Пленник Изенгарда (джен)

Гэндальф подъехал к Изенгарду на исходе дня. Солнце клонилось к закату, и с запада на долину Нан-Курунир неторопливо наползали тени горных вершин. Острые зубцы Ортханка вонзались в небо, царапая серое брюхо проплывающего над Изенгардом облака; над башней кружили во́роны, порой оглашая окрестности резким карканьем. Один из них опустился на скальный выступ неподалеку и, склонив голову к плечу, внимательно разглядывал гостя чёрными гла́зками-бусинками.

Ворота крепости были заперты.

Уставший конь Гэндальфа тяжело поводил боками. На путь от Бри ушло пятнадцать дней, и бо́льшую их часть волшебник провел в седле, позволяя себе лишь краткие привалы для того, чтобы передремать несколько часов и дать необходимый отдых коню. Зе́мли меж Тарбадом и Вратами Рохана были пустынны, местные жители относились к чужакам с недоверием, и лишь раз, в дождливый день, Гэндальф решился заночевать в придорожном трактире, которых до тех пор избегал, не желая привлекать к себе излишнего внимания. Конечно, ни тяготы пути, ни необходимость существовать под открытым небом и летом, и зимой Серого мага не слишком пугали, но все же ко времени, когда перед ним наконец показались высокие стены Изенгарда, он и сам начал ощущать себя загнанной лошадью.

— Не унывай, дружище, — он ласково потрепал коня по холке, — вот мы и на месте. Скоро отдохнём.

В створе ворот меж тем приоткрылось крохотное, забранное частой металлической решеткой смотровое окошко:

— Кто идёт?

У говорившего был глухой, грубый, хриплый голос... «Пожалуй, здесь даже подошло бы слово "рычащий"», — мельком подумал Гэндальф. Впрочем, волшебник слишком устал и слишком хотел наконец оказаться хоть под какой-то крышей, чтобы сейчас заострять на этом внимание.

— Гэндальф Серый. Белый маг знает обо мне и меня ждёт.

За окошком, судя по всему, кратко посовещались. Возникла небольшая заминка; наконец загремели замки, загрохотали засовы, и тяжёлые, даже на вид скрипучие ворота распахнулись, причём, против ожиданий Гэндальфа, совершенно бесшумно, будто не весили ни унции; и, пропустив гостя, так же бесшумно сомкнулись за его спиной. Вновь загрохотали запоры...

На мгновение волшебнику стало не по себе. Почему? Он не мог сказать... Слишком уж недобро и подозрительно звучали голоса стражей, слишком мрачно и зловеще кричали над головой черные птицы? Он оглянулся, ища взглядом любопытного ворона, который наблюдал за ним с выступа скалы, но того уже как ветром сдуло.

Мощеная камнем дорога, упиравшаяся в подножие Ортханка, по обочинам была обсажена тополями и вязами; за переплетением их ветвей виднелись смутные очертания строений, занимавших пространство внутри крепостных стен. Через равные промежутки высились фонарные столбы с коваными светильниками на верхушках; там и тут, как грибы, торчали полукруглые купола неясного для Гэндальфа назначения, над ними поднимались жидкие серые дымки́. Солнце почти скрылось за гребнем горы, и чаша Изенгарда была заполнена сгущающимися сумерками; лишь на верхушке башни, на острие одного из рогов ещё горели алые отблески заката, и от этого вершина Ортханка казалась залитой кровью.

Саруману, видимо, уже доложили о прибытии гостя, и Белый маг встречал Гэндальфа на ступенях башни — облаченный, как всегда, в просторные светлые одежды и непроницаемую светскую учтивость. На губах его мерцала едва уловимая улыбка:

— Приветствую, друг мой... Что ж, вижу, ты в кои-то веки решил не пренебрегать моим приглашением.

— Радагаст передал мне, что ты хотел меня видеть, — пояснил Гэндальф.

— Но приехал ты не из-за этого.

— По правде говоря, мне нужна твоя помощь.

— Охотно верю. — Саруман едва заметно посмеивался в бороду.

В тёмных глазах мага поблескивали алые искры — такие же острые и странно-пронзительные, как яркие отсветы заката на верхушке башни.

* * *

В покоях Сарумана, несмотря на тёплый летний вечер, горел камин.

Свечи, стоявшие на столе, зажигал закутанный в темное одеяние слуга — невысокий, ростом с десятилетнего ребёнка, — и в первое мгновение Гэндальф за мальчика-отрока его и принял. Хотя, пожалуй, для ребёнка зажигальщик был слишком кряжист и странно согбен: одно его плечо как будто было выше другого, и спина выгибалась небольшим горбом. Карлик? Гном? Или... полурослик? Гэндальф не успел разглядеть; несмотря на увечье и некоторую хромоту, слуга двигался проворно и бесшумно и, покончив с делом, незаметно исчез за дверью.

Белый маг указал гостю на деревянное кресло возле очага, и Гэндальф поспешил воспользоваться приглашением. Кресло, по совести говоря, оказалось жёстким и неудобным, но после многих дней, проведённых в седле, волшебник искренне мог почесть его прямо-таки ве́рхом роскоши.

— Радагаст сказал мне, что Девятеро вновь объявились в землях к западу от Андуина. Это правда, Саруман?

— Да. Они охотятся за Кольцом. — Саруман тоже опустился в кресло, стоявшее по другую сторону невысокого столика, разделявшего собеседников. Бросил на Гэндальфа странный быстрый взгляд из-под полуприкрытых век: — И у меня есть некоторые основания полагать, что тебе известно, где оно.

— Вижу, — пробормотал Гэндальф, — у тебя повсюду глаза и уши...

Лицо Белого мага оставалось непроницаемым:

— Тебе не приходило в голову, что у меня не было бы нужды в этих «глазах и ушах», если бы я получал сведения из первых уст, а не вынужден был выуживать их по крупицам из той и без того не слишком чистой воды, которую ты вдобавок постоянно мутишь? Но, согласно твоему мнению, я, истари и глава Светлого Совета, разумеется, должен узнавать обо всем в последнюю очередь.

Гэндальф опустил взгляд.

— Я не хотел сообщать тебе непроверенные сведения.

— Теперь, надеюсь, они проверенные?

— Вполне.

— Значит, Кольцо действительно... обнаружило себя. — Саруман задумчиво смотрел на язычки огня, бесшумно плясавшие в камине. — Где оно сейчас? В Шире?

— Тебе и это известно? — Гэндальф на мгновение растерялся. — Откуда?

— Ты сам только что подтвердил, — проворчал Саруман. — Но, признаться, меня куда больше интересует, почему оно ещё там, а не уже здесь.

— Ты полагаешь, стены Ортханка могут послужить для него... и от него достаточной защитой?

— Стены Ортханка пропитаны древней магией.

— В том-то и дело... Кольцо питается магией и может обрести в Изенгарде небывалую мощь. И устоять перед желанием надеть его будет почти невозможно... Поэтому я не рискнул его взять и уж тем более везти сюда.

Саруман прикрыл глаза:

— Иными словами, ты мне не доверяешь.

Гэндальф устало пожал плечами:

— Просто... не хочу подвергать ненужному искушению ни тебя, ни себя.

— Тогда что́ ты намерен делать?

— Полагаю, самое правильное — отправить Кольцо в Ривенделл, к эльфам, и созвать там Светлый Совет. Ты ведь будешь на нем присутствовать?

— Непременно.

— Нужно найти способ избавиться от Кольца — раз и навсегда. Уничтожить, чтобы оно больше никогда не явилось в мир.

Саруман поднял брови:

— Весьма решительные планы. Но у кого Кольцо сейчас? Ты опасаешься вверить его сильнейшему магу Средиземья, но притом не боишься оставлять у нынешнего владельца?

— Он... нынешний владелец... далёк от магии, — пояснил Гэндальф, — не одержим ни тщеславием, ни излишним честолюбием, и потому, э-э, может успешно сопротивляться чарам Кольца. Конечно, рано или поздно Кольцо сломит и его волю, но у меня есть основания считать, что это случится скорее поздно.

— Как его имя?

Отворилась дверь, вновь вошёл, прихрамывая, давешний слуга, по-прежнему закутанный в плащ и капюшон; в руках его был поднос с хлебом, сыром, тонко нарезанными ломтиками ветчины и тарелкой фруктов; из корзинки, висевшей на руке, выглядывало горлышко запотевшей бутыли. Он расставил принесенную снедь на столе, ловко откупорил бутыль, разлил по чашам золотистое гондорское вино. На секунду, когда он склонился над столом, лицо его попало в пятно света, падающее от свечи, и, взглянув на него, Гэндальф едва не вздрогнул.

Это был не гном. И уж тем более не хоббит. Орк.

Низкорослый пещерный орк с Мглистых гор.

Орк — здесь, в Ортханке! В покоях Белого мага! Откуда?!

Гэндальф оторопел. Что всё это значит? Смутное опасение, до сих пор царапающее его, точно попавшая за шиворот хвоинка, разлилось по телу мерзкой холодной волной.

— Благодарю, Ургыш. Больше ничего не нужно, — вполголоса сказал Саруман. Ургыш коротко поклонился — и исчез, по-прежнему без единого слова.

