Пленник Изенгарда (джен)

Что́ Саруман собирается ему объяснять?!

В объяснениях тут, кажется, уже совершенно не было ни малейшей необходимости. И так всё было понятно... Шахты, орки, рудничный огонь... А он, Гэндальф — беспомощный и презренный пленник, ибо ни чем иным, как пленом, пребывание под охраной в запертой комнате быть не могло. Его не связали и не посадили в подземелье под башней — и на том спасибо! — и даже не отобрали вещи, но поделать он сейчас всё равно ничего не мог — ни выйти из покоев, ни узнать, что происходит снаружи, ни даже посмотреть в окно. Вернее, смотреть можно было сколько угодно — только квадратики стекла в ячейках частого переплёта оказались такие толстые и мутные, что сквозь них невозможно было ничего увидеть.

Кто бы мог подумать, что Саруман — Саруман Белый! — так запросто предаст дело Света и обратится ко Злу! Унизится до союза с орками, допустит в разум помыслы и методы Саурона, возжаждет Кольцо... да ещё так легко и подло заманит Гэндальфа в ловушку! Досадовать на собственную доверчивость и недальновидность было поистине мучительно, но ничего иного Гэндальфу отныне не оставалось. Ещё мучительнее было сидеть сложа руки, костеря и себя, и Сарумана последними словами — и, каминными щипцами выдернув из лавки неаккуратно торчащий гвоздь, волшебник убивал время тем, что пытался выцарапать этим гвоздем крохотные заклепки в деревянном оконном переплете. Он потратил на это занятие почти весь день, но в конце концов оно увенчалось успехом — Гэндальф сумел-таки отковырять замазку, вынуть из рамы одну из реек, пробиться к свету и одним глазком заглянуть в открывшуюся щель.

Всё, что ему удалось увидеть — это крохотный клочок пространства между подножием Ортханка и восточной стеной. Впрочем, этого было достаточно... Когда-то Ортханк окружали пышные сады и яркие цветники, аллеи плодовых деревьев и травяные лужайки — теперь от былого роскошного парка остались лишь небольшие островки деревьев и кустарников там и тут. Остальная земля была занята непонятными строениями из бруса и уродливого серого камня, над которыми кое-где торчали окутанные клубами белого пара трубы. Между домами тянулись мощеные дороги, по которым сновали крохотные фигурки (людей? орков?), кругом возвышались штабеля бревен и кучи угля. Слышались скрипы и стуки шестерен и загадочных механизмов, а над берегом Изена вращались огромные колеса, приводя в движение чудовищные коленчатые валы. Это был изуродованный, оскверненный Изенгард — язва, вскрывшаяся на теле Арды и вылившая на чистую цветущую землю отвратительный гной, — и видеть всё это было больно и страшно. Зачем, зачем это всё? Какие темные замыслы таятся в голове Сарумана, к чему он готовится, что́ хочет построить на обломках былого мира? Сердце у Гэндальфа заныло... Хотелось с чувством браниться и в бессильном гневе бить кулаками о стену. А ещё — сесть и раскурить трубочку, но за время пути запасы трубочного зелья у волшебника поистощились изрядно, а пополнить их было негде...

Саруман появился только к вечеру.

Вошел без предупреждения — стремительным шагом не терпящего праздности человека, скользнул по Гэндальфу бесстрастным, ничего не выражающим взглядом. В руках Белого мага был посох — и прежде, чем дверь за ним закрылась, Гэндальф успел разглядеть за порогом смутные фигуры могучих сарумановых молодцев. Стража, чтоб их...

— Ну, — хрипло сказал Гэндальф вместо приветствия, — и что́ там... с твоей шахтой?

Саруман тоже не снизошел до светских учтивостей. Присел за столик возле окна и кивком указал Гэндальфу на соседнее кресло.

— Тебя что, это в самом деле интересует?

— Много погибших?

Саруман прислонил посох к стене, открыл сумочку, висевшую у пояса, и, к непомерному изумлению Гэндальфа, извлек оттуда небольшую резную коробочку — табакерку. Поставил её на столик, открыл — и ноздрей Гэндальфа коснулся знакомый ядреный дух «Старого Тоби». Трубочное зелье из Шира — здесь, в Изенгарде?.. Что́ это — тонкое издевательство, гнусный намёк или простое совпадение? Хотя теперь, пожалуй, понятно, откуда у Сарумана сведения о Шире и о Кольце — видимо, у него и среди хоббитов имеются ушлые пролазы и шпионы, докладывающие ему о перемещениях Гэндальфа Серого...

