзя сжигать невинную девушку!

— Ложь! Гнусная ложь, — возопил один из жрецов, — тебе нечем это доказать.

— Муж не бросал вас, — обратилась тут полудница к матушке Марты в толпе, — он был верен вам до самого конца. Это они отобрали его у вас. И всё лишь бы удержать последние остатки власти! — с гневом взглянула она вновь на незрячих стариков.

— Неправда! — послышалось из толпы.

— Как мог Вотан оставить нас? — донёсся второй выкрик.

— Видишь, девочка, — довольно улыбнулся главный жрец, — никто здесь не верит в твои россказни. Теперь ступай своей дорогой и не стой на пути древних сил.

Полудница в отчаянии оглянулась на алчущую толпу, затем на жрецов — и, наконец, на бедную Марту. Девчушка из последних сил держалась, стремясь сохранить твёрдость, но было видно, что на самом деле ей действительно очень страшно умирать. Но никто не желал отступиться от чудовищного замысла.

— А если… — медленно сказала тогда полудница, — я взойду на костёр вместо неё? — А затем уже громко повторила: — Сожгите меня, а её не троньте. Вы ведь правы, — она через силу улыбнулась, — я всего лишь дух, не настоящий человек, чего с меня взять? Меня не жалко.

Жрецы довольно расхохотались при этих словах, а затем их глава самодовольно изрёк:

— Как же тебе не страшно, любезная Миттагсфрау? У девушки есть бессмертная душа, она после смерти попадёт на вечный пир к Вотану, а вот ты… — они злобно усмехнулись, — ты просто сдохнешь! Даже праха не останется после твоей кончины.

— Всё равно! — воскликнула полудница, и железная решимость мелькнула в её взгляде, — пусть умру я, а не она.

— Будь по-твоему, — осклабился глава.

Он оттолкнул Марту, ещё не осознавшую, что она спасена, и резко вцепился в локоть подошедшей полудницы. Второй жрец зажёг факел, пока первый подводил девицу к столбу. Но пока они её привязывали, в толпе началось движение, произошла какая-то перемена. Прошелестели недовольные шепотки, кто-то топтался, протискивался вперёд — и вот раздался неуверенный возглас матери Марты:

— А ведь… он ни разу никого не съел! Этот зверь. Сколько раз ни был в деревне, сколько бы нашего ни разгромил, но ни одного человека не сожрал. Отчего это?

— Да и как-то странно это, — послышался с другой стороны голос Ганса, сбросившего с себя неестественное оцепенение, — что зверь всегда нападал на места, неугодные жрецам. Взять хотя бы ярмарку сегодня.

— Что-то здесь нечисто, — согласился третий голос в толпе.

И пошли по ней волны недовольства, пока, наконец, кто-то не воскликнул:

— Братцы! Что же это мы, правда позволим ни за что, ни про что сжечь невинную девицу? А ведь она ради нашей Марты жизнь готова отдать!

И начали тут поселяне грозно надвигаться на жрецов. Боязно тем стало, охватил их страх, и не придумали ничего лучше, кроме как поджечь костёр, на который уже возвели полудницу.

— Побойтесь Вотана! Опомнитесь, отступники! — возопил главный жрец, факелом отгоняя надвигающихся на него людей. — Забыли, кому служите?

И он резко взмахнул своим посохом. Тут же в один миг несколько крестьян из толпы отлетели — будто унесло их волной колыхнувшегося воздуха. Как из пушки стрельнули!

— Прочь! Прочь! Каждого из отступников накажет великий Вотан!

И только слетели эти слова из уст жреца, как послышалось ему рядышком совсем громкое карканье. Тут поселяне увидели одноглазого ворона, незаметно опустившегося на камень рядом со жрецами. Затем грозно каркнул второй, третий, четвёртый…

— Спасайтесь! — опомнился тут один из сельчан, и бросились все в последний миг врассыпную.

Целая тёмная туча — небывало огромная воронья стая — слетелась со всех близлежащих деревьев и, не обращая никакого внимания на поселян, понеслась прямо на жрецов. Они клевали им лица, руки, ноги, клевали и клевали каждого из стариков-жрецов, пока на них места живого не осталось. Не успел никто и дух перевести, как жрецов уже не стало — изничтожили их до конца одноглазые вороны. Тут же они и улетели — пропали так же внезапно, как и появились.