Белый маг перехватил взгляд Гэндальфа. Сдержанно пояснил:

— Как-то по осени, пару лет назад этого бедолагу полумертвым вытащили из Изена — видимо, он сорвался со скалы в воду чуть выше по течению. Или ему помогли сорваться... Все думали, что он помрёт от ран и переохлаждения, но он как-то умудрился выжить, орки живучие... И что оставалось делать, швырнуть его обратно в Изен? Я взял его прислуживать в башне, вот и все... Мне нужен был слуга для всяких мелких поручений.

Гэндальф глотнул вина. Вон оно что. Объяснение Сарумана было настолько же простым и обыденным, насколько и выбивающим почву из-под ног.

— Ты меня... удивил.

— Чем? — спокойно спросил Саруман. — Тем, что проявил милосердие? Или тем, — добавил он после паузы, — что проявил милосердие к орку? Это, по-твоему, было неправильно и не слишком уместно?

Гэндальф чуть помедлил, прежде чем ответить. Потом заговорил — тщательно взвешивая каждое слово, точно лекарь, отмеряющий порции опасного снадобья:

— Ты говоришь странные речи, Саруман... Орки никогда не принадлежали к Свободным Народам. Орки — зло, и проявлять к ним милосердие — все равно что проявлять милосердие к крысам, которые хотят заполонить и осквернить твой дом.

— В отличие от крыс, орки разумны, — заметил Саруман.

— И это делает их ещё более опасными.

— То есть ты не допускаешь мысли, что в ответ на помощь и проявленную доброту они могут испытывать признательность и благодарность?

— Что? Орки? Ты шутишь? Это невозможно!.. Или, по крайней мере — более чем сомнительно.

— Но точного ответа у тебя нет?

— А ты, давая этому орку кров и защиту, надеешься его получить?

Губы Белого мага вновь тронула едва заметная улыбка.

— Почему бы и нет? Можешь считать это моей причудой, — небрежно сообщил он. — Мне действительно интересно узнать, насколько орки способны откликаться на более-менее хорошее отношение. Но загвоздка в том, что Свободные Народы настолько далеко продвинулись в низведении орков до уровня крыс, что мысли о возможности приглядеться к этим существам попристальнее им просто претят. Хотя это было бы... полезным.

— Полезным? — Гэндальф окончательно пришёл в замешательство. — Для чего? Чтобы проникнуться орочьим мышлением и самим стать такими, как орки?

— Чтобы выяснить, не может ли это работать и в другую сторону, Гэндальф.

— Это безумие.

— Нет. Всего лишь любопытный опыт. Ведь никто, кроме Саурона, орками никогда по-настоящему не интересовался и не занимался. А чтобы победить врага, его надо изучить... Но никто из нас не хочет даже попытаться толком понять, что́ такое орки и чем они живут.

Гэндальф повернул голову и посмотрел Саруману в глаза. Но взгляд Белого мага был, как обычно, спокоен и непроницаем. Даже безмятежен.

— Отчего же — никто? Ты, я вижу, готов рискнуть. Но это опасная дорожка, Саруман... Весьма недальновидно доверять этим тварям и ждать от них преданности, признательности или простой благодарности. Им чужды подобные чувства.

— На чем основана твоя уверенность? На старых легендах? На страхе? На ненависти?

— На само́й их природе. Она искажена и тронута Тьмой. Свободные Народы никогда не видели от орков никакого добра и никогда не увидят впредь.

— Зато орки, надо полагать, видят от Свободных Народов сплошь добро, свет и благо. — Саруман по-прежнему невозмутимо улыбался. — И, либо Ургыш — счастливое исключение из правил, установленных Свободными Народами, либо ты ошибаешься, Серый. Орки не забывают зла, это верно... но и добра они не забывают тоже, просто с ними слишком часто обходятся, как с крысами, чтобы они могли проявлять себя как-то по-другому. Впрочем, разговор был не об этом, и мы, кажется, слишком сильно отклонились от первоначальной темы... Так как, ты сказал, звучит имя нынешнего Хранителя Кольца?

— Я тебе ничего не говорил, — возразил Гэндальф. — Да и не думаю, что оно, это имя, о чем-либо тебе скажет. Кроме того...

— Что?

Волшебник вздохнул:

— Я, признаться, сильно утомился с дороги. И предпочел бы продолжить разговор завтра, если ты не возражаешь.

Саруман несколько мгновений молчал. Словно всерьёз обдумывал возможность возразить.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ургыш проводит тебя в твои покои, там для тебя приготовлены горячая вода, ужин и постель. Ведь, надеюсь, ты не побрезгуешь моим гостеприимством, Серый? Под одной крышей... с орком?

* * *

Комнату Гэндальфу отвели чуть дальше по коридору — небольшую горницу с крайне простецкой обстановкой, которую составляли кровать в алькове у дальней стены, лавка у входа, деревянный шкафчик в углу и столик под окном с парой кресел обочь. Два окна, забранных частыми деревянными переплетами, выходили на восток, но за ними стояла тьма — над Изенгардом уже сгустилась ночь. В камине огонь не горел, но на столике под окном уютно мерцала пара свечей. Тем не менее вода в лохани за занавесью была горячей именно настолько, насколько необходимо, белье — чистым и свежим, перина — умеренно мягкой, суп и жаркое были отлично приготовлены, а сушёные фрукты в вазочке на полке буфета не слипались в невнятный ком и не грозили переломать зубы вкусившему. Жаловаться Гэндальфу было не на что.

Несмотря на усталость, он не спал. Долго лежал, томимый неясными предчувствиями, прислушиваясь к шорохам и скрипам старой башни, к сердитому погромыхиванию отдаленной грозы, к шёпоту ветерка за окном... Слова Сарумана, его внимательный взгляд и странный полусерьезный-полунасмешливый тон никак не шли у него из головы. Да ещё присутствие в Ортханке этого странного увечного орка... Настойчивые попытки мага выведать имя Хранителя...

Саруман. Курумо. Белый маг. Сильный, честолюбивый, целеустремлённый, сдержанный, порой даже скрытный. Никого к себе не подпускающий. Донельзя аккуратный и любящий раскладывать все по полочкам, всегда стремящийся к знаниям — иногда излишне неуёмно и напролом. Один из лучших учеников кузнеца Аулэ...

Как и Саурон.

Между ними общее — только это?

Гэндальф вяло ужаснулся. О чем я думаю? — уныло спросил он себя. О том, что Белый маг способен стакнуться с орками и предать дело Света? Конечно, Саруман — персонаж странный и всегда себе на уме, но я давно его знаю и уверен, что... Или всё же не уверен? Или просто думаю, что знаю?

Сон не шёл. Гэндальф беспокойно ворочался в постели. Мутным бледным пятном в окно заглядывала луна. В гулкой ночной тиши откуда-то донесся удар колокола — полночь...

Где-то внизу хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги и голоса — кто-то быстро прошёл, почти пробежал мимо двери гэндальфских покоев. За бегуном поспешали ещё двое, негромко, но взволнованно переговариваясь; голоса были такие же гортанные, глухие, рычащие, как у того стража у ворот... Неужто опять — орки?

Да что тут вообще творится?!

Гэндальф поднялся, осторожно подошёл к двери и, чуть помедлив, толкнул её. Он, пожалуй, даже не удивился бы, если бы дверь оказалась заперта и для верности заложена снаружи засовом.

Но она тут же притворилась — почти совершенно бесшумно. Перед Гэндальфом открылся темный, кое-где освещаемый пятнами света коридор: невидимые светильники горели в предназначенных для этого стенных нишах.

Навстречу ему тут же выступила из полумрака невысокая смутная фигура... Ургыш. Гэндальф едва не вздрогнул. Что он тут делает? Подслушивает? Шпионит? Орк смотрел снизу вверх, не дружелюбно, но и без открытой враждебности, скорее вопросительно — видимо, был приставлен к гостю в качестве слуги... и заодно, разумеется — бдительного стража.

— Принеси кувшин горячей воды, — бросил ему Гэндальф: надо было хоть ненадолго отослать его прочь. — И оставь у порога.

Потом вернулся в комнату и захлопнул дверь.

Подождал с полминуты, вновь осторожно выглянул в коридор. Ургыша не было, и Гэндальф бесшумно вышел из комнаты, постоял на месте, прислушиваясь, на цыпочках прокрался дальше, к лестнице.

В нишах мерцали лампы: бездымные свечи в стеклянных футлярах. В темноту — вверх и вниз — уходили бесчисленные каменные ступени. Чуть выше, на соседней площадке из приоткрытой двери на лестницу падало пятно света. Слышались голоса, один — грубый, хриплый — был орочий, другой — глубокий и звучный — явно принадлежал Саруману. Чуть помедлив, Гэндальф осторожно двинулся вверх, к приоткрытой двери.

О чем Белый маг может говорить с орками?

Белый маг — с орками?! Или он уже впрямь не слишком-то и Белый?

