Манёвр (джен)

Тишка — так звали пацанёнка — казалось, уже совсем привык к жизни в Петербурге, где он прятался в закутках недалеко от Сенного рынка. Но так было не всегда. Всего год назад он ещё жил с матерью и отцом в уездном городке Тверской губернии. Его отец, Лексей Петрович, был крестьянином-отходником: их родная деревня осталась далеко позади, их родители умерли, а здесь, в городе, они снимали тёмную каморку при артели плотников. Вся их жизнь держалась на двух вещах: на отцовских заработках и на той копейке, что Акулина Васильевна выручала, подрабатывая шитьём для жён мастеровых.

Когда отца не стало — сорвался с лесов на строительстве церкви, — мать, Акулина Васильевна, осталась без средств. Подрядчик, у которого они снимали каморку, выгнал их с вещами — ждать от вдовы было нечего, а место нужно было освободить для новых работников.

Акулина Васильевна металась в поисках помощи. Она ходила в цех, к которому был приписан муж, но староста, покачав головой, выдал ей три рубля из кассы взаимопомощи — «на помин души и больше не приставай». О государственной пенсии не могло быть и речи — Лексей был простым крестьянином, а не чиновником. Смерть кормильца в один миг превратила их жизнь в борьбу за выживание.

Отчаявшись, Акулина Васильевна вспомнила о младшей сестре Анне, которая несколько лет назад устроилась в Петербург гувернанткой и, к общей радости, вышла замуж за мелкого чиновника — человека с положением!

В те редкие месяцы, когда из Петербурга приходили весточки, Акулина Васильевна бережно перечитывала письма сестры, пахнувшие городской пылью и дешёвыми духами. В последнем письме Анна писала, что прихворала — «грудь побаливает, кашель одолевает», — но тут же спешила успокоить: «не тужи, сестра, к весне как рукой снимет». Эти строчки Акулина Васильевна читала вполголоса, пока Тишка дремал у печки, ещё не зная, что видит последние слова, написанные рукой сестры; что это письмо — уже прощальное, а легкомысленное «как рукой снимет» обернётся вечным молчанием из столицы.

В полной безысходности Акулина Васильевна перебрала все вещи в их каморке. Кроме креста и сережек, продать было, казалось, нечего. И тут её взгляд упал на мужнин плотницкий инструмент — топор, пилу-ножовку, рубанок, долото и несколько стамесок, аккуратно завёрнутых в холстину. Для Лексея это была не просто утварь, а орудие ремесла, кормившее семью. Акулина Васильевна неделю не могла на это решиться, но голодный взгляд Тишки и пустой сундук пересилили. Инструменты отнесли старшине цеха. Тот, зная, что они были добротными, с тяжёлым сердцем дал за них полтора рубля. Этих денег хватило, чтобы упросить погонщика обоза взять их с собой до столицы за полтину, с условием, что в дороге Акулина Васильевна будет штопать одежду. Продажа этих инструментов стала горькой точкой — теперь у них не осталось ничего, что связывало бы с прошлой, хоть какой-то жизнью.

К вырученным деньгам она добавила те несколько десятков копеек, что удалось выручить за медный крест покойного мужа и свои свадебные серьги. Теперь у неё был крошечный, но всё же капитал на дорогу.

Неделю они с Тишкой тряслись в телеге с обозом, ночуя на постоялых дворах, пока наконец не достигли столицы.

Найти дом сестры оказалось непросто. Чиновник, муж Анны Васильевны, жил в каменном доме на Офицерской улице. Когда Акулина Васильевна с Тишкой, запылённые и уставшие, предстали на пороге, чиновник — человек с бакенбардами и в накрахмаленном воротничке — сначала опешил, потом нахмурился.

«Сестра ваша, Анна Васильевна, скончалась от чахотки полгода назад, — сухо сообщил он, не приглашая войти. — Я же вступил в новый брак. Не могу содержать родственников покойной жены».

Акулина Васильевна, обессиленная, упала на колени прямо на холодные каменные ступени: «Христа ради, хоть ночлег дайте! Ребёнок замерзает!»

Новая жена чиновника, выглянув из-за его спины, фыркнула: «Опять нищие какие-то! Прогони их, Фёдор Карпович!»

Дверь захлопнулась. Тишка навсегда запомнил звук щелчка засова — сухой, окончательный.