Белый маг вынул из коробочки щепотку табака на ногте, поднёс её к носу, резко вдохнул одной ноздрей. Закрыл глаза:

— Полдюжины погибших и десятка два раненых. Могло быть и хуже. С другой стороны, — отрывисто добавил он после небольшой паузы, — могло быть и куда лучше. Фаурух мог бы остаться жив, если бы не полагался на случай и проявил должную осторожность.

— Этот Фаурух, — спросил Гэндальф, — тоже орк? Которого ты пригрел в Изенгарде из чистого милосердия? Или из желания «провести любопытный опыт»?

Саруман пристально смотрел в стену, поверх плеча Гэндальфа — на какое-то мгновение волшебник даже испугался, что он заметил щель в оконном переплете, которую Гэндальф предусмотрительно заткнул хлебным мякишем. Но нет — взгляд Белого мага оставался рассеянным и отрешенным, он явно был погружен в собственные невесёлые мысли.

— Фаурух был толковым орком. Смыслил в грамоте и немного — в счёте, умел читать чертежи. Его ошибка была в том, что он не проверил вытяжные шахты... слишком мне доверял, был уверен, что крепь, возведенная по моим чертежам, выдержит любой подземный удар. Но крепь не выдержала... Я где-то ошибся в расчётах. Не принял во внимание напор рудничного духа. Вернее — то, насколько стремительно он может возрасти при быстром скоплении, и... — Он резко оборвал себя на полуслове, точно внезапно вспомнил, где — и перед кем — находится. Исподлобья взглянул на Гэндальфа. Добавил сухо, явно досадуя на собственную неуместную откровенность: — Впрочем, я пришёл говорить с тобой не об этом.

— А о чем нам с тобой вообще теперь говорить... друг мой? — Гэндальф горько усмехнулся. «Старый Тоби» дразнил его и искушал не хуже Кольца — и волшебнику стоило некоторых усилий сохранять вид равнодушный и скучающе-небрежный. Он тоже сел за стол напротив Сарумана, поставил посох к стене на расстоянии вытянутой руки. Пусть этот мерзавец издевается надо мной, сколько влезет, мрачно сказал он себе, Гэндальф Серый тоже не лыком шит!

— Скажи: с каких пор Саруман Белый утратил мудрость, предал Орден Истари и Светлый Совет и обратился ко Злу? Я приехал к тебе, как к соратнику и старому другу, просить помощи и совета и... что я вижу? Былого Изенгарда больше нет... кругом орки, во́роны, злобные твари, железо и шахты, огонь и дым, шестерни и колеса... Во что превратился Изенгард? Где пруды и зелёные лужайки, где солнечные аллеи и цветущие сады? Все сгорели в одночасье? Или отправились в топку твоего безумия?

— Цветущие сады... — Саруман помолчал. Громким щелчком захлопнул табакерку и, повертев её в руках, спрятал в кожаную сумочку. — Цветущие сады были хороши, когда в Изенгард исправно тёк ручеек золота из Гондора, и крепость ни в чем не знала нужды. Но время идёт, Гондор слабеет под напором сил с Востока и Юга, и ему уже не до своих северных вотчин... С некоторых пор мне приходится самому думать о том, на какие средства содержать Изенгард и местный гарнизон. Заметь: ты ел на ужин мясо и хлеб с маслом, пил вино из серебряного кубка, сидел у горящего очага, читал книгу при свете бездымной свечи, лёг в тёплую постель на мягкую пуховую перину... Ты полагаешь, всё это падает в Изенгард с неба?

— Я так не полагаю, но... чем тебе помешали сады и цветники?

— Ничем. Сады и цветники хороши в качестве услады для глаз, но в насущном хозяйстве они бесполезны и занимают слишком много места. Когда-то давно я, помнится, пытался наладить торговлю с Роханом, продавать соседям фрукты, ягоды и что там ещё росло в твоих садах... Но Рохан не испытывает нужды в этих товарах, яблоки и груши там никого особо не впечатляют. Зато интересует другое — кузнечные и скобяные изделия, посуда, ткани, бумага, стекло, металлы, красители... Да, в Изенгарде есть ткацкие и бумажные мастерские, шахты, железоплавильни, кузни, очень удачно неподалеку в горах обнаружилась крупная рудная жила. Я привечаю в Ортханке умелых ремесленников, мастеровых и просто знающих людей из разных стран и земель — и это даёт свои плоды... Мы обуздали Изен, заставили работать воду и пар, выплавляем железо, делаем спирты и чернила, нашли надежный способ получения стекла... Ну что ж, ради всего этого пришлось пожертвовать большей частью садов и парков. Тем более для печей и плавилен нужно топливо.