Поднявшись на верхнюю ступеньку, Гэндальф остановился возле приоткрытой двери, прислушиваясь. Осторожно заглянул в щель. Комната, скрывавшаяся за дверью, была погружена в полумрак, который рассеивали лишь несколько свечей, горевших в подсвечнике на столе. Тем не менее Гэндальф сразу увидел Сарумана: Белый маг стоял, склонившись над столом, опираясь на столешницу кончиками пальцев, и внимательно слушал подоспевшего вестника — человека (?) плечистого, рослого, крепко сбитого. Лицо мага было мрачным и встревоженным, иссеченным темными тенями. Вестник говорил хрипло, быстро и возбужденно, раскатывая на языке каждое «р»; ещё двое темных фигур стояли за его спиной, и в густом полумраке комнаты Гэндальф не мог их разглядеть.

— ...слишком поздно, — донеслось до Гэндальфа. — Фаурух и его парни как раз были внизу. Тряхнуло их будь здоров! Трое выбрались, остальные — нет...

— Западный рудник не пострадал? — спросил Саруман отрывисто.

— Нет, только восточный. Вытяжная шахта, видимо, засорилась, дурной воздух скопился. А Фаурух не стал проверять, понадеялся на новую крепь...

— Крепь должна была выдержать! Я делал расчёты... Но иногда рудничный дух скапливается не постепенно, а выходит внезапно, и это невозможно предусмотреть... Какова глубина обвала?

— Часть левого рукава рухнула — та, где дальние выработки. Это точно. А больше никто смотреть пока и не совался... Там щас не больно-то сунешься...

— Ладно. Иди вниз, собирай людей. Я скоро буду.

Неизвестно, чем Гэндальф выдал свое присутствие — он стоял тихо, не шевелясь и почти не дыша, — но, то ли в комнату скользнул сквозняк из коридора, то ли у тех, кто находился внутри, слух оказался, как у сов — но один из сарумановых приспешников вдруг резко развернулся всем корпусом и, шагнув к двери, рывком распахнул её. Не успей Гэндальф вовремя отскочить, непременно получил бы тяжелой створой по лбу.

Страж был орком. И вовсе не морийским пещерным задохликом, а огромным черным уруком — страшным, вооруженным, облаченным в кожаное одеяние! В луче света Гэндальф отлично разглядел его клыкастую морду, цепкие зеленоватые глазки и когтистую руку, схватившуюся за меч...

— Да что тут происходит, в конце-то концов?!

Таиться больше не было смысла. Тем более что уруки — все трое сарумановых слуг были уруками! — разом яростно зарычали и похватались за мечи и кинжалы. Белый маг метнул на Гэндальфа быстрый взгляд; на мгновение в его глазах мелькнули досада и раздражение, но он тут же совладал с чувствами и поднял руку, призывая своих стражей к спокойствию:

— А ты ещё не всё услышал, Серый? На одной из шахт в горах случилась вспышка рудничного огня, своды обрушились. К сожалению, есть погибшие.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я! — в гневе вскричал Гэндальф.

— Зато ты ни шиша не понимаешь, о чём я́, — процедил Саруман. — И даже не хочешь понимать.

Некоторое время они пристально смотрели друг другу в глаза.

— Шаргах! — негромко сказал Саруман.

Урук, стоявший ближе всех к Гэндальфу, издал короткий рык и, вновь положив руку на эфес меча, шагнул вперед. За его спиной маячили ещё двое орков — широкоплечих, вооружённых, злобно ощерившихся... Жалея, что оставил посох в комнате, Гэндальф отступил, судорожно ища взглядом хоть какое-то оружие...

От Сарумана его мгновенное замешательство не укрылось.

— Не делай глупостей, не то будет хуже, — сказал он спокойно. — Возвращайся к себе, я приду и всё тебе объясню, как только выпадет свободная минута, сегодня, боюсь, их будет не особенно много. Шаргах, отведи гостя в его покои и проследи, чтобы он не нуждался ни в чем необходимом.

Шаргах коротко рыкнул и звякнул ножнами. Рожи у него и его соратников были решительные и свирепые, мечи — острые, а за их спинами маячил Белый маг с посохом в руке... Он вежливо, почти благожелательно улыбался Гэндальфу — но в глазах его стояла непроглядная Тьма.

Гэндальф не счел за лучшее спорить.

Что́ Саруман собирается ему объяснять?!

В объяснениях тут, кажется, уже совершенно не было ни малейшей необходимости. И так всё было понятно... Шахты, орки, рудничный огонь... А он, Гэндальф — беспомощный и презренный пленник, ибо ни чем иным, как пленом, пребывание под охраной в запертой комнате быть не могло. Его не связали и не посадили в подземелье под башней — и на том спасибо! — и даже не отобрали вещи, но поделать он сейчас всё равно ничего не мог — ни выйти из покоев, ни узнать, что происходит снаружи, ни даже посмотреть в окно. Вернее, смотреть можно было сколько угодно — только квадратики стекла в ячейках частого переплёта оказались такие толстые и мутные, что сквозь них невозможно было ничего увидеть.

Кто бы мог подумать, что Саруман — Саруман Белый! — так запросто предаст дело Света и обратится ко Злу! Да ещё так легко и подло заманит Гэндальфа в ловушку! Досадовать на собственную доверчивость и недальновидность было поистине мучительно, но ничего иного Гэндальфу отныне не оставалось... Ещё мучительнее было сидеть сложа руки, костеря и себя, и Сарумана последними словами — и, каминными щипцами выдернув из лавки неаккуратно торчащий гвоздь, волшебник убивал время тем, что пытался выцарапать этим гвоздем крохотные заклепки в деревянном оконном переплете. Он потратил на это занятие почти весь день, но в конце концов оно увенчалось успехом — Гэндальф сумел-таки отковырять замазку, вынуть из рамы одну из реек, пробиться к свету и одним глазком заглянуть в открывшуюся щель.

Всё, что ему удалось увидеть — это крохотный клочок пространства между подножием Ортханка и восточной стеной. Впрочем, этого было достаточно... Когда-то Ортханк окружали пышные сады и яркие цветники, аллеи плодовых деревьев и травяные лужайки — теперь от былого роскошного парка остались лишь небольшие островки деревьев и кустарников там и тут. Остальная земля была занята непонятными строениями из бруса и уродливого серого камня, над которыми кое-где торчали окутанные клубами белого пара трубы. Между домами тянулись мощеные дороги, по которым сновали крохотные фигурки (людей? орков?), кругом возвышались штабеля бревен и кучи угля. Слышались скрипы и стуки шестерен и загадочных механизмов, а над берегом Изена вращались огромные колеса, приводя в движение чудовищные коленчатые валы. Это был изуродованный, оскверненный Изенгард — точно язва, вскрывшаяся на теле Арды и вылившая на чистую цветущую землю отвратительный гной, — и видеть всё это было больно и страшно. Сердце у Гэндальфа заныло... Хотелось с чувством браниться и в бессильном гневе бить кулаками о стену. А ещё — сесть и раскурить трубочку, но за время пути запасы трубочного зелья у волшебника поистощились изрядно, а пополнить их было негде...

Саруман появился только к вечеру.

Вошел без предупреждения — твердым, стремительным шагом не терпящего лени и праздности человека, скользнул по Гэндальфу бесстрастным, ничего не выражающим взглядом. В руках Белого мага был посох — и прежде, чем дверь за ним закрылась, Гэндальф успел разглядеть за порогом смутные фигуры могучих сарумановых молодцев. Стража, чтоб их...

— Ну, — хрипло сказал Гэндальф вместо приветствия, — и что́ там... с твоей шахтой?

Саруман тоже не снизошел до светских учтивостей. Присел за столик возле окна и кивком указал Гэндальфу на соседнее кресло.

— Тебя что, это в самом деле интересует?

— Много погибших?

Саруман прислонил посох к стене, открыл сумочку, висевшую у пояса, и, к непомерному изумлению Гэндальфа, извлек оттуда небольшую резную коробочку — табакерку. Поставил её на столик, открыл — и ноздрей Гэндальфа коснулся знакомый ядреный дух «Старого Тоби». Трубочное зелье из Шира — здесь, в Изенгарде?.. Что́ это — тонкое издевательство, гнусный намёк или простое совпадение? Хотя теперь, пожалуй, понятно, откуда у Сарумана сведения о Шире и о Кольце — видимо, у него и среди хоббитов имеются ушлые пролазы и шпионы, докладывающие ему о перемещениях Гэндальфа Серого...

Белый маг вынул из коробочки щепотку табака на ногте, поднёс её к носу, резко вдохнул одной ноздрей. Закрыл глаза:

— Полдюжины погибших и десятка два раненых. Могло быть и хуже. С другой стороны, — отрывисто добавил он после небольшой паузы, — могло быть и куда лучше. Фаурух мог бы остаться жив, если бы не полагался на случай и проявил должную осторожность.

— Этот Фаурух, — спросил Гэндальф, — тоже орк? Которого ты пригрел в Изенгарде из чистого милосердия? Или из желания «провести любопытный опыт»?

Саруман пристально смотрел в стену, поверх плеча Гэндальфа — на какое-то мгновение волшебник даже испугался, что он заметил щель в оконном переплете, которую Гэндальф предусмотрительно заткнул хлебным мякишем. Но нет — взгляд Белого мага оставался рассеянным и отрешенным, он явно был погружен в собственные невесёлые мысли.