В печали собрались деревенские у пепелища. Пока они судили да рядили, догорел уж костёр колдовским своим пламенем. Правы оказались жрецы: от полудницы не осталось даже праха. Горестно селянам тут стало, стыдно до боли за слепоту свою и глупость. И хотелось у ни в чём не повинной полудницы прощения попросить, а только было уже поздно, её уж не стало, и никак это не исправить.

— Прости нас, милая Берта, — впервые дала волю слезам Марта, — мы не успели.

Но делать было нечего. Потрясённые и опечаленные люди уже готовы были разойтись, повернулись все спиной к пепелищу. Вспыхнул над деревней рассвет; и вдруг послышался изумлённый голос:

— Гляньте-ка!

И что за диво приключилось тут! С первыми лучами солнца сам собой ни с того ни с сего разгорелся костёр ярче прежнего! В одно мгновение он прогорел, а когда дым развеялся, рядом со столбом мирным сном спала полудница — жива-живёхонька.

— Ни пятнышка… — в изумлении прошептала Марта. — Вот она, значит, какая — милость Вотана!

— Нет уж, — покачал головой Ганс, державший её под руку, — довольно с нас Вотана и его жрецов. Пора, в самом деле, начать своим умом жить.

* * *

Прошла неделя после тех памятных событий, и вот полудница, уже в простом крестьянском платье, издалека наблюдала за пляшущими на лугу Мартой и Гансом. Теперь в их распоряжении имелось всё время мира.

Со всем золотом, найденным в сокровищнице жрецов, деревня теперь могла ещё долго жить припеваючи. А с тех пор, как не стало жрецов, раскрылись старые заколдованные тропы, и сюда вновь нашли дорогу путники из других краёв. Со временем их становилось всё больше и больше.

— Ничего, Берта, — тепло сказала подошедшая к ней хозяйка, — и тебя ещё обязательно когда-нибудь найдёт твой суженый.

Девушка вся так и содрогнулась от этих слов.

— Нет уж, хватит с меня пока суженых. Да и мало ли ещё дел на белом свете?

— Может, ты и права, — не стала возражать хозяйка, — да и мой-то муженёк сгинул, всё бранила я его — теперь жаль, а ничего не исправишь... но ладно уж, — она через силу улыбнулась, — ты мне вот что скажи, золотце: чем же ты займёшься теперь, когда стала смертной?

— Не знаю. А время-то идёт. Я впервые это чувствую. Каждое мгновение ценно, понимаете? Каждое, — она проникновенно взглянула на хозяйку, — потому что может стать последним. Как вы, люди, живёте с этим осознанием...

— Привыкай, чай, ты тоже теперь человек. Ладно уж, — махнула та рукой, — до поры, до времени можешь оставаться у нас. Обучим тебя нашим деревенским работам. Ты девушка неглупая, быстро научишься. А там уж видно будет.

Когда хозяйка ушла, Берта в который уже раз достала шкатулку. И впервые за всё это время осмелилась её открыть.

“Ничего, — в ужасе поняла она, — фальшивка!”

Она откинулась спиной на зелёную травку, и взгляд её устремился в прекрасное голубое небо, без единого облачка, в котором ярко сияло солнце.

“Что ж, — подумалось ей, — может, оно и к лучшему. Раз я не смогла, так, надеюсь, хоть эта шкатулка принесёт тебе счастье”.

* * *

В это же время в тёмном-тёмном лесу, на полянке у костра, сидел известный чернокнижник Голдерфилд; рядом щипал траву стреноженный конь. Колдун получил желаемое, шкатулка была в его руках. Но, как это ни странно, он совсем не испытывал радости от долгожданного триумфа. Он всё никак не мог выбросить из головы образ наивной полудницы, которую оставил позади, далеко позади.

В раздумьях он раскрыл шкатулку. Внутри пульсировали, вращались, смотрели то туда, то сюда три пары человеческих глаз.

— Жалкий колдунишка, значит? — мрачно усмехнулся он. — Ну, это мы ещё посмотрим. Что скажешь… Изенгрим? — обратился он к разостланной у костра волчьей шкуре.

И над всем тёмным лесом пронеслись раскаты жуткого, леденящего душу хохота.