— Страшно спросить, где ты его берёшь...

— Мы добываем уголь в горах, но пока не в очень больших количествах. И это, как видишь, бывает небезопасно.

— А когда угля не хватает... ты вырубаешь ближайший лес?

— Не более, чем другие. — Саруман поднял брови. — Люди Нуменора, помнится, когда-то свели для своих нужд обширные леса Энедвейта... Почему бы тебе не опечалиться для начала по этому поводу?

— Это печально, — признал Гэндальф, — но это дело давнее... А ты теперь, значит, взялся за Фангорн? Старик Древобород, полагаю, этому не слишком-то рад.

Белый маг презрительно скривил губы:

— По-твоему, меня сильно интересует мнение этого дремучего пня, веками не вылезающего из своей чащи?

Гэндальф возмутился:

— Этот «дремучий пень» — древнейшее существо Средиземья, видевшее чуть ли не зарю Арды!

— И это как-то отменяет то, что он — дремучий пень? — процедил Саруман. — Да ни в малейшей степени, смею тебя уверить.

— Ну, знаешь...

— Как давно ты с ним в последний раз разговаривал, с Древобородом-то? Двести лет назад? А я вынужден был чуть ли не каждый месяц ходить к нему на поклон... умасливать его для того, чтобы он позволял хотя бы приближаться к своему лесу... ждать по полдня, пока это древнее бревно вспомнит собственное имя и сообразит, кто я такой...

— А... орки? В Изенгарде полным-полно орков! «Приглядываешься к ним попристальнее», да?

— Да. Уже во многом пригляделся. Орки крепки, выносливы, неприхотливы и как рабочая сила обходятся куда дешевле людей. Они привыкли жить под землей, поэтому делают самую тяжёлую и грязную работу в копях и шахтах, и делают её хорошо. И не слишком стремятся вернуться в горы, потому что здесь, в Изенгарде, они всегда сыты, в тепле и безопасности... и могут не опасаться, что им или их детям прилетит стрела в спину от какого-нибудь представителя Свободных Народов. Более того — они приходят сюда целыми племенами, в количестве, даже куда большем необходимого. Я забочусь о том, чтобы жители Изенгарда ни в чем не испытывали недостатка, и орки платят мне за это сторицей.

Гэндальф сидел, едва веря своим ушам. Это было даже хуже, чем он ожидал. Саруман не просто отвернулся от Света — он погряз в болоте Тьмы с головой, и, что ужаснее всего, даже не пытался этого замечать...

— А крепостной гарнизон... тоже состоит из орков?

— По большей части. Есть и люди.

— Из Дунланда?

— Есть и из Рохана. Но да, в основном — из Дунланда. А что тебя так удивляет? — Поставив локти на ручки кресла, Саруман сложил пальцы «домиком» и внимательно смотрел поверх них на Гэндальфа. — Люди Дунланда чем-то отличаются от людей Рохана? У них хвост, три глаза или рога во лбу?

Гэндальф не смутился:

— К чему эта насмешка, Саруман? Меня уже ничто не удивляет... Просто дунлединги никогда не принадлежали к Свободным Народам. Они не ведут свой род от властителей Нуменора, не присягали на верность королям Гондора и не противостояли Злу на протяжении веков.

— Поэтому в глазах Свободных Народов всегда были презренными дикарями.

— Я этого не говорил.

— И не надо. Но смею заметить, что работают они ничуть не хуже рохиррим, да и спеси в них ровно столько же. У меня, знаешь ли, есть отличная возможность сравнить, потому что людей из Рохана в Изенгарде тоже хватает.

— Что ж, — сухо заметил Гэндальф, — среди представителей любых народов всегда находились негодяи и предатели.

— Хорошие люди — тоже, — невинно добавил Белый маг. — И даже странно, что ты, такой ярый поборник добра и света, первым делом прозреваешь повсюду негодяев и предателей.

Гэндальф нервно усмехнулся:

— Я прозреваю предателей не «повсюду», а там, где они несомненно есть. И, как бы там ни было, всё это вряд ли может тебя оправдать.