— Фаурух был толковым орком. Смыслил в грамоте и немного — в счёте, умел читать чертежи. Его ошибка была в том, что он не проверил вытяжные шахты... слишком мне доверял, был уверен, что крепь, возведенная по моим чертежам, выдержит любой подземный удар. Но крепь не выдержала... Я где-то ошибся в расчётах. Не принял во внимание напор рудничного духа. Вернее — то, насколько стремительно он может возрасти при быстром скоплении, и... — Он резко оборвал себя на полуслове, точно внезапно вспомнил, где — и перед кем — находится. Исподлобья взглянул на Гэндальфа. Добавил сухо, явно досадуя на собственную неуместную откровенность: — Впрочем, я пришёл говорить с тобой не об этом.

— А о чем нам с тобой вообще теперь говорить... друг мой? — Гэндальф горько усмехнулся. «Старый Тоби» дразнил его и искушал не хуже Кольца — и волшебнику стоило некоторых усилий сохранять вид равнодушный и скучающе-небрежный. Он тоже сел за стол напротив Сарумана, поставил посох к стене на расстоянии вытянутой руки. Пусть этот мерзавец издевается надо мной, сколько влезет, мрачно сказал он себе, Гэндальф Серый, знаете ли, тоже не лыком шит!

— Скажи: с каких пор Саруман Белый утратил мудрость, предал Орден Истари и Светлый Совет и обратился ко Злу? Я приехал к тебе, как к соратнику и старому другу, просить помощи и совета и... что я вижу? Былого Изенгарда больше нет... кругом орки, во́роны, злобные твари, железо и шахты, огонь и дым, шестерни и колеса... Во что превратился Изенгард? Где пруды и зелёные лужайки, где солнечные аллеи и цветущие сады? Все сгорели в одночасье? Или отправились в топку твоего безумия?

— Цветущие сады... — Саруман помолчал. Громким щелчком захлопнул табакерку и, повертев её в руках, спрятал в кожаную сумочку. — Цветущие сады были хороши, когда в Изенгард исправно тёк ручеек золота из Гондора, и крепость ни в чем не знала нужды. Но время идёт, Гондор слабеет под напором сил с Востока и Юга, и ему уже не до своих северных вотчин... С некоторых пор мне приходится самому думать о том, на какие средства содержать Изенгард и местный гарнизон. Заметь: ты ел на ужин мясо и хлеб с маслом, пил вино из серебряного кубка, сидел у горящего очага, читал книгу при свете бездымной свечи, лёг в тёплую постель на мягкую пуховую перину... Ты полагаешь, всё это падает в Изенгард с неба?

— Я так не полагаю, но... чем тебе помешали сады и цветники?

— Ничем. Сады и цветники хороши в качестве услады для глаз, но в насущном хозяйстве они бесполезны и занимают слишком много места. Когда-то давно я, помнится, пытался наладить торговлю с Роханом, продавать соседям фрукты, ягоды и что там ещё росло в твоих садах... Но Рохан не испытывает нужды в этих товарах, яблоки и груши там никого особо не впечатляют. Зато интересует другое — кузнечные и скобяные изделия, посуда, ткани, бумага, стекло, металлы, красители... Да, в Изенгарде есть ткацкие и бумажные мастерские, шахты, железоплавильни, кузни, очень удачно неподалеку в горах обнаружилась крупная рудная жила. Я привечаю в Ортханке умелых ремесленников, мастеровых и просто знающих людей из разных стран и земель — и это даёт свои плоды... Мы обуздали Изен, заставили работать воду и пар, выплавляем железо, делаем спирты и чернила, нашли надежный способ получения стекла... Ну что ж, ради всего этого пришлось пожертвовать большей частью садов и парков. Тем более для печей и плавилен нужно топливо.

— Страшно спросить, где ты его берёшь...

— Мы добываем уголь в горах, но пока не в очень больших количествах. И это, как видишь, бывает небезопасно.

— А когда угля не хватает... ты вырубаешь ближайший лес?

— Не более, чем другие. — Саруман поднял брови. — Люди Нуменора, помнится, когда-то свели для своих нужд обширные леса Энедвейта... Почему бы тебе не опечалиться для начала по этому поводу?

— Я печалюсь, — пробормотал Гэндальф, — но это дело давнее... А ты теперь, значит, взялся за Фангорн? Старик Древобород, полагаю, этому не слишком-то рад.

Белый маг презрительно скривил губы:

— По-твоему, меня сильно интересует мнение этого дремучего пня, веками не вылезающего из своей чащи?

Гэндальф возмутился:

— Этот «дремучий пень» — древнейшее существо Средиземья, видевшее чуть ли не зарю Арды!

— И это как-то отменяет то, что он — дремучий пень? — процедил Саруман. — Да ни в малейшей степени, смею тебя уверить.

— Ну, знаешь...

— Как давно ты с ним в последний раз разговаривал, с Древобородом-то? Двести лет назад? А я вынужден был чуть ли не каждый месяц ходить к нему на поклон... умасливать его для того, чтобы он позволял хотя бы приближаться к своему лесу... ждать по полдня, пока это древнее бревно вспомнит собственное имя и сообразит, кто я такой...

— А... орки? В Изенгарде полным-полно орков! «Приглядываешься к ним попристальнее», да?

— Да. Уже во многом пригляделся. Орки крепки, выносливы, неприхотливы и как рабочая сила обходятся куда дешевле людей. Они привыкли жить под землей, поэтому делают самую тяжёлую и грязную работу в копях и шахтах, и делают её хорошо. И не слишком стремятся вернуться в горы, потому что здесь, в Изенгарде, они всегда сыты, в тепле и безопасности... и могут не опасаться, что им или их детям прилетит стрела в спину от какого-нибудь представителя Свободных Народов. Более того — они приходят сюда целыми племенами, в количестве, даже куда большем необходимого. Я забочусь о том, чтобы жители Изенгарда ни в чем не испытывали недостатка, и орки платят мне за это сторицей.

Гэндальф сидел, едва веря своим ушам. Это было даже хуже, чем он ожидал. Саруман не просто отвернулся от Света — он погряз в болоте Тьмы с головой, и, что ужаснее всего, даже не пытался этого замечать...

— А крепостной гарнизон... тоже состоит из орков?

— По большей части. Есть и люди.

— Из Дунланда?

— Есть и из Рохана. Но да, в основном — из Дунланда. А это имеет какое-то значение? — Поставив локти на ручки кресла, Саруман сложил пальцы «домиком» и внимательно смотрел поверх них на Гэндальфа. — Люди Дунланда чем-то отличаются от людей Рохана? У них хвост, три глаза или рога во лбу?

Гэндальф не смутился:

— Дунлединги никогда не принадлежали к Свободным Народам. Они не ведут свой род от властителей Нуменора, не присягали на верность королям Гондора и не противостояли Злу на протяжении веков.

— Поэтому в глазах Свободных Народов всегда были презренными дикарями.

— Я этого не говорил.

— И не надо. Но смею заметить, что работают они ничуть не хуже рохиррим, да и спеси в них ровно столько же. У меня, знаешь ли, есть отличная возможность сравнить, потому что людей из Рохана в Изенгарде тоже хватает.

— Что ж, — сухо заметил Гэндальф, — среди представителей любых народов всегда находились негодяи и предатели.

— Хорошие люди — тоже, — невинно добавил Белый маг. — И даже странно, что ты, такой ярый поборник добра и света, первым делом прозреваешь повсюду негодяев и предателей.

Гэндальф скрипнул зубами:

— Я прозреваю предателей не «повсюду», а там, где они несомненно есть. И, как бы там ни было, всё это вряд ли может тебя оправдать.

Белый маг по-прежнему был невозмутим, как скала:

— Я не ищу у тебя ни оправданий, ни одобрения... ни даже особого понимания. Я просто объясняю происходящее. Впрочем, судя по твоей физиономии, даже это делаю зря... Что ж, то, что наша беседа окажется бесполезной и ни к чему не приведет, было, в сущности, ожидаемо с самого начала. Я этим не удивлён и не раздосадован... и даже, пожалуй, мог бы сказать, что расстроен нашими разногласиями и сожалею об этом.

— Но не скажешь?

— А это что-то изменит? — Саруман помолчал. Бросил на Гэндальфа странный испытующий взгляд, но тут же с едва уловимым вздохом прикрыл глаза: — Тем не менее я и в самом деле сожалею... отчасти.

— Неужели?

— И был бы рад, если бы мы действительно продолжили этот разговор как давние соратники и друзья, а не как пара упрямых псов, гавкающих друг на друга из-за глухой каменной стены.

— Да ты никак предлагаешь мне к тебе присоединиться? — Гэндальф хрипло расхохотался и сам испугался своего надтреснутого, нездорового смеха. — К чему? К твоему безрассудству? К «изучению» орков? К стремительному падению во Тьму? Когда-то я знавал другого Сарумана Белого — мудрого, прозорливого, чистого делами и помыслами, — а теперь... извини. Ты стал глуп и жалок в своей слепоте. Боюсь, нам с тобой отныне действительно не о чем говорить.

Белый маг смотрел мрачно. Лицо его по-прежнему было бесстрастно и бледно, лишь щеки слегка зарделись — видимо, слова Гэндальфа всё-таки задели его куда больше, чем он хотел это показать.

— Что ж, хорошо. — Голос его звучал ровно. — Слепцу ни к чему разговаривать с глухим. Закончим эту беседу, тем более что я, в отличие от тебя, не могу позволить себе тратить время на пустую болтовню. У меня был сегодня тяжёлый день, и завтра будет такой же. Поэтому, чтобы ты ни ныне, ни присно не докучал мне своим назойливым любопытством, ты останешься здесь, в этих покоях.

— Навсегда? — спросил Гэндальф сквозь зубы.

— До тех пор, пока я не сочту нужным тебя выпустить. И... ещё одно.

— Что?

Саруман резко поднялся.

— Отдай мне посох и меч. Пока ты находишься в Изенгарде, они тебе не понадобятся.

Ну, конечно, этого следовало ожидать... Гэндальф тоже медленно встал, выпрямился... Невольно смерил взглядом расстояние до двери, за которой осталась саруманова стража.

— Я теперь пленник?

Саруман коротко усмехнулся:

— Просто — дорогой гость, которого не хочется отпускать... Можешь воспринимать это так.

За окном отрывисто закаркал ворон — громко и резко, точно засмеялся. Гэндальф едва не вздрогнул. Внутри него как будто натянулась крепкая тетива...

— Зачем ты меня сюда вызвал? Чтобы узнать, где Кольцо? И... посадить меня в клетку?

— Да. Потому что ты слишком любишь совать нос туда, куда не следует, Гэндальф Серый. Разумеется, узнать имя Хранителя мне самому будет не сложно, и рано или поздно я это сделаю, но ты мог бы изрядно облегчить мне задачу.

Что ж, личина была окончательно сброшена, Белый маг сделал свой выбор и бесповоротно предался Злу. Подлец и негодяй. Для чего ему Кольцо? Чтобы попытаться подчинить его себе, использовать его Силу, свергнуть Саурона... и стать очередным Черным Владыкой? Или всё гораздо проще?

Гэндальф глубоко вздохнул. Отступил, стиснул в руке посох — судорожно и крепко, как ладонь давнего испытанного друга.

— Посох тебе придётся отнимать силой.

Саруман пожал плечами:

— Ты уверен, что действительно этого хочешь?

Взгляд его стал суровым и сосредоченным, длинные бледные пальцы впились в черную лакированную поверхность посоха, как птичьи когти. В навершии вспыхнул свет — жёлтый и пронзительный, будто кошачий глаз.

— Для чего тебе Кольцо? — негромко спросил Гэндальф. — Уж не для того ли, чтобы передать его Саурону и тем самым доказать ему твою собачью преданность?

Глаза Сарумана оставались холодными и непроглядными, как вода в глубоком колодце:

— Я не собираюсь никому передавать Кольцо. Я даже не собираюсь его использовать, если уж тебя так это пугает.

— Тогда зачем?..

— Чтобы понять. Изучать его. Хранить. Спрятать от Саурона, в конце концов — из подземельев Ортханка Саурону достать его будет куда сложнее, чем из рук глупого невысоклика из Шира.

— Изучать? Хранить?.. Ты точно сошёл с ума... Это игра с огнём!

Саруман и бровью не повел:

— Огня можно бояться — а можно научиться им владеть. Не забывай, что и я, и Саурон — ученики кузнеца Аулэ.

— Я и не забываю, — процедил Гэндальф. — В последние пару дней ты напоминаешь мне об этом каждое мгновение.

Саруман сделал вид, что пропустил шпильку мимо ушей:

— Рад, что тебя это так впечатляет. Тем не менее я хорошо знаю и Артано, и, гм, особенности его мастерства. Кольцо для меня — не таинственная неуправляемая стихия, как для всех вас, а вещь, подчиняющаяся вполне определённым магическим законам. Я представляю себе основу заключённых в него заклятий и общую суть его работы, но... мне необходимо выяснить кое-какие тонкости. Тогда, вероятно, я найду возможность обезвредить Кольцо наиболее простым и безопасным способом. Вот и всё.

Гэндальф покачал головой. Ему было и смешно, и горько одновременно:

— Нет. Ты лжешь, Саруман... в том числе и самому себе. А может, не лжешь, а просто отчаянно заблуждаешься, но сути дела это не меняет... Ты не разберешь Кольцо на составные части, как механизм из шестеренок — это невозможно! — ты не спрячешь его ни под землей, ни под водой. Из самых глубоких, самых потаенных подземельев Ортханка оно дотянется до тебя... — Он взглянул Белому магу в глаза. — Уже дотянулось. И, отрицая это, ты совершаешь ошибку... друг мой. Которая больше похожа на преступление.

— В ваших глазах, — отрезал Саруман. — Твоих и этих пусторечивых болтунов из Совета.

— Для тебя этого мало? По-твоему, ты идёшь верным путем?

— Как бы там ни было, я иду, — помолчав, сказал Белый маг. — Или пытаюсь идти... а не топчусь на месте, в отличие от вас, страшась будущего, оплакивая настоящее и постоянно оглядываясь назад. Ты ведь сам знаешь: магия в этом мире не вечна, Серый... Эльфы мало-помалу переселяются за Море, а вместе с ними Средиземье покидает и то, что мы называем «волшебством». И, если уничтожить Единое Кольцо, как ты этого хочешь, истечение магии ускорится многократно, а мы пока к этому не готовы...

— А ты, значит, намерен подготовиться?

Саруман внимательно смотрел на него.

— Да, намерен, если угодно. Будущее этого мира не за эльфами, не за магами — за людьми, Гэндальф. А у них магии нет. Поэтому им нужны будут «железо и огонь», «шестерни и колёса», а также знания и умения со всем этим обращаться, как ни прискорбно для тебя сейчас это осознавать.

— Будущее — за людьми? — прохрипел Гэндальф. — И за... орками, надо полагать?

Саруман качнул головой:

— Нет. Орки тоже творения магии, пусть и темной, и со временем уйдут из Средиземья так же, как и эльфы... или смешаются с людьми, в конце-то концов. Но здесь и сейчас нам от их существования никуда не деться, так что, как по мне, пусть они лучше служат нам, чем Саурону. И до тех пор, пока эта невероятно сложная мысль не станет для тебя простой и привычной, ты останешься здесь. — Он требовательно протянул руку: — Посох!

Наверно, ещё можно было сопротивляться... Попытаться нанести удар, отбросить Белого мага с дороги, прорваться к двери... Но Гэндальф не успел ответить: мягкая, но неумолимая сила ударила его в грудь, сбила с ног, отшвырнула к стене; посох вырвался из его руки и упал в ладонь Сарумана.

Все было кончено. Гэндальф был обезоружен, повержен, распластан у ног врага, как раздавленная медуза... Белый маг молча повернулся и вышел из комнаты, — и дверь за ним со стуком закрылась.

Потянулись долгие дни плена — унылые, однообразные, одинаковые, точно горошины из одного стручка.

Время, лишенное событий, растягивалось в бесконечную паутину, дни слипались в тяжелый бесформенный ком мокрой глины. Гэндальфа не истязали, не допрашивали, не морили голодом — про него вообще как будто забыли... Его даже толком не обыскали, не отобрали ни сумку, ни прочее барахлишко: то ли Саруман не хотел пасть в глазах былого соратника до совсем уж беспросветных глубин, то ли искренне полагал, что, кроме меча и посоха, ничего более ценного у пленника быть не может. Как бы там ни было, но Нарья, Кольцо Огня, зашитое в складку рубахи, осталось у Гэндальфа — правда, по совести говоря, помочь волшебнику оно ничем не могло, разве что позволяло окончательно не пасть духом... Он оказался в Изенгарде десятого июля, и, чтобы не терять счёт течению времени, отмечал дни в самодельном календаре — и чернильных крестиков на бумаге становилось все больше и больше: кончился июль, миновал август, наступила осень, а конца и краю постылому заточению не было и не предвиделось...

Больше всего убивала неизвестность.

Ярость, горечь, досада, отравлявшие Гэндальфу жизнь в первые дни плена, мало-помалу сменились на тоску и мучительную тревогу. Что происходит там, во внешнем мире, за пределами сокрытого в уединенной долине Круга Изенгарда? Мысли о Кольце, о Шире, о Фродо не давали волшебнику покоя ни днем, ни ночью, грызли и грызли беспрестанно, как свора голодных псов. Если трактирщик из Бри выполнил обещание, данное Гэндальфу, и отправил письмо, адресованное Бэггинсу, в конце июня, Фродо должен быть уже в Ривенделле, под защитой эльфов. Но что предпримет Элронд, поняв, какое Кольцо хранит при себе маленький хоббит? Разумеется, решит тотчас же созвать Светлый Совет и первым делом отправит весть Саруману...

Да и самому Белому магу ничто не мешает послать в Ривенделл встревоженное письмо. «Дражайший мой господин Элронд! Спешу сообщить вести чрезвычайной важности. В День Середины Лета Девять всадников пересекли реку Изен, они ищут Единое и держат путь к северу, в Шир. Это подтверждает сведения, которые я уже имею из первых рук: Кольцо Власти, увы, не сгинуло в речной пучине — оно в Шире, у полуросликов, и нам жизненно необходимо опередить назгулов и укрыть его в более надежном и безопасном месте. Немедленно вышли в Шир отряд самых надёжных и опытных следопытов для поисков Кольца и его хранителя. Насущные дела пока удерживают меня в Изенгарде, но, как только Единое будет обнаружено, я непременно изыщу возможность приехать в Ривенделл как можно скорее. Твой Саруман...»