Белый маг по-прежнему был невозмутим, как скала:

— Я не ищу у тебя ни оправданий, ни одобрения... ни даже особого понимания. Я просто объясняю происходящее. Впрочем, судя по твоей физиономии, даже это делаю зря... Что ж, то, что наша беседа окажется бесполезной и ни к чему не приведет, было, в сущности, ожидаемо с самого начала. Я этим не удивлён и не раздосадован... и даже, пожалуй, мог бы сказать, что расстроен нашими разногласиями и сожалею об этом.

— Но не скажешь?

— А это что-то изменит? — Саруман помолчал. Бросил на Гэндальфа странный испытующий взгляд, но тут же с едва уловимым вздохом прикрыл глаза: — Тем не менее я и в самом деле сожалею... отчасти.

— Неужели?

— И был бы рад, если бы мы действительно продолжили этот разговор как давние соратники и друзья, а не как пара упрямых псов, гавкающих друг на друга из-за глухой каменной стены.

— Да ты никак предлагаешь мне к тебе присоединиться? — Гэндальф хрипло расхохотался и сам испугался своего надтреснутого, нездорового смеха. — К чему? К твоему безрассудству? К «изучению» орков? К жажде заполучить Кольцо и стремительному падению во Тьму? Когда-то я знавал другого Сарумана Белого — мудрого, прозорливого, чистого делами и помыслами, — а теперь... извини. Ты не видишь, как позволяешь Тьме захватить тебя, ты пытаешься пошатнуть устои мира в угоду собственной гордыне, ты стал глуп и жалок в своей слепоте. Я отчаянно сожалею от этом... но, боюсь, нам с тобой отныне действительно не о чем говорить.

Белый маг смотрел мрачно. Лицо его по-прежнему было бесстрастно и бледно, лишь щеки слегка зарделись — видимо, слова Гэндальфа всё-таки задели его куда больше, чем он хотел это показать.

— Что ж, хорошо. — Голос его звучал ровно. — Слепцу ни к чему разговаривать с глухим. Закончим эту беседу, тем более что я, в отличие от тебя, не могу позволить себе тратить время на пустую болтовню. У меня был сегодня тяжёлый день, и завтра будет такой же. Поэтому, чтобы ты ни ныне, ни присно не докучал мне своим назойливым любопытством, ты останешься здесь, в этих покоях.

— Навсегда? — спросил Гэндальф сквозь зубы.

— До тех пор, пока я не сочту нужным тебя выпустить. И... ещё одно.

— Что?

Саруман резко поднялся.

— Отдай мне посох и меч. Пока ты находишься в Изенгарде, они тебе не понадобятся.

Ну, конечно, этого следовало ожидать... Гэндальф тоже медленно встал, выпрямился... Невольно смерил взглядом расстояние до двери, за которой осталась саруманова стража.

— Я теперь пленник?

Саруман коротко усмехнулся:

— Просто — дорогой гость, которого не хочется отпускать... Можешь воспринимать это так.

За окном отрывисто закаркал ворон — громко и резко, точно засмеялся. Гэндальф едва не вздрогнул. Внутри него как будто натянулась крепкая тетива...

— Зачем ты меня сюда вызвал? Чтобы узнать, где Кольцо? И... посадить меня в клетку?

— Да. Потому что ты слишком любишь совать нос туда, куда не следует, Гэндальф Серый. Разумеется, узнать имя Хранителя мне самому будет не сложно, и рано или поздно я это сделаю, но ты мог бы изрядно облегчить мне задачу.

Что ж, личина была окончательно сброшена, Белый маг сделал свой выбор и бесповоротно предался Злу. Подлец и негодяй. Для чего ему Кольцо? Чтобы попытаться подчинить его себе, использовать его Силу, свергнуть Саурона... и стать очередным Черным Владыкой? Или всё гораздо проще?

Гэндальф глубоко вздохнул. Отступил, стиснул в руке посох — судорожно и крепко, как ладонь давнего испытанного друга.

— Посох тебе придётся отнимать силой.

Саруман пожал плечами:

— Ты уверен, что действительно этого хочешь?

Взгляд его стал суровым и сосредоченным, длинные бледные пальцы впились в черную лакированную поверхность посоха, как птичьи когти. В навершии вспыхнул свет — жёлтый и пронзительный, будто кошачий глаз.

— Для чего тебе Кольцо? — негромко спросил Гэндальф. — Уж не для того ли, чтобы передать его Саурону и тем самым доказать ему твою собачью преданность?