Несомненно, Белый маг так и сделал — и теперь только и ждёт, когда Кольцо принесут ему на блюдечке. Получил ли он приглашение на Совет? Может, он уже уехал, уже на пути в Ривенделл, может, Кольцо уже в его руках?! Саруману доверяют, не подозревают о его предательстве, и он с лёгкостью сумеет убедить всех отдать Кольцо ему для хранения или уничтожения, неважно... А он, Гэндальф, ничем не сможет этому помешать. На Совете о нем если и вспомнят, то явно нехорошими словами — дескать, Серый опять пропал в самый нужный момент и шляется неизвестно где... И никто, никто не заподозрит, что он пал жертвой предательства, заперт в плену и нуждается в помощи. Никто не догадается о том, что́ происходит на самом деле! О, нет, нет! Надо вырваться отсюда, сбежать, исчезнуть, как можно скорее, любой ценой! Но как... как?!

Гэндальф не знал — и не видел путей к спасению. Все складывалось скверно и неудачно, хуже некуда...

Саруман больше не баловал Гэндальфа визитами. Изо всех обитателей башни волшебник видел только Ургыша, который неизменно появлялся утром и вечером — приносил еду, воду, мыло, свечи, чистое бельё и прочие необходимые вещи, иногда — книги из обширной сарумановой библиотеки. В остальное время Гэндальф был предоставлен самому себе. В сущности, это было даже хорошо — никто не мешал волшебнику строить планы побега, а также методично выцарапывать рейки из оконного переплета; в результате своей разрушительной деятельности Гэндальф сумел вынуть из ячейки одно из квадратных стеклышек и получил возможность осмотреть местность более внимательно. Правда, увиденное его не обрадовало и не воодушевило... Кое-где клочки былых роскошных садов действительно сохранились — в виде небольших куп деревьев там и сям и полудюжины аккуратных, замурованных в каменные парапеты прудов, — но остальная земля выглядела удручающе бесплодной и оскверненной. Помимо дымящихся труб, деревянных строений и вращающихся колёс на берегу Изена Гэндальф теперь мог разглядеть и краешек плаца у северной стены, на котором порой строились шеренги воинов — то ли людей, то ли уруков, Гэндальф не видел на таком расстоянии, но склонялся к мысли, что в большинстве своём это были орки: уж больно раскатистым рыком они временами рявкали во всю глотку и слишком приметное звериное проворство сквозило в их угловатых фигурах и в не по-человечески быстрых, резких движениях.

Что ж, мерзавец Саруман действительно воздвиг в Изенгарде и вокруг него множество шахт, цехов и мастерских, только помимо этого собирал, обучал и вооружал настоящую армию, расквартированную в казармах внутри изенгардских стен. О чем, конечно, предпочёл Гэндальфу умолчать — не хотел признавать, что на трех квадратных милях Изенгарда пытается построить уменьшенную копию Мордора, цитадели Зла? Неужели он всерьёз верит в орочью «полезность» и преданность и задался целью создать даже не войско, а целую отдельную вотчину, населенную не столько людьми, сколько этими погаными искаженными тварями? «Будущее за людьми, но от орков нам пока никуда не деться...» Жалкий безумец!

Гэндальф не знал, смеяться ему над сарумановыми планами или плакать. Больше хотелось плакать...

Давило одиночество. Ургышу, видимо, было запрещено разговаривать с пленником, да Гэндальф и не горел желанием вступать с ним в беседы. Больше в темницу волшебника не заглядывала ни одна живая душа, ни мыши, ни во́роны, ни даже мухи; лишь как-то в сумерках в конце августа в щелку в окне залетел ночной мотылёк. Опустился на подставленную ладонь Гэндальфа, пошевелил усиками, сложил и вновь закрыл серые крылышки...

— Лети к Радагасту, дружище, — с горькой усмешкой сказал ему Гэндальф, — и поведай ему, что Саруман предал дело Света, а я, старый дурень, сижу запертым в Ортханке. Пусть Радагаст узнает об этом и передаст остальным.

Он отпустил мотылька в отверстие в окне и вновь вставил стекло на место. Разумеется, он ни на миг не верил в то, что мотылёк доберётся до Радагаста и вообще вылетит за пределы Изенгарда, а не попадёт в клювик ночной птице или не будет прихлопнут кем-нибудь из орков, — но отчаянная попытка дотянуться вестью хоть до кого-то вне холодных изенгардских стен грела ему душу...

* * *

Спасение пришло неожиданно.

Днем восемнадцатого сентября Гэндальф прилёг вздремнуть после обеда — но его тут же поднял на ноги жуткий грохот... Сильнейший удар потряс башню — она содрогнулась от подвалов до вершины, с потолка посыпалась пыль; подсвечник, стоявший на столе, упал, и свечи, вылетев из него, покатились по полу... Кто-то жутко, душераздирающе закричал. За дверью раздались хриплые вопли, топот, взволнованные голоса, отрывистый орочий рык...

Гэндальф вскочил. Что произошло?

И тут же почувствовал запах дыма и гари. Совсем рядом что-то горело...

Видимо, удар грянул в алхимической лаборатории, которая находилась достаточно близко от обиталища Гэндальфа, ярусом ниже и чуть правее. Волшебник бросился к окну, чтобы тут же увидеть поднимавшиеся к небу черные клубы дыма. Пожар... Интересно, в Ортханке ли Саруман? Был ли он в момент удара в лаборатории, или неприятность случилась в его отсутствие? Вот они — последствия пагубного увлечения всяческой машинерией! Впрочем, Гэндальф был далёк от намерения злорадствовать; но, если Саруман погиб или был ранен, то в Ортханке сейчас поднимется паника и неразбериха, и у волшебника, пожалуй, все-таки появится шанс сбежать...

Клубы дыма как будто стали светлее и реже, и Гэндальф судорожно сжал в кулаке Кольцо Огня. Пламя не должно было погаснуть! По крайней мере, не сейчас! «Наур! — лихорадочно шептал волшебник, и Кольцо Огня как будто отзывалось на его отчаянные призывы, теплея в руке. — Наур! Гори!» Неизвестно, было то действием неведомой магии Кольца, или огонь сам по себе разгорелся вновь — но дым опять повалил сильнее: пожар явно не желал так бесславно угасать, и затушить его оркам и прочим сарумановым прихвостням пока не удавалось.

Комнату медленно, но верно заволакивало дымом — настолько, что становилось трудно дышать. Интересно, кто-нибудь вспомнит о его, Гэндальфа, существовании, или на него всем, кроме Сарумана, в сущности, наплевать? Волшебник надел Нарья на палец, взял каминные щипцы — единственное, что могло более-менее сойти за оружие — и спрятал их в рукаве. Припав ухом к двери, он настороженно прислушивался к происходящему в коридоре: вот мимо протопали тяжёлые сапоги орков... вот загремели ведра... вот раздались чьи-то лёгкие, чуть прихрамывающие шаги, остановившиеся совсем рядом... Ургыш? Ну-ну. Значит, Гэндальф был все-таки слишком ценным пленником, чтобы его не попытались вытащить из задымленной комнаты.

За дверью кто-то кашлял, сипел и тяжело дышал — помимо Ургыша, там были ещё по меньшей мере двое орков. Ладно, щас посмотрим, кто кого...

— Эй! Волшебник! — прорычали за дверью. — Жив, что ли?

Дым колыхался в комнате плотной серой завесой, в горле першило, глаза начали слезиться, в груди стоял горький колючий ком. Нащупывая спрятанные в широком рукаве хламиды каминные щипцы, волшебник тяжело привалился к двери плечом. С силой растер кулаком глаза до болезненной красноты.

— Жив, — отозвался он слабым голосом, отчаянно кашляя и хрипя. — Пока...

За дверью приглушенно ругнулись. Стукнул засов, в замке загремели ключи. Дверь распахнулась, впустив волну едкого дыма, в котором маячили три фигуры: Ургыш и два здоровенных урука в покрытых сажей и копотью кожаных гамбезонах. Без шлемов, только с мокрыми повязками на клыкастых рожах.

— Ну-ка двигай сюда, быстро! Вниз надо, вниз... подальше от огня... Бери его под руку, Горг!

Гэндальф шагнул вперед. Изображая полуобморочную слабость, пошатнулся и грузно осел на пол, увлекая за собой ближайшего орка, наклонившегося, чтобы его подхватить. Второй урук — Горг? — подскочил и тоже нагнулся, хватая Гэндальфа за плечо:

— Вставай, старый хрыч!

Гэндальф только этого и ждал. Рука его коротко и стремительно взметнулась вверх — и каминные щипцы с силой припечатали Горга в лоб. Тот, не ожидавший нападения, охнул и повалился на бок — он был не убит, только оглушен, но всё-таки на несколько мгновений выбыл из игры. Позади, за его спиной, пронзительно завизжал Ургыш. Гэндальф изо всех сил вцепился в кожаное одеяние другого урука и рванул его на себя, надеясь свалить орка с ног. Урук рухнул на одно колено, но, прежде чем волшебник успел подняться, увесистый кулак орка прилетел ему в подбородок, и мир вокруг сделал отчаянный кульбит. Цепкая лапища урука ухватила Гэндальфа за ногу и рывком опрокинула на пол. Гэндальф упал, стены и потолок поменялись местами, перед глазами все перевернулось и поплыло... волшебник барахтался на полу, а урук с рычанием поднимался на ноги, едва различимый в клубах серого дыма... все пропало, пропало, мелькнуло у мага в голове... если бы у меня был посох...

В отчаянии он прибег к последнему средству.

Кольцо Нарья отозвалось на призыв мгновенно; всю свою волю и остаток сил сосредоточил Гэндальф в этом призыве, вложил в тонкий, напитанный магией ободок — и рубин, вделанный в оправу из червонного золота, тотчас вспыхнул ярким пламенно-алым светом. Ослепительный всполох ударил орков по глазам, и они, все трое, с криками отшатнулись, корчась на полу, закрывая рожи руками; Гэндальф вскочил и, не дожидаясь, пока его враги проморгаются и придут в себя, бросился прочь. Несколько бесценных мгновений ему удалось выиграть...

Посох. Надо найти посох. Тогда он не будет настолько уязвим и беспомощен...

Темный коридор был похож на закоулок Удуна. Снизу что-то трещало и ломалось, вверх вдоль стен летели облачка пепла и тянуло едким угаром. Кто-то, хрипло дыша, бежал следом за волшебником, крича что-то невнятное — то ли угрозы, то ли предостережения, — но Гэндальф не слушал; он выскочил на лестницу, петляющую внутри стен башни. Внизу был огонь, там кричали и суетились орки, таскали воду и мешки с песком; балясины перил не горели, но мягко дымились, с них капала вода, и дым тянулся вверх, к вершине башни, втягиваясь в каменное нутро Ортханка, точно в огромную трубу.

Посох. Меч. Где они?

Прорываться вниз сквозь дым, огонь и полчища распаленных орков казалось безумием; Гэндальф поспешил по галерее вдоль стены башни — насколько он помнил по своим прошлым посещениям Ортханка, с противоположной стороны должна быть другая лестница, ведущая вниз. Покои Сарумана — чуть выше, в другой галерее... Вот и знакомая дверь... Его, Гэндальфа, меч и посох наверняка за ней, в комнате, где же им ещё быть?! Дверь была заперта простеньким заклятием «от лишних глаз», но, как известно, открыть заговоренную дверь нельзя, а выломать — можно; «Наур!» — прошептал Гэндальф и поднёс к замкý Кольцо Огня. И, как и прежде, оно тут же откликнулось на отчаянный зов; наполненный силой и волей волшебника, рубин приглушенно вспыхнул — и саруманово заклятие рассыпалось пеплом.

Гэндальф вбежал внутрь. Комната была точно такая же, как и каморка Гэндальфа, с такой же невзрачной, почти аскетичной обстановкой: лавка, шкаф, пара креслиц, стол возле окна, заваленный какими-то свитками, записями и чертежами, — волшебнику некогда было к ним приглядываться. Он тут же — слава Эрý! — заметил свой посох: тот стоял в углу, прислонённый к книжному шкафу, и сердце Серого мага ёкнуло от радости и облегчения. Он сделал два шага, и его пальцы сомкнулись на поверхности старого дерева, знакомой до мельчайшей трещинки, до гладкости отполированной его, Гэндальфа, обветренными ладонями, такой узнаваемой и почти родной...

Меч был тут же, в шкафу за стеклом.

Гэндальф вышиб стекло посохом — оно рассыпалось градом осколков, — и надел перевязь. Прежде, чем выйти из комнаты, прислушался, стоя у порога, но за дверью, в коридоре, все было тихо: видимо, большинство орков были заняты на пожаре, а Ургышу и тем двум урукам и в голову не могло прийти, что пленник вдруг решит заявиться в саруманову берлогу. Что ж, прекрасно. Теперь — бесшумно выскользнуть из комнаты, прокрасться по коридору, добежать до лестницы и вниз, вниз... На галерее, кажется, никого не было; сарумановы прихвостни толкались и суетились с другой стороны, там, где находилась лаборатория. Дым всё ещё окутывал внутреннее пространство башни, но значительно поредел: видимо, пламя наконец удалось затушить. Ладно, ещё немного, за поворот галереи — и Гэндальф окажется у лестницы, ведущей к залам нижнего яруса...

Он завернул за угол — и тут же отскочил назад, спрятался за каменным выступом, прижавшись к стене.

Не заметить мелькнувшее в дымной полутьме белое, хоть и перепачканное сажей одеяние Сарумана было невозможно.

Белый маг здесь! Не уехал, не отправился в Ривенделл за Кольцом. Интересно, почему? Значит, Совет не состоялся? Или Сарумана на него не позвали? Или — что?.. Что́ произошло за это время там, на севере, в далеком Шире, что́ происходит там прямо сейчас? Где Фродо, что с ним?! Где, у кого Кольцо? Вопросов было много, важных, волнующих, и Гэндальф дорого бы дал за то, чтобы вырваться из плена и получить ответы хотя бы на некоторые из них...

Но путь ему и в прямом, и в переносном смысле преграждал Саруман. Белый маг стоял на верхней площадке лестницы, спиной к Гэндальфу, с посохом в руке — и взволнованно наблюдал за суетой на галерее у противоположной стены, где хлопотали его слуги, устраняя последствия пожара. Он был совсем близко от Гэндальфа, буквально на расстоянии вытянутой руки, но, видимо, о присутствии собрата не подозревал — всё его внимание поглощала кипучая орочья деятельность возле лаборатории. Увы, лестница была узка, и пройти незамеченным мимо Сарумана не представлялось возможным; надо было как-то его обезвредить, причём быстро и решительно, пока проход внизу ещё оставался свободным. Едва дыша, Гэндальф сжал в руке посох; тут даже не нужно было прибегать к магии или бросаться заклинаниями — достаточно было выйти из-за угла и ударить старого негодяя посохом по затылку.

Гэндальф так и сделал. Речь шла о жизни и смерти, о Фродо и Кольце, о спасении всего Средиземья — некогда было колебаться и сомневаться, думать об этичности поступков по отношению к бывшему собрату, превратившемуся в тюремщика. Увы, в последний миг Саруман, видимо, услышал шорох за спиной и резко обернулся, и удар Гэндальфа не достиг цели — Белый маг успел увернуться, хоть и не слишком удачно: крепко получив дубинкой в висок, он покачнулся, навалился боком на перила и тяжело, со стоном осел на пол. Но, ослепленный болью и внезапностью нападения, все же выпустил из рук посох, который, отлетев к лестнице, живо заскользил вниз по ступеням.

Ну, хоть что-то! Гэндальф стиснул зубы; занося посох для повторного удара, он шагнул вперед — и...

— Шарки-и-и! — пронзительно заверещал кто-то. — Береги-и-ись!

Это был Ургыш. Он, видимо, тоже разыскивал Сарумана, чтобы доложить о побеге пленника — и нашёл в самый неподходящий для Гэндальфа момент. Темной стремительной тушкой он выскочил из бокового коридора — и, издавая оглушительные вопли и визги, повис на руке Гэндальфа, впиваясь в неё клыками и когтями, точно разъяренный кот, пытаясь повалить волшебника на пол и вырвать у него из рук посох.

Саруман медленно поднял голову. Он был оглушен, но сознания не потерял — и, приходя в себя, вот-вот мог собраться с силами...

Гэндальф пошатнулся от неожиданности. Ургыш был цепок, как репей, но увечен и оттого не слишком силен — Гэндальф легко стряхнул его и отшвырнул в сторону. Ургыш ударился всем телом о стену и рухнул возле неё, продолжая вопить и визжать; кажется, он подвернул свою калечную ногу и не мог встать, но, если бы ему это удалось, он, несомненно, бросился бы на Гэндальфа снова, точно бешеный пес. Вопли его разносились по всей башне, как пронзительный глас сигнального рожка, не услышать их было невозможно, и там, внизу, уже поднялся переполох — раздались яростные возгласы, рычание, топот ног, откуда-то прилетела горящая деревяшка — Гэндальф едва успел увернуться. Вне себя от досады и отчаяния — всё, всё пошло прахом! — он ударил Ургыша посохом по клыкастой морде, чтобы заставить его наконец заткнуться и замолчать — ударил яростно, изо всех сил. Раздался хруст костей; голова орка мотнулась на тонкой шее, тельце дрогнуло и обмякло, мешком свалилось на пол, по гранитным плитам потекла струйка темной крови.

— Ургыш! — прохрипел Саруман. Взор его наконец прояснился; он поднялся, хватаясь обеими руками за перила, выпрямился, взглянул на Гэндальфа — и волшебнику стало по-настоящему страшно: лицо Сарумана было белым, как мел — то ли от удара, то ли от подсердечного, едва сдерживаемого бешенства:

— Ты убил его, тварь. За что? За что?! Насаждаешь свет мудрости и добра во тьме, да?

Гэндальф взмахнул посохом, призывая Силу. Саруман отшвырнул его к стене вихрем воздуха и, пошатываясь, шагнул вперед — но на мгновение замер над телом орка, глядя на его разбитое, окровавленное лицо со стекленеющими глазами. Потом наклонился и накрыл его голову краем тёмного одеяния.