Глаза Сарумана оставались холодными и непроглядными, как вода в глубоком колодце:

— Я не собираюсь никому передавать Кольцо. Я даже не собираюсь его использовать, если уж тебя так это пугает.

— Тогда зачем?..

— Чтобы понять. Изучать его. Хранить. Спрятать от Саурона, в конце концов — из подземельев Ортханка Саурону достать его будет куда сложнее, чем из рук глупого невысоклика из Шира.

— Изучать? Хранить?.. Ты точно сошёл с ума... Это игра с огнём!

Саруман и бровью не повел:

— Огня можно бояться — а можно научиться им владеть. Не забывай, что и я, и Саурон — ученики кузнеца Аулэ.

— Я и не забываю, — процедил Гэндальф. — В последние пару дней ты напоминаешь мне об этом каждое мгновение.

Саруман сделал вид, что пропустил шпильку мимо ушей:

— Рад, что тебя это так впечатляет. Тем не менее я хорошо знаю и Артано, и, гм, особенности его мастерства. Кольцо для меня — не таинственная неуправляемая стихия, как для всех вас, а вещь, подчиняющаяся вполне определённым магическим законам. Я представляю себе основу заключённых в него заклятий и общую суть его работы, но... мне необходимо выяснить кое-какие тонкости. Тогда, вероятно, я найду возможность обезвредить Кольцо наиболее простым и безопасным способом. Вот и всё.

Гэндальф покачал головой. Ему было и смешно, и горько одновременно:

— Нет. Ты лжешь, Саруман... в том числе и самому себе. А может, не лжешь, а просто отчаянно заблуждаешься, но сути дела это не меняет... Ты не разберешь Кольцо на составные части, как механизм из шестеренок — это невозможно! — ты не спрячешь его ни под землей, ни под водой. Из самых глубоких, самых потаенных подземельев Ортханка оно дотянется до тебя... — Он взглянул Белому магу в глаза. — Уже дотянулось. И, отрицая это, ты совершаешь ошибку... друг мой. Которая больше похожа на преступление.

— В ваших глазах, — отрезал Саруман. — Твоих и этих пусторечивых болтунов из Совета.

— Для тебя этого мало? По-твоему, ты идёшь верным путем?

— Как бы там ни было, я иду, — помолчав, сказал Белый маг. — Или пытаюсь идти... а не топчусь на месте, в отличие от вас, страшась будущего, оплакивая настоящее и постоянно оглядываясь назад. Ты ведь сам знаешь: магия в этом мире не вечна, Серый... Эльфы мало-помалу переселяются за Море, а вместе с ними Средиземье покидает и то, что мы называем «волшебством». И, если уничтожить Единое Кольцо, как ты этого хочешь, истечение магии ускорится многократно, а мы пока к этому не готовы...

— А ты, значит, намерен подготовиться? Разрушить мир... а потом пытаться создать что-то новое на жалких руинах? Да может ли вообще получиться что-то сто́ящее из уродливых обломков, а?

Саруман внимательно смотрел на него.

— Мы этого не узнаем, пока не попробуем, Гэндальф. Но всё же будущее этого мира не за эльфами, не за магами — за людьми. А у них магии нет. Поэтому им нужны будут «железо и огонь», «шестерни и колёса», а также знания и умения со всем этим обращаться, как ни прискорбно для тебя сейчас это осознавать.

— Ты уж договаривай свою мысль до конца, — прохрипел Гэндальф. — Будущее — за людьми... и за орками, надо полагать?

Саруман качнул головой:

— Нет. Орки тоже творения магии, пусть и темной, и со временем уйдут из Средиземья так же, как и эльфы... или смешаются с людьми, в конце-то концов. Но здесь и сейчас нам от их существования никуда не деться, так что, как по мне, пусть они лучше служат нам, чем Саурону. И до тех пор, пока эта невероятно сложная мысль не станет для тебя простой и привычной, ты останешься здесь. — Он требовательно протянул руку: — Посох!

Наверно, ещё можно было сопротивляться... Попытаться нанести удар, отбросить Белого мага с дороги, прорваться к двери... Но Гэндальф не успел ответить: мягкая, но неумолимая сила ударила его в грудь, сбила с ног, отшвырнула к стене; посох вырвался из его руки и упал в ладонь Сарумана.

Все было кончено. Гэндальф был обезоружен, повержен, распластан у ног врага, как раздавленная медуза... Белый маг молча повернулся и вышел из комнаты, — и дверь за ним со стуком закрылась.