От удара о стену у Гэндальфа перехватило дыхание... Он тут же отогнал слабость и вскочил на ноги, но было уже поздно... Всё изменилось. Снизу, справа, слева уже подбегали, привлеченные шумом и воплями Ургыша, сарумановы уруки, горланя и улюлюкая; из темноты полетели стрелы, но Белый маг вскинул руку — и поток стрел разом иссяк. Впрочем, это Гэндальфу вряд ли могло помочь, расклад сил поменялся явно не в его пользу. Ждать пощады от орков и Сарумана не приходилось; путь вниз был перекрыт, там копились и оттуда спешили недруги, поэтому волшебник повернулся и бросился бежать в единственном доступном ему направлении — вверх по лестнице.

Он ни на что особо не рассчитывал, глупо было на что-то рассчитывать; здесь, в башне, он был в ловушке, оставалось только пробиваться наверх, на крышу, и спрыгнуть оттуда вниз — в конце концов, это все равно было лучше, чем тупо и бесславно сидеть в ортханском подземелье: на уютные покои с окнами, камином и удобной постелью ему, конечно, теперь надеяться не приходилось. Он бежал, расшвыривая попадающихся на пути сарумановых приспешников: орков, людей, каких-то разбегающихся по углам визжащих от ужаса служанок — и знал, что по пятам его преследуют разъяренные уруки, за которыми, прихрамывая, поспешает не менее разъяренный Саруман. Спасения не было — его гнали и гнали, как затравленного оленя; Гэндальф взбежал по последней дюжине ступеней, распахнул дверь, ведущую на вершину башни, выскочил на площадку, с которой Белый маг наблюдал за звездами...

Он успел захлопнуть дверь до того, как его настигла погоня. Заложил её засовом и тяжело привалился к ней спиной, чтобы отдышаться...

Вот и всё. Вот и всё.

Дверь была крепкая, засов — прочный, железный, и на какое-то время всё это должно было погоню задержать. На какое — час, два? Сутки? А потом? Гэндальф судорожно огляделся. Здесь, на вершине Ортханка, было холодно и пусто, мрачно завывал ветер. С каменных рогов башни с хриплыми воплями поднялась стая сарумановых воронов и закружилась, крича, над головой Гэндальфа, будто над причудливым изваянием на погосте.

Дверь содрогнулась от удара, и Гэндальф невольно отступил... Ничего, какое-то время засов выдержит...

— Ургыш мёртв, — сказал из-за двери голос Сарумана: так спокойно и невыразительно, что у Гэндальфа похолодело под рёбрами. — Ты убил его. Зачем? Он был беспомощен и не мог на тебя напасть. У него даже не было оружия.

Во́роны, кружившие вокруг башни, наконец убрались прочь; наступила жуткая, нарушаемая лишь беспечным посвистом ветра тишина. От высоты, простора и близости огромного бездонного неба захватывало дух; над западными горами висело красноватое предзакатное солнце, на востоке, над вершиной Метхедраса, парил силуэт какой-то огромной птицы...

— Он... представлял угрозу, — хрипло произнес Гэндальф, хотя, наверное, правильнее было бы вовсе не отвечать. — Мне нужно было заставить его умолкнуть.

— Нет. Ты просто хотел его убить. Как крысу.

— Не хотел! Я только... не рассчитал силу удара. Кто знал, что твой Ургыш такой хлипкий!

«Я что, оправдываюсь за то, что убил орка? — спросил он себя. — Орка?»

Белый маг как будто прочитал его мысли:

— Да ты никак пытаешься оправдаться? — Он негромко засмеялся, и от этого смеха мороз продрал Гэндальфа по коже: столько в нем звучало сдержанной горечи пополам с язвительным торжеством. — Надо же. Неужто тебя наконец взяли сомнения в твоей непогрешимости? И в тебе даже проснулось что-то похожее на совесть?

«Нет, не проснулось». «Да, проснулось». Что́ тут можно было ответить? Гэндальф мысленно застонал. Говорить с Саруманом всегда было делом не из легких.

— Не тебе взывать к чести и совести, Саруман, ибо сам ты давно лишился и того, и другого, — сухо сказал он в ответ: ничего более умного ему в голову не приходило. — Ты сделал этого несчастного Ургыша своим орудием и подопытной крысой, а я сломал это орудие и тем самым нарушил твой неуместный опыт. И теперь ты горюешь только об этом, вот и всё.

— Вряд ли ты можешь даже представить себе то, о чем я горюю, Гэндальф. И ты забыл добавить, что было весьма недальновидно доверять этим поганым тварям и вообще ждать от них преданности или признательности.

Гэндальф молчал. Он был не в настроении пускаться сейчас в долгие бесплодные споры.

За дверью слышались грубые орочьи голоса — видимо, кто-то из уруков предлагал притащить таран или поджечь дверь... Саруман ответил:

— Нет. Не нужно. Я не могу и не хочу его сейчас видеть. Пусть посидит там немного, померзнет и поголодает — потом, глядишь, запоёт по-другому. Путь оттуда все равно только один... Слышишь, Серый? Дверь будет заперта засовами и заклятием посильнее, чем то, которое было в моих покоях, никакое Кольцо Нарья не поможет тебе его снять. Охолонешь через пару дней, тогда и поговорим... друг мой.

Он вновь негромко рассмеялся, потом, видимо, отдал своим прихвостням какое-то приказание. Старый мерзавец! Гэндальф отчаянно прислушивался, но за дверью больше не было никакого движения: голоса отдалились и стихли, не доносилось ни шагов, ни скрипа, ни скрежета уродливых сарумановых механизмов — совершенно ничего. Гэндальф был предоставлен самому себе.

И что теперь?

Ледяной ветер, свирепствующий на такой немыслимой высоте, пронзительно завывал меж каменных рогов, бормотал в навершии посоха, рвал бороду волшебника и его одеяние, обнимал с головы до ног, пробирая холодом до костей. Гэндальф подошёл к краю площадки, заглянул вниз, в открывшуюся перед ним головокружительную пятисотфутовую пропасть. Там, на далекой, недосягаемой земле, бегали крохотные, как муравьи, почти неразличимые фигурки орков, вращались колеса на берегу Изена, над крышами и куполами строений поднимались струи пара, из окон лаборатории ещё тянуло гарью и бледным серым дымком. Один шаг — и...

Орки не забывают зла, это верно... Но и добра они не забывают тоже.

Этот дурной калечный Ургыш бросился защищать Сарумана от противника, с которым явно не мог справиться — бросился без оглядки, не раздумывая, как верный пес. Что́ это было — желание выслужиться перед своим повелителем? Внушенный Белым магом страх перед неминуемым наказанием? Взращенная Саруманом собачья преданность? Или — что?..

Нельзя об этом думать, сказал себе Гэндальф. Нельзя. Иначе этак можно додуматься до чего угодно. Этот орк обезумел от страха и набросился на врага, ведомый мутной сарумановой магией — вот и всё. Точка.

Он вздохнул.

Птица, неторопливо парившая над склоном Метхедраса, меж тем приблизилась с громким знакомым клекотом — и Гэндальф, приглядевшись, вдруг понял, что это Гваихир, Владыка Ветров, исполинский орел Манвэ. Не может быть! Откуда он здесь? Оказался случайно, прилетел из чистого любопытства или... по чьей-то просьбе? Неужели тот крохотный невзрачный мотылёк все-таки добрался до Радагаста?! Силы небесные!

Гэндальф с трудом мог этому поверить. Но это было — так.

— Друг мой... — прошептал он. — Друг!

В груди его потеплело, горло сжалось. Глаза защипало — то ли от ветра, то ли от охватившей всё его существо невыразимой пьянящей радости. Он был не забыт, не брошен — он был не один, и спасение приближалось с каждым мгновением...

Великий орел налетел — огромный, как дом, сильный, несокрушимый; движение воздуха, поднятое взмахом его крыльев, едва не сбило Гэндальфа с ног. Гваихир не тратил время ни на приветствие, ни на прочие слова; его могучие лапы, каждая размером с молодое деревце, обхватили волшебника за плечи и спину, когти больно впились в кожу сквозь ткань плаща, но всё это была ерунда, такая ерунда!.. Прощай, Изенгард! Сильным рывком орел оторвал Гэндальфа от камня, и башня ушла из-под ног, превратившись в острый чёрный шпиль, торчащий из дымящейся чаши. Мир завертелся, съежился, с заполошным граем метнулась прочь парочка перепуганных воронов. От стремительного полёта у Гэндальфа перехватило дыхание, но он все же не мог удержаться от того, чтобы не бросить последний взгляд на удаляющуюся твердыню — и на миг ему показалось, будто на балконе у одной из нижних галерей, у перил, мелькнула одинокая белая фигура, провожавшая взглядом гиганского улетающего орла. Саруман не кричал, не бранился, не призывал верных слуг, видимо, признавая тщету погони, просто стоял и смотрел Гэндальфу вслед — долго, молча и неподвижно, и на таком расстоянии не видно было его лица.

Хотя, возможно, всё это Гэндальфу и впрямь просто показалось. Он не стал приглядываться. Не хотел.

Ещё через несколько мгновений Изенгард остался далеко внизу — и исчез из виду за крутым склоном Метхедраса.